МОЖНО ЛИ ЖИТЬ НА СЦЕНЕ ЛИЧНО «ОТ СЕБЯ»



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

МОЖНО ЛИ ЖИТЬ НА СЦЕНЕ ЛИЧНО «ОТ СЕБЯ»



Уже много раз было сказано о том, как при верном сценическом самочувствии свое личное «я» странным образом изменяется и делается неким сложным «я» — в одно и то же время и «я» и кем-то другим — «не я».

Здесь следует сделать только некоторые дополнения.

Школьные театральные программы с полной категоричностью предписывают все упражнения и отрывки в первые два учебных года играть только «от себя» и лишь на третьем году приступать к образу и играть уже не от себя, а «от него» — от образа.

Делается это из тех соображений, что быть в образе трудно, а еще труднее действовать в нем, — и этому надо учиться, а играть от себя, от своего я (быть собой) — легче. И сначала надо напрактиковаться играть «от себя», а потом уже переходить и к работе над образом.

Так оно давно принято, узаконено… Так оно кажется логичным, верным… Да и в самом деле: разве можно сразу, без подготовки и последовательных переходов, сыграть какого-нибудь Плюшкина, Хлестакова или Шейлока?

Однако, прежде чем соглашаться со всем этим, всмотримся в некоторые факты.

В группу поступил новый актер. Группа уже значительно подвинута вперед, и он, хоть и старается все поскорее усвоить и догнать, многого не понимает, многого не испытал еще на себе, а что испытал — в этом пока не разобрался. Но искренне старается преодолеть все трудности.

458 — Вот, все они, — жалуется он, — говорят, что им «кажется», «представляется» — одному, что он инженер, другому — ученый… отец, муж, брат, сын, серьезный, легкомысленный, деляга, рабочий… И по тому как они все делают, я вижу, что говорят правду, не выдумывают… А я… конечно, может быть, еще рано — я еще тут совсем недавно, но мне ничего не кажется. Как был я, так и остаюсь всегда я.

Он обескуражен и расстроен — должно быть, я не актер: никакого таланта к «перевоплощению»…

— Не огорчайтесь. И собой быть — это тоже не так плохо в нашем деле… Однако давайте проверим, действительно ли вам ничего не кажется и не пропускаете ли вы чего у себя.

Нарочно возьмем что-нибудь самое простое, что не заставляло бы вас думать о каком-то там «образе» или «перевополощении». Возьмем такое, что вы могли бы говорить и думать целиком «от себя». И «на сцену» выходить не будем, а вот, как вы сидите на своем стуле, так и оставайтесь.

Дам вам с вашим случайным соседом какой-нибудь совсем несложный текст, вроде тех, какие давал в первые уроки.

Пускай он спросит вас: «Вы что-то хотите мне сказать?» — А вы ответите: «Да, хочу».

Вот и все. Ничего не требуйте от себя, ничего не предрешайте, — как само собой пойдет, так и ладно. Повторите текст и начинайте.

Сосед его, свободный от мучительных сомнений — сам он живет и действует в своем этюде или не сам, — повторив текст, выбросил все на секунду из головы и стал рассеянно смотреть по сторонам, в окно… взглянул мельком и на нашего актера… Тот сидел несколько беспокойный и озабоченный — очевидно, забота эта осталась у него от разговора со мной.

Из всего того, что попадалось на глаза рассеянному молодому человеку (а он, учуяв в себе эту рассеянность, как видно, пустил себя именно на нее), — партнер и его беспокойство всего более привлекли его. Он стал присматриваться к озабоченному актеру.

459 А тот, как был, так и остался сам собой. Задание никак не подействовало на него — или он плохо сделал его, или не дал хода толчкам, шедшим изнутри.

Он был занят какими-то своими мыслями, однако, почувствовав пристальный взгляд соседа, повернулся к нему и вопросительно посмотрел: «В чем, дескать, дело? Чего вы так уставились на меня?»

Тот, ни капли не смутившись, продолжал его разглядывать, а потом совершенно неожиданно и спрашивает: «Вы что-то хотите мне сказать?»

Первый опешил. И по лицу, по глазам и по всему внешнему виду его можно было прочесть: «Я хочу сказать? Я? Откуда вы взяли?» Но он ничего не говорил… Молчал, молчал, а потом вдруг повертывается ко мне: «Я не могу сказать тех слов, какие должен. Там слова “да, хочу” — а я ничего “не хочу” ему говорить».

— Ну, ничего, не будем смущаться этой неудачей. Давайте возьмем тот же текст, только переменимся ролями: теперь вы спросите его, а он вам ответит.

Повторите текст.

Еще раз повторите.

И еще в третий раз повторите. Теперь начинайте.

Зачем это сделано? Актер был очень занят наблюдением за собой, он только и думал о том, как бы не пропустить момент, когда он потеряет свое «я». Нужно было выбить его из этого состояния самонаблюдения. И если бы показалось, что повторение текста не привело к цели — следовало попросить актера задать себе текст и в четвертый раз. Тут трех повторений оказалось достаточно. Видно было, что текст проник в актера.

