ТОП 10:

Нормирование труда и правосудие



Судебный процесс, включая предварительное расследование, нужно рассматривать как труд. Труд есть целесообразная деятельность человека. Судебный процесс для каждого его участника есть целесообразная деятельность. Труд в судебном процессе – это целесообразная деятельность, осуществляемая при помощи умственных способностей. Труд в судебном процессе – общественно необходимый труд. Судебный процесс как труд, прежде всего, выражается в обмене информацией (предмет труда) между участниками этого процесса. Информация собирается, анализируется, группируется, уточняется, представляется в форме суждений и умозаключений другим участникам процесса, которые изучают представленную им информацию, высказывают свои суждения о ней и так далее. Результат работы участников судебного процесса с информацией выражается в виде обобщающего информационного решения - конечного судебного акта.

Труд в судебном процессе в широком смысле (отрасль труда, отрасль управления, отрасль экономики как система легитимного насилия) должен стать предметом изучения экономики труда. Главная цель такого изучения – также преодоление судейского произвола.

Всякий труд, в том числе так называемый “творческий”, в той или иной степени подлежит нормированию. Без экономических показателей (норм, нормативов) нельзя управлять ни разумно, ни централизованно. Иначе целесообразность труда превращается в хаос, в абсурд. Нормирование труда – основа, начало планирования и управления. Задача нормирования труда – определение необходимых временных затрат на выполнение заданной по количеству и качеству (изготовление единицы продукции) работы человеком со средними психофизическими (квалификационными) характеристиками. Такие выявленные временные затраты служат базой для установления норм труда. Затраты труда, будучи необходимыми, находятся в причинной связи с эффективным использованием психофизических возможностей человека в условиях соблюдения правильных (здоровых) режимов труда и отдыха. В процессе нормирования труда выявляются и устраняются избыточные трудовые действия. Например, загромождение материалов уголовного дела множеством избыточных и/или ненужных документов, создание видимости процессуальной активности следователем или прокурором. Сверхнормативная, неэффективная, законовредная деятельность следователя влечёт сверхнормативные временные затраты у прокурора, адвоката и судьи. Во всех случаях сверхнормативная деятельность участников судебного процесса наносит вред правосудию, интересам жизни людей.

Нормирование труда охватывает понятия нормы времени и нормы выработки. Норма времени – это затрата рабочего времени на выполнение единицы работы (производство единицы продукции), а норма выработки – количество работы, которое должно быть выполнено за единицу времени исполнителем соответствующей квалификации в определённых организационно-технических условиях.

Проще всего нормы выработки установить для работ (труда) с большой повторяемостью в течение дня. В уголовном процессе к таким работам, в частности, относится ознакомление обвиняемого, потерпевшего, гражданского истца и ответчика, а также их адвокатов с материалами уголовного дела. Нормой выработки будет определяться количество листов материалов уголовного дела, с которыми должен ознакомиться определённый участник процесса в течение установленного времени в день. Нормируемые элементы стандартные: организационное и техническое обеспечение, время на отдых и естественные надобности, время неустранимых перерывов, обусловленных особенностями уголовного процесса. Сейчас нормы выработки при ознакомлении, например, обвиняемого с материалами уголовного дела устанавливаются каждым отдельным судьёй по собственному произволу, не имеющему никакого разумного объяснения.

Аналогию ознакомления с материалами уголовного дела, как целесообразного труда, можно найти в труде редакторов и корректоров (вычитчиков) издательств. Нормы выработки для этих профессий установлены. Причём установлены таким образом, чтобы результат их труда соответствовал ожидаемому качеству, то есть чтобы обработанная ими рукопись соответствовала грамматическим и стилистическим правилам. Руководитель редакционно-издательского подразделения должен следить, чтобы установленные нормы выработки исполнителями не превышались, поскольку такое превышение неминуемо влечёт ухудшение качества работы, то есть рукопись будет опубликована с ошибками. Кроме того, норма выработки направлена на сбережение психического и физического здоровья исполнителя, будь то редактор или корректор (вычитчик). Нормы выработки для этих профессий устанавливались на пределе психических и физических человеческих возможностей. Поинтересуйтесь у работников этих профессий. Хотя редактор и корректор (вычитчик) при работе над рукописью выполняют обычную для них трудовую функцию, они не находятся, как, например, обвиняемый, в состоянии чрезвычайной ситуации.

