ИЗ ЗАПИСОК Е. Н. МОТЫЛЕВОЙ НА ЗАНЯТИЯХ У Н. В. ДЕМИДОВА



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

ИЗ ЗАПИСОК Е. Н. МОТЫЛЕВОЙ НА ЗАНЯТИЯХ У Н. В. ДЕМИДОВА



<Щепкинское Училище. 1940-1941 учеб. год>

 

14. IV. ...«У Вас не идет потому, что Вы ищете чувства. Вот вам нужно сказать, что у вас умер сын, и вы ищете, бессознательно (может быть), грусти. А в жизни мы обычно с чувствами боремся, нам нужно делать дело, а чувство нам мешает».

Нат. Бал. — Не знаю, Н. В., я вышла совершенно пустая. Знаю, что нужно говорить слова, и говорю.

Н. В. — Пустота — это замечательно, это наше нормальное состояние. Не бойтесь пустоты, отдайтесь ей, и начнется тонкая игра. Подсознание не спит и чем вы пустее, тем оно сильнее работает. А чуть малейшее насилие — и всё пропало. Вы думаете прежде, чем говорите. Этого не бывает. Мы думаем или в то время, как говорим, или немного после. Почему вы так небрежно относитесь к тому, что я вам даю? Надо вооружаться...

 

16. IV. Валя протестует против роли в «Короле», говорит, что трудно найти в себе эти отрицательные качества.

Н. В. — Не берите себя такой, какой мы вас знаем или какой вы хотите, чтобы мы вас знали (это разница!), а поищите в себе качества, которые есть у каждого человека, но которые мы в жизни тщательно скрываем. Смотрите на эту роль как на очищение. В нас многое сидит, нужно только докопаться, и искусство помогает нам в этом.

 

25. IV Лена перед началом рассердилась на Ф. и не может начать, просит перенести.

Н. В. — Я знаю, что посидите, успокоитесь и сыграете хорошо. Но, поверьте, больше пользы будет для вас, если вы сумеете работать в любом состоянии. Только не перестраивайтесь, начинайте с того, что есть. Пусть это будет вяло, скучно, не заботьтесь об этом. Важно, чтобы было верное самочувствие. Сумеете найти это, и тогда вам любое самочувствие будет не страшно. Ничто вас не выбьет. Вы видели в цирке: если у артиста что-нибудь сорвется, он никогда этого так не оставит и всегда сделает, хотя бы пришлось для этого повторить несколько раз. Вы думаете, он это делает для публики? Нет, для себя. Если он не сделает, то в следующий раз обязательно сорвется в этом месте; а добьется — и в следующий раз будет спокоен. Так и всем советую: не ладится,— не бросайте, добейтесь и ничто вам не будет страшно. Кто бы ни сидел в зале, что бы ни случилось — вас это не выбьет. Только пойдет по-другому, иначе, чем всегда, но это не страшно. Главное — верно,

26. IV. «Новь». Не попала с самого начала в колею и не могла включиться до самого последнего монолога. Н. В. сказал, что все дело в том, что не наработано во время репетиций. Надо начать уже репетировать не только по своей правде, но и при учете всех обстоятельств. Искать на репетиции свое отношение к ней, к дому, страдание в прошлом и ненависть. И когда провести несколько таких репетиций, то даже если в начале ничего не будет, то все равно включитесь, это само произойдет.

Мешает передняя нога[†††††††]. Н. В. советует применить прием «раскрытых рук». Я сегодня в платке и держась за его концы ходила все время с прижатыми закрытыми руками. Н. В. советует, как прием, открытые руки. Может быть, это мешает. Нельзя говорить откровенно с закрытыми руками, как нельзя просить что-нибудь с протянутой рукой ладонью вниз (иконы с открытой ладонью, как молятся на востоке и пр. и пр.). Н. В. говорит о походке: «Все люди ходят по-разному — разным местом: кто головой, кто ногами, животом, плечами и т. д. А вот Моисеи и Комиссаржевская не ходили, а их носило, как пушинки. Ходили чем-то основным в себе, самым центром. Интересно, что физически центр тяжести организма совпадает с нервным центром — с солнечным сплетением, которое находится на позвоночнике за желудком и которое регулирует все наши эмоции. Надо ощутить в себе этот центр и стараться ходить и садиться, неся в себе этот центр, без напряжения. (Это очень важно, это — к глубине. Надо найти этот центр, открыться и воспринимать все туда, в глубину.)

