Лаоцзы говорит о милосердии и справедливости

 

Конфуций встретился с Лаоцзы и заговорил о милосердии и справедливости.

– Если, просеивая мякину, засоришь глаза, – сказал Лаоцзы, – то небо и земля, все четыре стороны света поменяются местами. Если искусают комары и москиты, не заснешь всю ночь. Но нет смуты большей, чем печаль о милосердии и справедливости, – она возмущает мое сердце. Если бы вы старались, чтобы поднебесная не утратила своей простоты, вы бы двигались, Подражая ветру, останавливались, возвращаясь к природным свойствам. К чему же столь рьяно, будто в поисках потерянного сына, бьете во все неподвижные и переносные барабаны?

Ведь лебедь бел не оттого, что каждый день купается, а ворона черна не оттого, что каждый день чернится. Простота белого и черного не стоит того, чтобы о ней спорить, красота имени и славы не стоит того, чтобы ее увеличивать. Когда источник высыхает, рыбы, поддерживая одна другую, собираются на мели и стараются дать друг другу влагу дыханием, слюной. Но лучше им забыть друг о друге в просторах рек и озер.

 

ЛАОЦЗЫ ГОВОРИТ О СТРАНСТВИИ

 

Конфуций увиделся с Лаоцзы. Тот только что вымылся и, распустив волосы, сушил их, недвижимый, будто не человек. Конфуций подождал удобного момента и вскоре, когда Лаоцзы его заметил, сказал:

– Не ослеплен ли я? Верить ли глазам? Только что Вы, Преждерожденный, своей телесной формой походили на сухое дерево, будто оставили все вещи, покинули людей и возвысились, как единственный.

– Я странствовал сердцем в первоначале вещей, – ответил Лаоцзы.

– Что это означает? – спросил Конфуций.

– Сердце утомилось, не могу познавать, уста сомкнулись, не могу говорить. Но попытаюсь поведать тебе об этом сейчас. В крайнем пределе холод замораживает, в крайнем пределе жар обжигает. Холод уходит в небо, жар движется на землю. Обе силы, взаимно проникая друг в друга, соединяются, и все вещи рождаются.

Нечто создало этот порядок, но никто не видел его телесной формы. Уменьшение и увеличение, наполнение и опустошение, жар и холод, изменения солнца и луны, – каждый день что‑то совершается, но результаты этого незаметны. В жизни существует зарождение, в смерти существует возвращение, начала и концы друг другу противоположны, но не имеют начала, и когда им придет конец – неведомо. Если это не так, то кто же всему этому явился предком, истоком?

– Разрешите спросить, что означает такое странствие? – задал вопрос Конфуций.

– Обрести такое странствие – это самое прекрасное, высшее наслаждение. Того, кто обрел самое прекрасное, кто странствует в высшем наслаждении, назову настоящим человеком, – ответил Лаоцзы.

– Хотелось бы узнать, как странствовать? – спросил Конфуций.

Травоядные животные не страдают от перемены пастбища. Существа, родившиеся в реке, не страдают от перемены воды. При малых изменениях не утрачивают своего главного, постоянного. Не допускай в свою грудь ни радости ни гнева, ни печали, ни веселья. Ведь в Поднебесной вся тьма вещей существует в единстве. Обретешь это единство и станешь со всеми ровен, тогда руки и ноги и сотню частей тела сочтешь прахом, а к концу и началу, смерти и жизни отнесешься, как к смене дня и ночи.

Ничто не приведет тебя в смятение, а меньше всего приобретение или утрата, беда либо счастье. Отбросишь ранг, будто стряхнешь грязь, сознавая, что жизнь ценнее ранга. Ценность в себе самом, и с изменениями не утрачивается. Притом тьме изменений никогда не настанет конца, и разве что‑нибудь окажется достойным скорби? Это понимает тот, кто предался пути.

– Добродетелью Вы, учитель, равны Небу и Земле, – сказал Конфуций. – Все же позаимствую Ваши истинные слова для совершенствования своего сердца. Разве мог этого избежать кто‑нибудь из древних благородных мужей?

– Это не так, – ответил Лаоцзы. – Ведь бывает, что вода бьет ключом, но она не действует, эта способность естественная. Таковы и свойства настоящего человека. Он не совершенствуется, а вещи не могут его покинуть. Зачем совершенствоваться, если свойства присущи ему так же, как высота – небу, толщина – земле, свет – солнцу и луне.

Выйдя от Лаоцзы, Конфуций поведал обо всем Янь Юаню и сказал:

– Я в познании пути подобен червяку в жбане с уксусом. Не поднял бы учитель крышку, и я не узнал бы о великой целостности неба и земли.