Функция вычитчика заключается в смысловом чтении, чтобы он мог осмыслить синтаксическую, фактическую или иную ошибку, сформулировать и записать замечание редактору (автору) по стилю или смыслу, уяснить непонятное при чтении место. Вычитка – последнее чтение рукописи перед набором с целью устранить или предупредить разного рода ошибки (грамматические, редакционно-технические, стили стические, фактические, логические и другие) (Справочная книга корректора и редактора. Москва, Издательство “Книга”, 1974. С. 11.). Задача редакционной корректуры – проверить содержание и форму произведения по существу.

Разве обвиняемый, потерпевший, гражданский истец и адвокат должны безмысленно читать материалы уголовного дела? Разве они не должны проверить содержание этих материалов по существу и выявить разного рода ошибки, фактические и логические? Порой и грамматическая ошибка влечёт искажение смысла.

Получается, что нормативы для участников ознакомления с материалами уголовного дела не должны существенно отличаться от норм выработки, установленных для редакторов и корректоров (вычитчиков) издательств.

К нормированию процессуального труда можно, например, отнести правило, установленное в части 1 статьи 221 Уголовно- процессуального кодекса России. Так, согласно этому правилу в редакции Федерального закона от 5 июня 2007 года № 87-ФЗ, прокурор рассматривает поступившее от следователя уголовное дело с обвинительным заключением и в течение 10 суток принимает одно из предусмотренных этой статьёй решений. В силу редакции Федерального закона от 18 декабря 2001 года № 174-ФЗ той же статьи, прокурор был обязан принять аналогичное решение в течение пяти суток. Статьёй 214 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, принятого Верховным Советом РСФСР 27 октября 1960 года, было установлено, что прокурор обязан рассмотреть поступившее дело и принять решение по нему в срок не более пяти суток. Однако на каких антропологических и организационно-технических исследованиях базировалась норма «пять» и «десять» суток? Почему вдруг норма для принятия решения прокурором по уголовному делу была увеличена вдвое? Или в начале третьего тысячелетия в два раза понизились психические, физические и умственные способности у прокуроров? Или причина в реконструкции прокуратуры Федеральным законом от 5 июня 2007 года № 87-ФЗ, когда предварительное следствие, как наиболее действенная форма надзора за законностью, было изъято у прокуроров?

Допустим, что до реконструкции прокуратуры прокурор мог контролировать предварительное следствие, направлять ход расследования и поэтому обладал всей полнотой информации о следствии, и поэтому ему могло бы хватить и пяти суток для принятия решения по уголовному делу. Увеличение же указанной нормы времени в два раза можно обосновать следующим предположением. Поскольку после реконструкции прокуратуры прокурор удалён от ведения предварительного следствия и фактически во время его проведения не имеет возможности знакомиться с материалами уголовного дела, то по получении уголовного дела с обвинительным заключением (для него незнакомого) ему нужно больше времени для знакомства с материалами уголовного дела. Однако дополнительных пяти суток не может хватить никакому человеку, чтобы освоить уголовное дело, состоящее из десятков и сотен томов. Или прокурор должен возвратить необъятное уголовное дело в следственный орган для его форматирования таким образом, чтобы прокурор, обладающий обычными для юриста интеллектуальными возможностями, мог познать его в течение отведённого ему процессуальным законом срока. Такое действие прокурора всего лишь будет соответствовать принципу процессуальной экономии.