 

28. IV. Умение сказать на сцене «да» и «нет». Серьез.

В пассивности весь секрет творческого состояния. Только из пассивности рождается самая тонкая, самая глубокая жизнь. Ничего не старайтесь, как только начал стараться — все пропало, вы заткнули себя пробкой. Не старайтесь думать, оно будет думаться без вас. Вы будете говорить об одном, а внутри будет думаться, я не вижу своих дум. Это у меня этажом ниже думается. Вы думаете областью сферы, а не сознания.

 

10.V. Н. В. много говорил о ежедневной работе, о том огромном значении, какое имеют постоянные упражнения. Работать надо везде: на улице, в трамвае, за обедом... Н. В. всегда в таких случаях приводит в пример циркачей, которые помимо ежедневной обязательной тренировка работают над собой постоянно, непрерывно, во всех случаях жизни. Он говорил, что это трудно, потому что наше искусство неощутимо: трудно заставить себя

зажигаться воображаемыми (?) вещами, трудно тренировать свою душу, воображение.

Станиславский говорил, что заставь актера качать по нескольку часов в день воду, чтобы он стал талантливым, и он будет, да еще как! А заставь 15 минут заниматься душевной техникой — это почти невозможно.

«Но если вы хотите быть не ремесленниками, даже хорошими, а подлинными художниками, подлинными творцами, то этого можно достигнуть только путем этой незаметной ежедневной работы. (У статуи св. Петра в Риме стерты ступни ног от поцелуев верующих, а статуя из металла!)».

 

12.V. Что делать, если у человека сильно развиты тормоза и всякое сильное явление вместо того, чтобы вызывать ответную реакцию, вызывает внутренний зажим и холодность? Н. В. говорит, что это явление присуще многим людям, бороться с ним не надо, пусть будет так, как получается. Этот зажим может вылиться потом, иногда такая реакция может быть, страшнее, чем бурная.

«Никогда не думайте о том, чтобы сыграть, как вам рисуется в воображении. Это будет имитация, копия. Не надо стремиться за внешним рисунком, для этого нужно иметь готовый аппарат, высоко разработанную технику».

«Актер всегда от себя требует. Попробуйте, рискните ничего не делать, пу просто до неприличия ничего не делать. И помимо вас пойдет в глубине жизнь, подлинная, от которой глаз нельзя оторвать, хотя вы может быть ничего делать не будете и в сильных сценах то же самое».

«Да будет речь твоя правдива, да будет она приятна, но да не произнесешь ты неприятной правды, да не произнесешь ты приятной лжи (восточное изречение?).

 

17.V. «Путей кривды много, путь правды один».

 

19.V. Существуют три основных ошибки: неверно забросил, не пустил и поторопился, подхлестнул. Очень важно верно забросить.

Орленева спрашивает, как быть, если ее состояние идет вразрез с отрывком, она говорит, что боится пустить себя на это состояние, боясь уйти от Рози. «У нас один раз так было, я пустила себя и получилась какая-то разочарованная в жизни барышня».

Н. В. — «Я не видел той вашей репетиции, но уверен, что это произошло потому, что не пустила себя на это до конца. Если пустишь до конца, то не сможешь удержаться в этом состоянии больше 1-2-х минут, а потом обстоятельства начнут захватывать и все пойдет иначе. Вы копаетесь в себе, требуете от себя. До конца не

пустил и ни то ни сё. А пустил — и пойдет, не может не пойти: иначе, чем было, но верно. Лучше пить сырую воду, чем недокипяченую, если нет возможности ее вскипятить».

(Одна запись — у Федора в черной книжечке.)

 

2.VI. «Дилетантство — самое вредное явление в искусстве. Способности — это еще очень немного, и иногда любовь к делу и работоспособность значат больше. Это не потому, что каждый человек может быть актером, а потому, что наличие такой любви и желания работать указывают на наличие скрытых способностей. Это как зерна: одно попадет в землю и сразу даст росток, а другое зерно должно долгое время пролежать в земле, прежде чем прорасти. Зерно какого-то могучего дерева лежит в земле около года. Так и с художником: способности долго могут быть в скрытом состоянии, и на них указывает только любовь к делу.

Те же, у кого способности ярко выражены, не должны на это надеяться. Иначе получается игра вслепую: то ли получится, то ли не получится, а сам я ничего сделать не могу, не от меня это зависит. Так не может, не должно быть. Вам пора уже управлять своим самочувствием.

 

5.VII. После прогона

Н. В. недоволен затишением: все говорят себе под нос. «Это от переполненности, но не тем, чем нужно; вы не освобождаетесь, а затыкаете себя пробкой перед выходом. Это большой недостаток техники, и вас (меня) за это нужно прямо бить. Умоляю вас, обратите на это внимание. Это граничит с катастрофой. Ведь дело в пустяке. Даже попробуйте себя иногда подтолкнуть — вытолкнуть из себя эту пробку, а дальше пойдет. Надо как-то находить живое самочувствие без этой самой пробки».