И, действительно, едва он включился, как тотчас его потянуло посмотреть на партнера (подсказ режиссера: верно, верно… так, так).

Партнер оказался мрачным, чем-то встревоженным, к чему-то прислушивался, чего-то ждал… Это заразило актера, беспокойство передалось ему (так, так! Верно, верно… хорошо!). Глаза их встретились, и актер не заметил, как у него вырвался вопрос: «Вы… что-то хотите мне сказать?» Тот, быстро оглянувшись кругом, по секрету, как что-то важное, страшное и спешное, прошептал: «Да… хочу».

460 — Ну, вот, хорошо. Скажите, на этот раз, как видно, опять никакого образа не было, а были вы сами?

— Да, я.

— А он? Кто был он?

— Он — тоже он. Сам собой.

— И что же он? Как он себя чувствует?

— Он точно боится… страшно ему.

— Чего же боится?

— Да это еще все… во время войны… самолеты летят (а в это время и на самом деле прогудели несколько самолетов)… свои или чужие — неизвестно…

— Страшно?

— Конечно, страшно. Я еще и сейчас не могу успокоиться.

— Вы что же всегда были таким нервным и боязливым?

— Я? Нет. Я этих налетов почему-то не боялся. Я фаталист: чему быть, то все равно будет, а чему не быть — не будет.

— А здесь, сейчас?

— А здесь сейчас почему-то ужасно стало беспокойно: и он нервничает, и дом какой-то мрачный… и погода… Из окна — двор… как на окраине… И самолеты… они ведь низко летели…

— Да, в центре они так свободно не разлетались бы. А он кто же и почему он здесь?

— Какой-то знакомый… сосед что ли…

— Значит, вы здесь недалеко живете?

— Должно быть.

— А сюда зачем пришли?

— Что-то узнать…

— Об эвакуации?

— Вот, вот, пожалуй, об эвакуации… только сам я эвакуироваться пока не хочу… Должно быть, это я для кого-то другого…

— Для родных? Или знакомых? Может быть, для детей?

— Пожалуй… для детей… Брата… или сестры…

— А теперь скажите: вы лично где сейчас живете?

— А тут неподалеку в общежитии.

— Значит, с окраины переехали?

461 — Нет, я тут уж давно; я не переехал.

— Вы один или женаты?

— Нет, не женат — один.

— И никого у вас в Москве нет?

— Есть брат. Студент.

— Женат?

— Нет, тоже одинокий.

— Как же так? Я что-то не понимаю — брат у вас детей не имеет, а вы собираетесь этих детей эвакуировать; вы живете в центре, а соседа имеете на окраине: человек, вы, как видно, не робкий, да еще к тому же и фаталист, а тут струхнули от гула самолета… Что-то тут одно с другим не сходится. Уж вы ли это были?

— Я. Конечно, я! — ведь я же все время и видел, и слышал, и соображал, и отдавал себе отчет…

— А если и вы, то, все-таки… какой-то несколько странный…

— Какой же странный? Только обстоятельства не мои.

— Да, обстоятельства. Но обстоятельства, имейте в виду, это ведь не так мало. Вот вы холостой, а ну-ка вообразите себя многосемейным (с женой, с детьми, с новой родней), — вот уж вы и не совсем-то такой, как вы есть сейчас, — вы уж не вы, а — плюс что-то и в то же время минус что-то.

— Да, но все-таки это — я.

— А если добавлять вам обстоятельства за обстоятельством: и профессия ваша другая, и национальность наша другая, и воспитание ваше другое, и идеалы ваши другие, и все тело ваше другое, и возраст другой — от нашего личного сегодняшнего «я» многое, может быть, и останется, но ни мы, ни даже сами вы, пожалуй, себя не узнаете.

— Если так, то, конечно, на такого меня, какой я сейчас, — это похоже не будет… Но все-таки, как вы ни вертите меня, хоть вверх ногами ставьте, хоть наизнанку выверните, — я хоть и переменю привычки и вкусы, хоть и изменюсь до неузнаваемости, а останусь все же сам собой.

— А вы что думаете? Думаете, что надо самому бесследно исчезнуть, и на ваше место станет кто-то совсем другой? Если бы такая беда стряслась, вам следовало бы по поводу этого случая обратиться за помощью к психиатру.

462 Не бойтесь же того, что вы останетесь сами собой. И даже больше того: только оставаясь собой, вы и будете способны стать другим.

Но не утруждайте понапрасну неискушенных мозгов ваших учеников, не погружайте их раньше времени в опасный анализ. Вы только отпугнете этим от самого важного: от непроизвольности творческого процесса. Отложите теоретизирования (как бы они ни были для вас соблазнительны), а лучше всего совсем оставьте их, — актер, верно воспитанный, все сам своевременно поймет на деле.