Примечание. Конечно, любой обыденный юрист без всяких умственных напряжений тут же воскликнет, что в судебном процессе нельзя нормировать никакой труд, потому что это сделать нельзя никогда. На это можно ответить аналогией из истории пореформенной царской России. Как-то один праздно живший литературный герой – помещик – на вопрос, пересчитал ли он деревья при продаже берёзовой рощи, удивлённо спросил, а как можно пересчитать деревья в лесу? Но нашёлся человек, который может и деревья в лесу пересчитать.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
“ДЕЛО ЙУКОСА” КАК ЛАКМУС АДВОКАТСКОГО ПРАВОСОЗНАНИЯ
Раздел II. “Дело Йукоса” как головоломка для адвокатов, или Тест на правовое безумие

Глава 4. Учебник логики как незримая часть законодательства в “деле Йукоса”

О судебных доказательствах

Сам судебный процесс не учебник логики, но система процесса, его формы служат соблюдению логических форм. Судебный процесс обеспечивает применение логических форм, если их знают и хотят применять. Судебный процесс позволяет проверить соблюдение или нарушение логических форм: когда, кто и где их нарушил.

Посмотрим с помощью собственных логических способностей, как абсурд преодолевается в судебном процессе, то есть на способность применения правил формальной логики. Для профессиональных участников судебного процесса остались сущие пустяки, – пользоваться учебником формальной логики.

Цель судебного процесса достигается доказыванием.

Доказывание есть установление предмета доказывания, то есть тех фактов (обстоятельств), которые надо установить, признать, что они были или не были в действительности; представление сведений, подтверждающих или опровергающих наличие обстоятельств, то есть представление доказательств (демонстрация доказательств); вывод, решение о споре. Всё доказывание не выходит за пределы формальной логики. Иначе говоря, доказывание делится на три части: (1) что нужно доказать, (2) на основании чего доказывается и (3) как доказывается. Процессуальные законы именно такую триаду строго соблюдают.

За пределы логики выходят эмоции, но так называемое внутреннее убеждение должно подчиняться логике, поскольку внутреннее убеждение имеет целью преодолеть абсурд. Внутреннее убеждение – это не каприз, не отрицание логики, это собственно акт наглядности логики. Внутреннее убеждение должно быть свободно, то есть находиться в пределах, допускаемых правилами логики. В отличие от свободного, “независимое” внутреннее убеждение есть произвол, отрицание всяких правил, в том числе и своего убеждения. Человек, поступающий независимо, отрицает всякие убеждения, то есть это человек, не имеющий и собственных убеждений. Поэтому выражение “независимое внутреннее убеждение” относится к категории остроумно-глупых.

Примечание. Честь и достоинство как вытекающие из правил морали категории служат для преодоления абсурда. В этом смысле честь и достоинство подчиняются логике.

Прежде всего нужно установить то, что подлежит доказыванию (доказательству). Обычно это называют предметом доказывания или предметом доказательства. Представленное в суд притязание лица к другому лицу, который с этим притязанием не согласен, и будет предметом доказывания. С точки зрения логики, притязание есть тезис, то есть суждение, истинность или ложность которого нуждается в обосновании.

Например, предметом судебного доказывания будет выдвинутый обвинительным органом тезис: гражданин Икс присвоил вверенное ему имущество, что есть нарушение правоохраняемых жизненных интересов другого лица. Гражданин Икс с истинностью этого тезиса не согласен. Истинность или ложность тезиса предстоит установить.

Самоё такое логическое установление есть рассуждение. Рассуждение – это переход одних суждений в другие, то есть когда одно суждение порождает другое. Суждение есть мысль, обозначающая отношение вещи к другой вещи. Однако суждение может быть истинным или ложным в зависимости от того, имело ли в действительности место отношение между вещами, выраженное в суждении. Ведь суждение всего лишь мысль о вещах. Следовательно, чтобы проверить истинность суждения, предварительно нужно установить наличие вещей и отношения между ними, то есть нужно упорядочить вещи (явления).

Рассуждение, то есть переход одних суждений в другие, завершается умозаключением, суть которого состоит в выведении нового знания из известных знаний. Поэтому логический вывод об истинности или ложности тезиса на основании свободного внутреннего убеждения и есть умозаключение, а не произвол дурной воли. Поэтому истинность решения по внутреннему убеждению легко проверяется по правилам логики.