«Бедность не порок». Тяну с писанием. Пробка — затяжка. Девичья. Перегружаем, проще. «Правды у вас в глубине достаточно, хватит на три отрывка, а вы все ждете чего-то еще и перегружаете»...

 

ИЗ СТЕНОГРАММЫ СОВЕЩАНИЯ КАБИНЕТА
НАЦИОНАЛЬНЫХ ТЕАТРОВ ВТО.
14 АВГУСТА 1944 Г. ДОКЛАД Т. ДЕМИДОВА
«МОЯ РАБОТА В КАРЕЛО-ФИНСКОМ ТЕАТРЕ»

Тов. Демидов. <…>

Для того чтобы с самого начала внести ясность, я должен оговорить несколько положений, иначе для присутствующих дело

предстанет в неверном виде. Одно из не подлежащих сомнению утверждений т. Штайна таково: «спектакль поставлен режиссером Демидовым, воспитанником Станиславского». «Постановщик Демидов работал по системе Станиславского». Для того чтобы не было никаких недоразумений, я должен кое-что разъяснить.

За мной укрепилось название «системщика», т.е. преподающего систему Станиславского. Да, в 1922 г. я взял на себя руководство школой Художественного театра; да, я преподавал «систему» в этой школе, пока она не была закрыта; да, я вел «систему» в Оперной студии Станиславского (сначала она была при Большом театре, а затем стала просто Оперной студией Станиславского), потом в «Оперном театре Станиславского», причем преподавал не только актерам, а и режиссерам.

Словом, я был официально специалистом по вопросам «Системы» — сам проводил се в жизнь и помогал в этом деле Станиславскому, как он говорит об этом в своей книге (в предисловии). Но, когда я преподавал систему в XT в 22-24 гг., получилась очень странная и неожиданная вещь: поступившие к нам люди были, казалось бы, достаточно одаренные (в первый прием из тысячи мы отобрали десять человек, а в следующий — из шестисот приняли шесть). С этими тщательно отобранными людьми я и мой помощник занимались ежедневно по нескольку часов как теоретически, так и практически. Система была пройдена нами в течение двух лет. И вот, в результате двухлетней работы, эти молодые актеры, так блестяще проявившие себя на экзаменах, как будто что-то утратили: они прекрасно разбирались в спектакле, они знали все, что полагается знать о верном актерском самочувствии, они могли сделать ряд ценных указаний актерам и даже режиссерам, но сами почему-то играли плохо. Объяснить это отсутствием практики нельзя, так как практика была. Очевидно, на приемных экзаменах они играли «как Бог на душу положит», в силу своей одаренности, в силу какой-то своей горячности действовали неплохо, а тут, когда они стали во всем разбираться и все анализировать, горячность и непосредственность пропали, и все завяло. Некоторые, правда, от этого пострадали меньше. Кто же? Это как раз те, которые посещали наши занятия неаккуратно. В частности, Борис Николаевич Ливанов, который был отъявленным манкировщиком и, несмотря на это, как вы знаете, играет очень хорошо, именно так, как хотелось бы Художественному театру И даже, пожалуй, иногда и лучше.

Что же случилось?

Как вам, вероятно, известно, в системе Станиславского творческий момент актера разложен на элементы. Их много: «внимание», «круг», «общение», «задача», «кусок», «излучение»... насколько я помню, у нас было, кажется, до 83-х названий. Теоретическое и практическое изучение каждого из этих отделов у нас занимало неделю-две. Ученики наши привыкли творческий процесс разбивать на эти многочисленные части. И вот что получилось на деле: выходит актер на сцену и думает: «Что мне надо сделать? Сначала надо «освободить мышцы»... Взять объект, «быть внимательным к объекту»... Затем я должен выполнять задачу, — какая у меня задача? Допустим, — я пришел к человеку, «хочу», чтобы он выслушал мою жалобу... А какая же у меня сверхзадача? Мне нужно, чтобы был принят один мой проект...» Но тут я замечаю, что «общение-то» с партнером у меня потеряно. Значит, надо поскорее найти это «общение». Хорошо. Нашел «общение», но ощущаю какое-то «напряжение», надо от него освободиться... Тем временем теряется «внимание», затем поиски «круга», оценка предлагаемых обстоятельств, «ритм» и проч. и проч.

В результате такой нашей работы из десятка юношей и девушек четыре человека почувствовали себя непригодными для сцены и совсем ушли из театра (Грызунов, Степанов и др.), а из оставшихся некоторые до сих пор ходят в толпе в Художественном театре и дальше этого пойти не смогли.

