От Реформации христианства к атеизму Просвещения

Исследование взаимоотношений ренессансного свободомыслия и иде­ологии Реформации Н. В. Ревуненкова завершила таким общим выводом: «В идейных конфликтах Реформации наметились контуры будущих битв просветителей с церковью. От либертинского лозунга «Христианство под­резает крылья добродетели!» до антиклерикального призыва «Раздавите гадину!», провозглашенного лишь в XVIII веке, общественному сознанию предстояло пройти дистанцию почти в два века». Если же учесть, что ита­льянские гуманисты XV века были предшественниками либертинов, то ее придется увеличить почти вдвое. Этому сроку не приходится удивлять­ся — ведь религиозное сознание по сей день сохраняет свою власть над многими умами и будет ее сохранять до тех пор, пока существуют социо­культурные условия, питающие иллюзорное и мистическое восприятие мира. Такой вывод проистекает из понимания зависимости сознания че­ловечества от его материально-практического бытия', религиозным ведь человек не рождается, а обретает — или не обретает—ту или иную конк­ретную веру в результате воспитания, а оно непосредственно обусловлено характером общественного бытия и связанной с ним культуры, о чем сви­детельствует вся мировая история религии, как и история взаимоотноше­ний религии и атеизма.

В данном пункте анализа истории европейской культуры мы можем с предельной отчетливостью увидеть логику этого процесса: закономерность демистификации христианства в ходе развития научного понимания мира, которая происходила разными способами, нелинейно. В ренессансной культуре Италии пантеизм и деизм были формами «снятия» католи­цизма -— К. Маркс однажды метко определил деизм как «удобный и лег­кий способ отделаться от религии », а В. Дильтей видел в ренессансном возрождении античного пантеизма радикальное рационалистическое пре­ображение христианства. Лютеранство, кальвинизм и другие варианты открытого Реформацией права и необходимости приводить религиозное сознание в соответствие с меняющейся практикой общественного бытия были опасными для самого существования религии формами «ревизии» имманентных ей спиритуализма и мистицизма, ибо выражали прогресси­рующее ограничение власти над человеком потусторонних сил благодаря развитию мощи его познающего мир Разума — Дж. Бруно и пытался тео­ретически обосновать необходимость, как формулирует его позицию В. Дильтей, «устранения» всех конфессионаяьных модификаций религии и их «замены верой разума» (неудивительно, что инквизиторы сожгли его на костре). Логическим завершением такого нелинейно протекавшего про­цесса и должен был стать просветительский атеизм.

Понятно, что в русском Просвещении этот процесс протекал иначе, чем в западном. Не знавшая своего Возрождении и его противоречивого про­должения в XVII столетии, осуществившая фантастический «скачок» из Средневековья в Просвещение, Россия проделала за сто лет инициирован­ную в начале XVIII века реформами Петра Великого работу, которая на Западе заняла четыре века; в результате русская культура уже в начале XIX столетия в поэтическом Романтизме В. А. Жуковского и А. С. Пушки­на, в философском Романтизме П. Я. Чаадаева и А. С. Хомякова, в полити­ческом Романтизме декабристов сумела достичь того историко-типологи­ческого уровня, на каком в это время находился Запад, и далее, в XIX и XX веках идти с Западом одним курсом, несмотря на все попытки повер­нуть ее движение вспять. Поэтому в русском Просвещении, гораздо менее радикальном, чем западное, —достаточно учесть, что к демократической и атеистической революции оно привело не в конце XVIII века, как во Фран­ции, а только в начале XX столетия,—деистическая редукция православия и, тем более, перерастание деизма в атеизм, имели несравненно более узкий характер, чем во Франции; и предпринимавшиеся масонами попытки свя­зать Просвещение с мистикой оказывались в России столь же закономерны­ми, сколь безрезультатными, поскольку здесь, по заключению Л. И. Семен­никовой, «рационализм соединялся с религиозностью, религиозность — с просветительскими идеями». Подобное соединение и не могло стать резуль­тативным, ибо наивным, утопичным было стремление масонов заменить традиционную религию некоей «новой религией, где бог —это человече­ство». О том же говорят и зародившиеся в масонстве «идея народовластия, теория разделения властей», то есть «те идеи, — подчеркивает исследова­
тельница, — которые были начертаны на знаменах европейских револю­ций, в том числе Великой Французской революции».

История российского свободомыслия, основанного на понимании ан­тагонизма веры и разума, идет, по-видимому, от Сильвестра Медведева, которого А. Ф. Замалеев называет «апостолом московских западников» и «московским просветителем», ибо он еще в конце XVII века провозгласил разум «единственным мерилом человеческой духовности... и само суще­ствование веры связывал с просвещением, образованием», за что был в конце концов казнен как «чернокнижник», до Александра Радищева, сто лет спустя произнесшего в чеканных строках поразительный даже в мас­штабе общеевропейского Просвещения приговор религии:

Власть царску вера охраняет,

Власть царску вера утверждает;

Союзно общество гнетут.

Одно сковать рассудок тщится,

Другое волю стерть стремится...

 

Наряду с масонством движение в том же направлении десакрализации религиозного сознания порождало в России становившуюся весьма влиятельной идеологию деизма; один из проповедников этого учения в конце XVIII века И. П. Пнин так отвечал на вопрос о том, что есть Бог;

Сего пом существа определить неможно!

Но будем почитать его е молчаньи мы:

Проникнуть таинство бессильны все умы

И чтоб сказать - что он? — самим быть богом должно.

Показательно, что исследователь философских идей русского Просве­щения 3. А. Каменский вынес понятие «деизм» в подзаголовок своей мо­нографии и целую главу посвятил анализу воззрений русских деистов, подтверждая вышеприведенную его марксову характеристику как типич­ный для Просвещения способ освобождения научного мышления от рели­гиозной мифологии.

При всех особенностях развития в России процесса перехода от тради-ционалистсткого типа культуры к персоналистскому он захватывал и свет­ский, и религиозный уровень сознания. Но так же закономерно в России, как и на Западе, — достаточно сослаться хотя бы на только что приведен­ное суждение А. Н. Радищева — третьей гранью этого процесса была по­литическая сфера.