Цель умозаключения – доказать истину или опровергнуть ложь. Таким образом, самоё умозаключение есть доказательство. Отсюда из доказательства обязательно следует истинное суждение, если истинны посылки умозаключения.

Истинность тезиса обосновывается суждениями, которые называются аргументами. Логическая связь между тезисом (суждением Т) и аргументом (суждением А) осуществляется посредством умозаключения, которое называется демонстрацией доказательства. Иначе говоря, тезис будет истинным, если логически верно продемонстрирована его связь с аргументами. При этом обязательным условием должна быть истинность аргументов. Что также подлежит доказыванию.

Показать, что из аргументов следует тезис, и есть демонстрация доказательства, доказывание, или представление доказательств.

Доказать – значит подтвердить действительность или недействительность события, указанного в тезисе. Доказывание есть следование за тезисом посредством упорядочивания вещей (действий, событий), суждений и умозаключений. Исследование доказательства и есть прослеживание его связи (отношений) с другими доказательствами как истинными сведениями.

Таким образом, в предмет доказывания входит упорядочивание вещей (явлений), которые являются терминами (логические подлежащие и логические сказуемые) аргументов как суждений. Круг вещей и явлений, подлежащих упорядочиванию, которые необходимы для доказательства истинности или ложности тезиса, может быть разной величины. Круг фактов, подлежащих доказыванию, необходимых и достаточных для доказательства тезиса (совокупность доказательства), и будет охватывать предмет доказывания. Факт есть верный вывод суждения из истинных аргументов.

Вся история теории судебных доказательств имеет целью борьбу с судейским произволом. Судьи вообще жизни народа не знают, её не понимают и относятся к ней безразлично.

“Дело Йукоса” показало примитивный подход адвокатов к доказыванию в судебном процессе и грубое упрощение адвокатами понятия судебного доказательства. Адвокаты, вопреки их публичному предназначению, не выступили против искажения сущности судебного доказывания в защиту теории судебных доказательств.

Часто употребляется в судах фраза: “Факты нужно доказать с помощью судебных доказательств”. Смысл фразы “доказать с помощью доказательств” тот же самый, как если бы люди говорили “помаслить маслом”, “послюнявить слюной”, “обводнить водой”, “посмотреть глазами”, “понюхать носом”, “подумать головой” (возможно, последний пример неудачный). Поэтому “доказать доказательствами” выражение остроумно-глупое. Это выражение вредное и опасное. Оно затушёвывает, заслоняет логику, работу мысли по доказыванию. Из буквального понимания этой фразы вытекает, что нужно представить в суд нечто (набор слов, то есть рассказов или ответов на вопросы, мнений о чём-либо, вещи, документы), назвать это нечто доказательствами, и тогда тезис обвинения (требования) будет доказан; судье достаточно будет перечислить в приговоре это нечто под названием доказательства, и приговор будет обоснованным. Кому не знакома такая ситуация?

В процессуальном законе записано, что доказательствами являются любые сведения, на основе которых устанавливают наличие или отсутствие обстоятельств, подлежащих доказыванию. А в качестве доказательств допускаются показания, заключение эксперта и специалиста, вещественные доказательства, протоколы следственных и судебных действий, иные документы. К этому надо ещё добавить из процессуального закона такие фразы, как “стороны представляют доказательства”, “суд исследует доказательства”, а доказывание состоит из собирания, проверки и оценки доказательств.

На первый взгляд может показаться, что в приведённых фразах содержатся противоречия. Вроде бы несуразна мысль, что доказательство – это сведение, которым доказывают что- то. Возникает ощущение тавтологии: доказательство через доказательство, исчезают причина и следствие. Если сведение есть аргумент в доказывании, зачем надо называть этот аргумент доказательством? Или если назвать любое “сведение” “доказательством”, то любой нужный тезис будет считаться доказанным без логических (силлогистических) операций? Или любые сообщённые свидетелем сведения обязательно будут являться доказательствами? Или любое заключение эксперта, даже содержащее откровенную глупость, является доказательством, коль экспертизу назначил следователь? Или какова фраза “доказательство есть (может быть) вещественное доказательство”?