Несколько человек, правда, прорвались, и в их числе Ливанов, Блинников.

Этот огорчительный факт навел на подозрение, что, видимо, есть какая-то серьезная ошибка в методе. И вот, я различными способами, — отчасти постепенно, отчасти толчками, — стал выходить на путь совсем иной техники, иного подхода, не аналитического, а синтетического. Я не хотел бы здесь говорить о том, что было положено в основу, так как по этому вопросу я как раз заканчиваю книгу, которая скоро будет напечатана[‡‡‡‡‡‡‡], и я считаю, что не стоит рассказывать в несовершенной форме эти не совсем-то простые вещи. Об них надо говорить подробно, иллюстрируя все

это примерами из практики. В книге это у меня как будто бы сделано. Во всяком случае, я старался это сделать.

Однако дело тут, может быть, совсем в другом? И разгадка моего неуспеха самая простая: не сумел, не хватило ни ума, ни таланта использовать прекрасный метод? Ведь вот Станиславский делал же им чудеса! Великолепно ставил пьесы, создал мировой театр. А ты, голубчик, запутался... В тебе, милый мой, дело, а совсем не в методе. Метод давно оправдал себя.

Если бы все было так, — чего бы проще! Но штука в том, что Станиславский никогда не пользовался только одной своей системой. При работе с актером над постановкой пьес не было времени следить за единством метода, приходилось пользоваться всем. Кроме установленных приемов, как «внимание», «задача», «объект», «оценка предлагаемых обстоятельств», «круг» и проч., Станиславский пользовался ежеминутно и другими: то начинал сам играть за актера — «показывал», как надо играть эту сцену или этот образ, и вызывал своим блестящим показом у актера невольное подражание. То горячил актера интересными рассказами из жизни действующего лица, увлекал его, и актер начинал возбуждаться и верить в правду происходящего с ним по пьесе. То вызывал актера на интимный разговор и связывал личное актерское с тем, что было похожего у действ<ующсго> лица. То дрессировал актера (если все остальные методы не давали результата), поправляя каждое его движение, каждый поворот головы, каждую интонацию. Другого выхода не было — актер слаб, а пьесу выпускать надо. Если не будет грубых внешних ошибок — дело пойдет, а там актер обыграется, успокоится, смотришь, даже и оживет в этом, данном ему строгом внешнем рисунке.

И не один Станиславский так это делал. То же самое проделывал и Сулержицкий, и Вахтангов, и все, все, кто слыл у нас за хороших режиссеров.

По «системе» ли все они работали? Той самой системе, которая описана в книге Станиславского?

Вся их режиссура была самой пестрой смесью и теоретических измышлений и невольных позывов их дарования (не укладывавшегося ни в какие рамки анализа и дробления на элементы) и невольного воздействия на актера своим личным обаянием... Словом, система их (так же как и самого Станиславского) состояла в невероятной бессистемности.

Да что тут! Если присмотримся и к самой книге Станиславского, мы увидим то же. Где там единство? С одной стороны, анализаторское деление на куски и насильническая задача (я должен

хотеть того-то — а если не хочется? Должен, и дело кончено! Хоти!). С другой — «я есмь». Т.е. самое высшее в творчестве — перевоплощение — я есмь действующее лицо. Всесильное «я есмь», обхватывающее весь организм, все существо актера.

Можно обрадоваться и сказать: вот, вот! Это и надо — там два полюса: сознательное и подсознательное, рассудок и интуиция. Система полярна, как все на свете.

Да, если бы это только было так. На самом же деле об этом втором полюсе в руководстве по системе нигде не сказано. И как достигать этого самого «Я — есмь», и как получить у себя подлинную правду всей жизни действующего лица это... как будто бы «само собой разумеется». Нет, не разумеется, и само оно не является, и система оказывается с одним полюсом. Как птица с одним крылом.

И причина моей неудачи заключается в том, что, в силу некоторых качеств моего характера, я не имею склонности к эклектике и к половинчатости. Если идея задела меня, — я отдаюсь ей целиком, а отдаваясь, — невольно доходишь до самого дна.

Так вышло и тут. Познакомившись с «системой» и познав ее до самых глубин ее (об этом говорит и К. С. в предисловии к своей книге), я стал таким завзятым проповедником, апостолом «системы» — куда более системщиком, чем сам Станиславский. Усвоив основные идеи и принципы «системы», я стал додумывать каждую мысль до конца и развивать любое положение до последних его пределов.

Так же как и в книге Станиславского, я говорил и о «правде», и о «я есмь», и о «вере», как о чем-то, что непременно воспоследует в результате правильного и настойчивого применения приемов «элементов» сценического самочувствия. Но упор был на «элементы» — в них виделся корень всего и чудесный ключик, отпирающий таинственные двери творческого состояния. Я был пуританин системы, фанатик главной идеи ее.