Что первично – доказательство, которым собираемся доказать тезис, или заранее доказанный тезис, из которого надо вывести [первичное] доказательство как аргумент? Получается, чтобы доказать тезис, надо найти доказательство, а чтобы найти доказательство, надо взять доказательство тезиса. Или чтобы собрать (найти) нужное доказательство, прежде надо сделать вывод из суждения, в основе которого лежит ещё неизвестное доказательство. Абсурд, если рассматривать процессуальный закон как вульгарный учебник логики, что и проделывают, за редким исключением, в судах профессиональные участники процесса.

Ещё ничего не доказали, только выдвинули тезис, который собираемся доказать, но можем и не доказать, а уже положение (суждение, или мысль об отношении вещи к другой вещи, мысль о вещи), принимаемое за аргумент, сразу нарекаем “доказательством”, из которого обязательно последует вывод о доказанности тезиса. Если положение, взятое за начало суждения в доказывании, оказалось ложным (мнимым), то есть нельзя из него сделать никакого вывода, то это положение нельзя считать аргументом, следовательно, нельзя называть и “доказательством”, потому что оно не имеет связи с доказыванием. Иначе говоря, вещь не имеет связи с другой вещью. В то же время, если из взятого положения (суждения о явлении и так далее) будет доказан антитезис, тогда положение есть аргумент, из которого последовал неожиданный, но важный для жизненных интересов вывод. Но каким образом заранее, сразу узнать, является ли взятое положение аргументом в суждении или оно ложно и не может лежать в основе суждения? Если это сделать невозможно, а скорее всего так и есть, то каким образом отделять ложные сведения от аргументов доказывания выдвинутого тезиса? Когда и кто должен делать такое отделение? Как связано такое отделение с целями судопроизводства, правами и жизненными интересами людей?

Процессуальный закон правильно вводит именно понятие “доказательство” и применяет понятие “доказательство” в судебном процессе. В этом проявляется мудрость старинного законодателя, который первый ввёл в процессуальную практику понятие “судебное или процессуальное доказательство”. Никакого противоречия между процессуальным законом и правилами логики нет. Напротив, закон, не будучи учебником логики, стремится оберечь обвинительный орган и суд от нарушения логических правил и направляет их деятельность по пути процессуальной экономии, ограждая судебное дело от наполнения бессмысленными вещами и документами. Вещь, приобщённая к материалам уголовного дела без суждения о ней, то есть без выражения мысли об отношении приобщаемой вещи к другой вещи и к самой себе, без отражения отношений между мыслимыми вещами, будет в логическом и, следовательно, в процессуальном плане вещью бессмысленной. Аргументом в суждении является не вещь (документ, содержащееся в показании сведение и так далее) сама по себе, а мысль об этой вещи, суждение об отношении этой вещи к другим мыслимым вещам. Поэтому запись о приобщении какой-либо вещи к материалам уголовного дела в качестве вещественного доказательства только потому, что эта вещь имеет значение для уголовного дела, неправильна. Потому что в записи нет мысли об отношении приобщаемой вещи к другим вещам. В записи о приобщении нет суждения о вещи как об аргументе в доказывании выдвинутого обвинительным органом тезиса. Такая форма приобщения есть безмысленное приобщение.

Закон не говорит, что, например, показания свидетеля или заключение эксперта являются доказательствами. Он только допускает их в качестве доказательств. А доказательствами показания (содержащиеся в показаниях сведения) или заключение ещё должны стать. Самого факта проведения такого следственного действия, как допрос свидетеля, ещё недостаточно, чтобы протокол стал доказательством.

Что такое есть судебное доказательство? Как нечто вдруг становится доказательством? Когда появляется доказательство?

Следователь, например, постановил провести обыск в каком- то месте с целью обнаружения сведений о событии преступления. Во время обыска были изъяты вещи и документы, которые по интуиции (скрытой логике) следователя имеют значение для расследуемого им уголовного дела. Во время изъятия следователь ещё не должен иметь категорического суждения об изымаемых вещах и документах как аргументах для доказывания тезиса расследования. Изъятые в результате обыска вещи и документы ещё не являются в процессуальном значении доказательствами, так как ещё нет суждений о них. Однако самоё процедура обыска как следственного действия важна для подтверждения факта, что именно эти вещи и документы находились на момент проведения обыска в обыскиваемом месте. Поэтому сам протокол обыска как процессуальный документ является аргументом, или, по терминологии процессуального закона, доказательством, в суждении о том, где и когда находились обнаруженные вещи и документы, заключена предпосылка для доказательств. Конечно, в буквальном смысле не сам протокол как вещь из бумаги является аргументом (доказательством), а мысль о зафиксированных на этой бумаге (бумажном носителе) сведениях об изъятых вещах и документах, о месте и времени изъятия. И в этом назначении правильно допущение процессуальным законом в качестве доказательств протоколов следственных и судебных действий.

Чтобы изъятые во время обыска вещи и документы стали в процессуальном значении доказательствами, они должны быть подвергнуты процедуре признания, а сама процедура должна быть изложена письменно. Чего, собственно, в “деле Йукоса” обнаружить не удалось. Процедура признания по форме есть умозаключение.

Процедура признания доказательством предельно проста. Каждая изъятая во время обыска вещь рассматривается (подвергается логическому анализу) с точки зрения цели расследования и с позиции её доказательственного значения, является ли эта вещь (мысль о вещи) аргументом в доказывании. Если какая-то вещь (мысль о вещи) является аргументом (сведением) в доказывании, то эта вещь приобщается к материалам уголовного дела в качестве доказательства. В постановлении о приобщении вещи к материалам уголовного дела в качестве доказательства описывается весь алгоритм признания вещи доказательством, а именно: приводятся суждения о вещи и вывод из полученного суждения, которым подтверждается или опровергается выдвинутый тезис (подлежащее доказыванию обстоятельство). Иначе говоря, признание вещи доказательством есть последовательность суждений о вещи, вывод из которых приводит к умозаключению о вещи как необходимом аргументе в системе доказывания по уголовному делу. Если для обыденного юриста это сложно, то юрист разумный знает, что доказательством является не вещь как зрительный и осязаемый образ, как объект материального мира, а мысль, суждение об этой вещи.

Примечание. Вещь как объект материального мира для логики есть абсурд. Самоё деяние, послужившее причиной возбуждения уголовного дела, есть абсурд. Вещь есть логический абсурд, поскольку она не может преодолеть абсурд деяния. Смысл логики – преодоление абсурда. Поэтому логика предварительно преобразует абсурд вещи как материального объекта в логическую категорию мысли. Вещь упорядочивается в виде суждения, так как свойство вещи проявляется только в её отношениях с другими вещами.

Примечание. Формулировка «фальсификация доказательств » в статье уголовного закона (см. статью 303 Уголовного кодекса России от 13 июня 1996 года) абсурдна. Если доказательство – это суждение, умозаключение из аргументов, то его нельзя «фальсифицировать», так как в принципе невозможно фальсифицировать рассуждения. Ибо тогда надо признать воспринимающего суждения глупцом, идиотом, не способным усвоить правила логики. Фальсифицировать (делать ложными) суждения, умозаключения перед обладающим способностью суждения человеком будет таким же абсурдом, как «фальсифицировать» таблицу умножения. Доказательство, то есть доказывание, может быть правильным или неправильным. Доказательство не существует без демонстрации. Другое дело вещи, содержание документов, сообщённые свидетелями сведения, то есть следы какого-то деяния. Эти следы могут стать аргументами в суждении. Такие следы можно сфальсифицировать. Положив в основу суждений фальшивый след, можно прийти к ложным выводам. Но след деяния во всех случаях сам по себе не является «доказательством». Такие следы можно отнести скорее к категории «улик». Доказательство – это суждения и умозаключения о следах деяния. Нельзя наказывать за «фальсификацию доказательств», ибо это будет наказание за врожденную неспособность суждения, за ущербность мышления.
Но если и карать за «фальсификацию доказательств», то в первую очередь тех, кто выдаёт за доказательства простое зачитывание тех или иных документов, нисколько не заботясь о связи этих документов с доказываемым тезисом.