И вот как хорошо, как исчерпывающе полно ответила жизнь и практика на вопрос — что такое «система»? универсальна ли она? и панацея ли она от всех актерских зол?

Проводи я эту систему не так принципиально, а с гибким компромиссом — постольку-поскольку, — подбавляй я во все ее приемы того, другого и третьего, ей противоречащего — результаты преподавания были бы лучше. Но это не было бы испытанием «системы». И кто знает, до сих пор я был бы, вероятно, уверен, опираясь на свои удачи, что вся сила в чудесном действии непогрешимой «системы».

Правда, на это испытание ушло немало и времени, и нервов, и труда. Но мне не жаль потраченных лет — они прошли недаром. Теперь-то на основании опыта и додуманных до конца мыслей я знаю, что, во-первых, само по себе деление на элементы сценического творческого состояния дело гибельное, а, во-вторых: «внимание», «излучение», «активность» и проч. — они ли являются элементами сценического творческого состояния? Совсем не они. Они только случайные явления, как вот этот красный блик на стене, зависящий от лучей заходящего сейчас солнца. Солнце зайдет, блик исчезнет, и искать его напрасный труд.

С того трудного и печального для меня периода, но в то же время и самого ценного, на протяжении 20-ти лет я ежедневно, вместе с некоторыми моими учениками прорабатываю этот новый путь и проверяю на опыте свои новые наблюдения, открытия, изобретения.

Проверены они и в школе, и в студии, и в театре. Это было сделано не один раз. Приведу хотя бы такой пример: в театре Станиславского по моей просьбе мне дали для обучения вновь набранных хористов. Я исходил из того, что многие из них, по существу, не актеры, а просто люди с хорошей глоткой, очень мало заинтересованные в искусстве. И если удастся с ними этот эксперимент, то для проверки метода это будет иметь большое значение. Мне дали хористов, и я стал с ними работать по новому методу. Через два месяца они поступили в работу к режиссеру, и он заявил: «Какой у нас на этот раз удачный прием! Все они очень даровитые люди! Такие понятливые! С ними так легко работать!» Ну, это все, что мне было нужно!

Второй случай: меня просили взять в одном техникуме преподавательскую работу. Я согласился с условием, чтобы мне отобрали самых слабых. Так и сделали, и когда после шестимесячной работы режиссер Королев присутствовал на экзамене 1-го курса, он сказал: «Это не ученики, это уже актеры и актеры хорошие». Затем, когда они кончали, один из театроведов (старый опытный театровед, известный в Москве), просмотрев спектакль горьковской пьесы, сказал ученикам: «Ну, школы у вас, конечно, нет, не чувствуется никакой, но все вы просто очень талантливые люди; вы так легко чувствуете себя на сцене, так свободны».

Наконец, последней проверкой была работа, сделанная мной в Карело-Финской республике. Я принял там на себя руководство финским театром, причем мне было сказано, что я могу делать все, что считаю нужным для создания театра с серьезной творческой художественной установкой.

Познакомившись с коллективом, я увидал, что той свободной техники, какая мне нужна, у них нет. Да и откуда бы ей быть? Одни из них неопытные, с дилетантскими установками самодеятельности, другие — чересчур опытны — заштатные актеры. Я начал с ними, как с учениками первого курса. Начал с азов новой техники. Говоря о технике, я имею в виду душевную технику, психотехнику, а не технику внешнюю — физиотехнику.

И вот, судя по докладу т. Штайна[§§§§§§§], можно подумать, что это уже актеры, развившиеся, законченные, талантливые...

После трехмесячного практического изучения новой «синтетической» техники, мы взяли «Нору». О результатах постановки Вам здесь докладывали.

Таким образом, это еще одна проверка нового пути, новой душевной техники творчества актера.

Вам, вероятно, интересно, знал ли Станиславский об этом новом пути? Знал. Каково его отношение к нему? Сейчас расскажу.

Как вы может быть знаете из предисловия К. С. вот к этой самой книге — его последней книге, — я принимал большое участие в создании ее[********]. Стараясь помочь выразить более понятно и показательно те мысли, которые К. С. считал основными, я (на основании своего горького опыта) в то же время не мог удержаться и все время оспаривал действенность большинства описанных там приемов, таких как «круг», «внимание» и проч., и, кроме того, протестовал против самих принципов, как преподавания, так и подходов к творческому процессу.

К. С. отмахивался, называл это фантазерством, прожектерством, желанием побунтовать. Так длилось несколько лет. И вот, наконец, я показал К.Сергеевичу группу молодых людей. Не отобранных по специальному экзамену, а просто случайно соединившихся «любителей драматического искусства». Они занимались в течение трех месяцев по вечерам по 2-3 часа 2-3 раза в неделю с одной из моих учениц.

Они продемонстрировали перед К. С. наши упражнения-этюды. Он заинтересовался, увлекся, начал сам давать им всевозможные задания и вообще остался доволен. Некоторых из них отметил, нашел, что они настолько свободны и подвинуты, что хоть сейчас могут быть приняты в Художественный театр в качестве молодых актеров.

Когда же он узнал, в какое время, как и с каким случайным материалом это достигнуто, он круто изменил отношение к моим замечаниям о вредоносности наших прежних методов преподавания и неверности принципов «деления на элементы» и проч.

Это совпало с написанием последних глав его книги.

Книга закончена, в ней изложена аналитическая «система» — по существу своему чуждая и природе самого Станиславского, который был в своем творчестве искристым свободным импровизатором, а совсем не педантичным, сухим учителем математики — книга закончена, «система» написана... А вот рядом совсем другая система, сразу понятная, сразу близкая его сердцу и... диаметрально противоположная по своим принципам.

Как быть? Переписывать всю книгу, нет ни времени, ни возможности — ведь нужен и новый фактический материал — и Константин Сергеевич делает спешный пересмотр всей книги, вносит поправки, некоторые переделки. Главное же, читайте, вот что он пишет на 549 странице своей книги, за 25 страниц до окончания ее: «В полную противоположность некоторым преподавателям, я полагаю, что начинающих учеников, делающих, подобно вам, первые шаги на подмостках, надо по возможности стараться сразу доводить до подсознания. Надо добиваться этого на первых же порах, при работе над элементами, над внутренним сценическим самочувствием, во всех упражнениях и при работе над этюдами. Пусть начинающие сразу познают, хотя бы в отдельные моменты, блаженное состояние артиста во время нормального творчества. Пусть они знакомятся с этим состоянием не только номинально, по словесной кличке, по мертвой и сухой терминологии, которые вначале только пугают начинающих, а по собственному чувствованию. Пусть они на деле полюбят это творческое состояние и постоянно стремятся к нему на подмостках».

Не правда ли, странно? Я — ученик, на одном из последних уроков узнаю, что начинать надо вот с этого. Почему же со мной, с учеником, с этого не начинали? Очевидно, школа, описанная в этой книге, школа, которую заставили меня пройти, совсем не та, о которой мечтает Торцов (т.е. Станиславский). Да, очевидно, так.

После этого поворота многое в первых главах книги было исправлено, чтобы оно не противоречило этому последнему и основному утверждению. Но все-таки, весь план книги и весь склад мыслей настолько был написан прочно и выпукло, что изменения эти мало кем замечаются. И вот, вся книга вызывает массу недоумений. Ее не понимают, она кажется противоречивой,

трудной... Пользуются ею поверхностно, не продумав. Так, например, в предисловии К. С. курсивом подчеркивает, что надо обратить особенное внимание на последний 16-й отдел книги, что именно в нем ключ к творчеству актера, а это пропускают и преподают так, как им написано было раньше, т. е. так, как он категорически забраковал преподавать.

Эта оплошность не должна умалять в наших глазах Станиславского. Один человек никогда, во все времена, не мог создать совершенной, законченной и незыблемой науки. Он создавал направление, создавал целую эпоху в своем деле... За ним другие подхватывали его мысли и шли по этому пути дальше (так же, как и он в свое время подхватил мысли своих предшественников). Они приходили к новым выводам, иногда подтверждающим, иногда противоречащим прежнему. И так, отклоняясь вправо и влево, наука, в общем, идет вперед и вперед. <...>

Итак, новая школа делает всё совсем не так, как старая. Делает всё наоборот, шиворот-навыворот. Делает задом наперед. Раньше к творческому процессу подходили осторожно, постепенно, исподволь. Тренировали актерский аппарат на «элементах», а теперь мы прямо начинаем с конца: с творческого процесса. Как это делается — в двух словах говорить не буду, чтобы не ввести в заблуждение. Моя книга ответит на все эти вопросы.

Этот новый метод еще не совершенен, в нем есть целый ряд недостатков, кое-какие из недостатков уже известны. Так, например, у менее даровитых актеров, пока пьеса не обыграна, — получаются затяжки и паузы. Т. Штайн посчитал это за «психологизм», он говорил, что «Демидов любит паузы», «любит всячески их обыгрывать».