Процедуре признания доказательством должно подвергаться каждое полученное сведение (показания свидетеля, заключение эксперта, документ и так далее). Сведение должно стать процессуальным доказательством.

Самоё действие по признанию процессуального доказательства есть анализ сведения как доказывания. При приобщении, например, документа должно быть указано, что и как доказывает содержащееся в нём сведение. То есть должно быть изложено суждение о сведении как об аргументе доказывания тезиса (обстоятельства). Если такого суждения нет, то сведение, содержащееся в документе, или сам документ не доказательство.

Той же процедуре должны быть подвергнуты и показания свидетеля. Допрошены могут быть сотни людей, может быть проведён повальный обыск, как в “деле Йукоса”, но не все сообщённые допрошенными сведения являются аргументами в доказывании или опровержении обвинения. Протокол допроса свидетеля должен быть рассмотрен следователем с позиции доказательственного смысла содержащихся в нём сведений.

О приобщении к делу такого протокола в качестве доказательства должно быть вынесено постановление (так называемое мотивированное), что и есть суждение. Но этого никогда не делается. Этого не делается не потому, что не хотят, а потому что не могут, не умеют.

Если следователь записывает в постановлении “приобщить изъятые на обыске документы в качестве вещественных доказательств, так как они имеют значение для уголовного дела”, то такая запись не превращает изъятые документы в процессуальные доказательства. Потому что в постановлении нет умозаключения (процесса порождения одних суждений из других) о документах как об аргументах в доказывании того или иного тезиса, то есть нет демонстрации доказательства.

Нет умозаключения о сведении (вещи, документе) – нет доказательства. “Дело Йукоса” показало, что в уголовных делах вообще отсутствуют процессуальные доказательства. В материалах уголовных дел есть сведения, но нет доказательств в процессуальном смысле. Потому что доказательства не выводятся из суждений о фактах (вещах, показаниях и так далее).

Процедура признания сведения доказательством может быть проведена в любой момент предварительного расследования, но до предъявления материалов уголовного дела для ознакомления участникам процесса: обвиняемым, потерпевшим, гражданским истцам, адвокатам.

Процедура признания сведения доказательством (демонстрация доказательства, выведение доказательства) важна для защиты прав и правоохраняемых интересов как обвиняемого, так и потерпевшего и гражданского истца. Без раскрытия доказательственного значения сведений теряет всякий смысл ознакомление этих участников процесса с материалами уголовного дела по окончании предварительного расследования. Без такого раскрытия невозможно понять, что доказывает тот или иной вложенный в материалы уголовного дела документ. Пытаться самому, например, обвиняемому догадываться из постановления о привлечении его в качестве обвиняемого, что и как доказывает то или иное сведение (измышлять о нём), недопустимо. Потому что право на знание об обвинении включает не только реплику из диспозиции статьи уголовного закона, но и демонстрацию доказательств, то есть суждений и умозаключений из аргументов (сведений как процессуальных доказательств) о вменяемом деянии. Потерпевший должен понимать, как доказывается вина обвиняемого, гражданский истец должен знать, чем и как доказывается причиненный ему вред.

Без раскрытия следователем логического смысла сведения как доказательства тезиса обвинения обвиняемый лишается самой возможности заявить какие бы то ни было ходатайства после ознакомления с материалами уголовного дела. Если в материалах дела нет доказательств (суждений и умозаключений о сведениях, содержащихся в показаниях, экспертизах, документах и так далее), то обвиняемый не может ходатайствовать о дополнении предварительного следствия, о получении каких-то “доказательств” (суждений), потому что “новыми” или “другими” доказательствами (суждениями) нельзя что- либо доказывать или опровергать, потому что нет “первых”, собранных следователем, доказательств (суждений).

Также нельзя заявлять ходатайства об исключении каких- то документов как доказательств обвинения, например, по причине получения их с нарушением процессуального закона, если обвинительный орган не продемонстрировал, то есть не показал, что и как они доказывают. Доказательств в процессуальном смысле нет, нет суждения о документах как о доказательствах. Нельзя просить исключить то, чего не существует. Нельзя опровергнуть неизвестное. Однако адвокаты весьма часто проявляют догадки, воспринимая каждый помещённый в уголовное дело документ как процессуальное доказательство, и пытаются рассуждать о неизвестных суждениях обвинительного органа. Вчитайтесь в речи адвокатов на судебной стадии прений. Как эти речи логичны, понятны и просты в изложении. Обвинительные заключения и выступления обвинителей, по сравнению с речами адвокатов, откровенно не доработаны синтаксически. Догадливые суждения адвокатов об обвинении, о доказательствах обвинения, которые редко обвинение демонстрирует, речи адвокатов весьма облегчают вынесение безмысленного, но логикообразного приговора.

Примечание. Даже самое тщательное, логически выверенное обвинительное заключение не может восполнить нарушение права обвиняемого знать, в чём он обвиняется, и представить в свою защиту доказательства, если на стадии ознакомления с материалами уголовного дела ему не были известны доказательства его обвинения, то есть суждения о том, каким образом из того или иного сведения следует утверждение обвинения об обвиняемом как о преступнике. Нет суждения, умозаключения о сведениях, нет доказательства, нет ознакомления, нет знания об обвинении, нет опровержения тезиса обвинения. Адвокат не должен содействовать безмысленному обвинению.
Поэтому процессуальный закон сразу разделяет доказательства по делу и другие сведения, собранные обвинительным органом. Доказательства (суждения, демонстрация доказательств) остаются в материалах уголовного дела, всё ненужное исключается по принципу совокупности, то есть необходимости и достаточности доказательств, принципу процессуальной экономии, принципу состязательности, презумпции невиновности. Вещь, о которой сделано умозаключение как о доказательстве, приобщается к материалам уголовного дела и в судебном заседании в условиях состязательности сторон (спора) исследуется, то есть анализируется по силлогистическим правилам на предмет связи этой вещи с другими вещами, чтобы сделать умозаключение о доказанности или недоказанности тезиса обвинения. Отсюда принцип непосредственности судебного процесса. Судебный процесс – это спор. Если спора нет – нет судебного процесса. Все так называемые удостоверительные и разрешительные функции суда, в которых нет спора сторон, с позиции логики безмысленны, то есть абсурдны, поэтому вредны для жизненных интересов народа.

Добавление. Приобщение протокола допроса. Проведён допрос свидетеля. Сведения, содержащиеся в допросе, надо оценить с точки зрения их доказательственного значения. Если в показаниях свидетеля содержатся такие сведения, то они должны признаваться доказательством особым постановлением и протокол приобщается к материалам уголовного дела как доказательство. В постановлении должно быть указано, какое именно сведение что и как доказывает. Без такого логического раскрытия сведения, то есть без выведения (демонстрации) доказательства, протокол допроса не является доказательством и не имеет процессуального назначения. Без протокола приобщения с логической демонстрацией всякое так называемое чтение обвиняемым протокола допроса на стадии ознакомления с материалами уголовного дела не будет иметь никакого смысла. Так как значение протокола допроса будет скрыто от обвиняемого и других участников процесса, включая потерпевшего. Если протокол допроса не имеет доказательственного значения, то есть содержащиеся в нём сведения ничего не доказывают, тогда протокол не является доказательством и не приобщается к материалам уголовного дела, или исключается из материалов уголовного дела на основании постановления с указанием, что содержащиеся в нём сведения к цели расследования не относятся.







Последнее изменение этой страницы: 2016-04-18; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.235.107.209 (0.011 с.)