Дело совсем в другом. Дело в недостатке техники у актеров. Ведь вот такого «психологизма» у Вийтанен[††††††††] нет. А почему? Потому что она лучше и полнее восприняла и усвоила всю эту новую душевную технику, а у других эти затяжки получаются от их еще неуменья. Только и всего. Чаще всего происходит то, что у нас называется простым словом «прозевываиие».

Я покажу это на примере. Вот вы мне, например, что-то говорите, убеждаете меня... во время ваших слов я уже понимаю не только то, что вы говорите, но и то, к чему клонится вся ваша речь, и не успеваете вы докончить ваших слов, а у меня уже вырывается в ответ вам возражение — паузы никакой не происходит. А актер частенько «отдыхает» во время слов партнера и пропускает

их мимо ушей, «прозевывает» их. Ну, а раз «прозевал», — ему нечего отвечать. И вот, чтобы ответить, — он вспоминает в общих чертах слова партнера, и тогда у него появляется потребность ответить на них. На это идет время, и получается ненужная пауза. Ничего тут «психологического» нет, а просто еще неуменье, рассеянность. Паузы эти — актерские кляксы, а не «психологизм». Но спектакль от спектакля паузы эти уменьшаются. И, в конце концов, сведутся на нет.

К тому же надо учесть, что спектакль, который видел докладчик, был вторым или третьим, спектаклем и совсем пеобыгран-пым. В дальнейшем актеры будут чувствовать себя все свободнее, и свободнее и будут все ближе к тому верному самочувствию, которое нужно.

Вторая часть моего доклада менее важная и относится, главным образом, к некоторым замечаниям докладчика. Например, он обижен тем, что исполнители не всегда «умеют преодолевать свою моложавость». Это большое недоразумение. Непонятно, почему в «Норе» должны быть не просто взрослые люди, а старики? Почему Гельмер должен быть старым? По пьесе Норе 28 лет. Гельмер женился на ней по окончании курса, курс тогда кончали 20-22-х лет, 23-24-х лет он женился. Значит, ему от силы 32-35 лет. Однокашник его Крокстадт, а также и Ранк, очевидно, того же возраста. Наши актеры были по большей части 30-35-летние, что же касается актера, игравшего Гельмсра, который так обидел докладчика своей молодостью, то ему как раз около пятидесяти лет. Эта моложавость в «Норе» сделана сознательно. Так и надо, чтобы все были молоды, веселы, полны сил; потом жизнь начинает их трепать, мять, рвать на части и дотрепывает до того, что они делаются много, много испытавшими и мудрыми, как старики. У нас привыкли видеть исполнителями в «Норе» пожилых актеров, и это очень печально. Это ведь совсем искажает автора. Вообще, я не думаю, что хорошо, когда 13-летиюю Джульетту играет 45-летняя актриса, а в Москве у нас практикуется и это. По мнению Георгия Георгиевича фру Линде у нас также очень молода, и он не понимает, как это может быть, когда у нее взрослые дети. Это досадная ошибка, так как это не дети фру Линде, а ее братья, и ей должно быть никак не более 30-32-х лет, что приблизительно совпадает с действительным возрастом исполнительницы,

Должен сказать, что я был взволнован и тронут тем отношением, которое проявил Георгий Георгиевич, а также Каверин, к этому спектаклю. Я видел большое понимание сути дела с их стороны и бесконечно благодарен за этот тонкий подход. Все мел-

кие замечания и догадки по части технологии самого производства, не совсем соответствующие действительности, должны потонуть в этом глубоком, верном анализе, который т. Штайн дал в своем докладе. Да ведь они все — скорее, пожалуй, недоразумения, чем недостаточное понимание дела.

Что касается купюр, то это было вызвано необходимостью применяться к силам актеров. Текст будет восстановлен по мере того, как опытность актеров будет возрастать.

Дело ведь не только в постановке спектакля, а в создании театра, театральной культуры; спектакль является одним из способов, одной из ступенек лестницы, по которой театр поднимается вверх. Поэтому иной раз сознательно идешь на некоторую несценичность, хотя бы на те пресловутые паузы... Пусть будут затяжки, лишь бы не ломать школу.

Есть один важный момент, который надо отметить особо. Докладчик подошел к этому спектаклю, как к обычной режиссуре, когда пьеса разбивается на «куски», на «задачи», когда находится какая-то постоянная форма, при которой актер всегда делает одну и ту же мизансцену, всегда садится на одно и то же место, одинаково обращается к своей партнерше, делает те же самые жесты, повторяет те же самые интонации... В этих случаях спектакль всегда идет одинаково.

Здесь у нас все делается по-другому: здесь совершенно не фиксируются ни мизансцены, ни душевное состояние. Перед первым спектаклем я пригласил на наш прогон актеров русской драмы, и они говорили, что все очень разработано, каждый жест, каждое движение оправданы, какая тонкая филигранная работа! Как все продумано и выверено!

Затем они пришли на спектакль и были удивлены, не увидев ни одной мизансцены, которые они видели на прогоне, но опять-таки без конца повторяли, как все «продумано» и «филигранно»... каждый жест, каждый поворот головы и проч.

На третьем спектакле около меня была актриса из русского театра, которая все время спрашивала: «Не понимаю, как они играют? Ведь каждый раз все по-разному и так хорошо разработано! Каждый жест, каждая интонация...»

Таким образом, каждый спектакль отличается от предыдущего. Тут важное и новое, но, говоря по правде, не совсем-то уж это «новое». Многие из больших актеров, как наших, так и иностранных, играли именно так. Например, Леонидов. Я сам присутствовал при споре троих, восторгавшихся его игрой зрителей. Один

говорил: «Но как замечательно он сказал эти слова — встал, посмотрел кругом и страшным шепотом спросил...» Другой перебивает: «И совсем не так он ведет это место, его он ведет сидя и при этом грустно улыбается...» Третий поправляет: «И оба вы не помните, при этих словах он стоит, опершись обеими руками об стол, и так смотрит на партнера, что жутко делается...» Кто же из них прав? Все правы. Каждый из них был на спектакле, на котором другие не были. А на каждом спектакле актер играл так, как его влекла сегодня его «правда». Вот и все. К этому стремимся и мы.

Так же играл Степан Кузнецов, который пишет в своих записках: «Интересно, как я буду играть сегодня эту сцену? Совсем не знаю...»

То же самое у Дузе: ни мизансцены, ни интонации у нее никогда не повторялись, все шло от главной пружины — от сердца. Таким образом, ничего сверхъестественного и бунтарски нового в этом нашем устремлении нет. Есть такие мизансцены, которые понравились актерам и сохраняются (например, сцена Норы и Ранка на полу у камина — актеров всегда в этом месте тянет к камину). Все остальное делается само собой и по-разному. Все под влиянием той новой техники, которая вырабатывается как в предварительной учебной работе, так и в репетиционной.

Не будет ли лучше, если я приостановлю свой доклад и буду отвечать на вопросы? Вероятно, многое не попятно?

Тов. ПЕЛЬШЕ. Я просил бы докладчика продолжить свое сообщение. Насколько я понимаю, речь идет о пересмотре некоторых принципов теории Станиславского, о роли творчества актера над одной и той же вещью, в какой степени он творит и в какой степени на каждом спектакле его творчество различно от предыдущих спектаклей. Это очень интересный вопрос, и хотелось бы более подробно его рассмотреть.

Тов. АСПЕЛУНД. Я понимаю, что Николай Васильевич не хочет излагать детально те вопросы, которым посвящена его книга, но, может быть, он привел бы хотя бы некоторые примеры того, что им делается, и тех результатов, которые достигнуты.

Тов. ДЕМИДОВ. Я считаю, что если актер, сделав роль, в дальнейшем только ее повторяет, то говорить о его творчестве на сцене уже не приходится, он только копировщик, он просто каждый раз делает какую-то энную копию роли. Когда же Степан Кузнецов говорил, что он не знает, как будет играть сегодня,

когда Ермолова выходит и не знает, как сложится у нее сцена — это творчество. У Дузе каждый раз все выходит по-новому. Старое только одно: она и есть именно та «Дама с камелиями», сердце которой разбивается на глазах зрителя несчастной любовью.

Если можно говорить о творчестве актера на сцене, то лишь в том случае, когда он не повторяет вчерашнюю роль. Слова остаются те же, но что ж слова? Их можно сравнить как бы с рельсами, по которым можно двигаться быстро или медленно, плавно или рывками. Если же фиксировать каждое движение, то о каком же творчестве на сцене можно говорить?

Здесь, в стенограмме доклада Георгия Георгиевича, сказано еще, что все у нас очень оправдано. Очевидно, он представляет дело так, как оно идет везде и всюду: режиссер дает мизансцену или интонацию или ритм или действие и требует, чтобы актер это «оправдал», сделал своей правдой. У нас этого нет и в помине, а слова «оправдание» актеры, я надеюсь, и не слышали. Все у актера идет непроизвольно. Все подчиняется верному его «я» (образ, слившийся с личностью актера), все зависит от верного восприятия верных обстоятельств пьесы, а также и сегодняшних случайных толчков, исходящих как изнутри самого актера, так же и от его партнера.

Я не могу предъявлят<



Последнее изменение этой страницы: 2016-12-27; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.235.179.111 (0.018 с.)