Теперь же, кроме всех зол, какие причинят ему ваши теоретические рассуждения, они привьют ему зловреднейшую и недостойную привычку: разглагольствовать со спокойной совестью о том, в чем он еще профан, чего не успел как следует понять и практически изучить.

Поэтому отвлекайте его всеми средствами от излишних преждевременных разговоров и переводите его внимание на его успехи: второй этюд был сделан уже так, как надо, во всяком случае, он шел уже по верному пути. Вот и удерживайте его на этом пути. Тем более, что и сам он чувствует, что второй этюд захватил его — не то что первый.

СДВИГ В ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ

А теперь рассмотрим все-таки повнимательнее, что тут произошло с первым и со вторым этюдом, а также с «я» и «не я».

Первый этюд настолько не получился, что актер даже совсем не мог сказать тех слов, какие ему полагались.

Почему не мог сказать? Какая этому причина?

Перед этюдом ему было предложено, чтобы он не заботился ни о каком «образе» или «перевоплощении» и был самим собой. Он понял это по-своему: едва он повторил свой текст, как тут же возвратил себя в свое только что бывшее душевное состояние — в то же настроение, с теми же мыслями и заботами, и сидел погруженный в свои личные дела.

463 Когда партнер, странным образом уставившись на него, совсем неожиданно спросил: «Вы что-то хотите мне сказать?» — как он мог принять это? Только как нелепое, неуместное обращение.

Так он его и принял, и если бы у него были слова: «Что вы, дорогой мой! Ничего я не хочу, оставьте меня в покое», — это сказалось бы легко и свободно. Но слова «да, хочу» — никак не подходили к моменту.

Вообще, если остаться в этюде самим собой — настолько самим собой, чтобы все личное, все сегодняшнее, все фактически для меня существующее никуда не девалось, а осталось живым и единственным для меня, — то, естественно, и все реакции мои, в том числе и слова, могут быть только такие, которые вытекают из моей жизни. Слов, не соответствующих точно моим потребностям в данный момент, я сказать не могу. И ничего, не соответствующего тому, что есть во мне, я не могу ни чувствовать, ни мыслить, ни хотеть.

Заставить себя, вопреки моему нежеланию, что-либо сделать или сказать я, конечно, могу, но это будет насильственный поступок, а не естественное проявление моей природы.

Теперь о втором этюде.

При описании его уже говорилось, что актера, занятого наблюдением за собой, нужно было выбить из этого состояния. Для этого ему предложено было несколько раз подряд «задать» себе текст.

Как только стало видно, что текст не проскочил мимо него, а попал в него (при некотором опыте это видно отчетливо), — актер пускается на свободу.

Так как текст сейчас задан хорошо, то он в ту же минуту и начал действовать в актере, начал управлять им.

Слова, с которыми должен был обратиться актер-новичок к своему партнеру («Вы что-то хотите мне сказать?»), требовали от него, чтобы он предварительно увидал у партнера что-то, что заставило бы задать этот вопрос. Так оно и вышло: едва актер задал себе текст, глаза его сами собой обратились на соседа. Тут, от привычки наблюдать за собой, он мог оглянуться на себя, остановить себя и все испортить. Чтобы это предупредить, преподаватель вмешивается 464 со своим подсказом: верно, верно! так, так! — и этим сразу обрезает всякие сомнения.

В этом новом своем состоянии он видит, что партнер его чем-то обеспокоен, к чему-то тревожно прислушивается и чего-то ждет. Так как актер посмотрел на это без всяких сомнений и критики — ему передалось беспокойство и он отчетливо уловил: есть какая-то опасность! Сам испугался, сжался… ждет. И опять утверждающий в этом голос педагога: «Так, так, верно!.. Хорошо!» — Значит, верно, что страшно; верно, что надо быть готовым ко всему катастрофическому; верно, что так думаю, так чувствую и так действую…

И от всего вместе, а главным образом, от своей собственной физической и психической реакции, возникает чувство, что страшно, что сейчас что-то будет, что выхода нет… А в это время шум приближающихся самолетов… вот они — над головой! С голого тополя порывом ветра сорвало последние листья… перепуганный сосед смотрит и что-то важное сейчас скажет мне…

Как будто другая жизнь, другие люди. И сам уж я другой — из этой новой, появившейся жизни…

Вот в общих чертах тот сдвиг, который происходит в психике актера.

Все начинается с восприятия действительных окружающих его конкретных реальностей, но, под влиянием задания и оттого, что на мгновенье останавливается критика и контроль, — происходит сдвиг: подлинные реальные вещи и люди наделяются еще и воображаемыми свойствами и проявлениями, подлинная жизнь перемешивается с воображаемой.

В этом сдвиге все и дело. Сдвиг длится одно мгновенье: актер воспринял, — и в тот же миг произошла реакция (страшно, беспокойно и проч.). В один миг воображаемое стало действительностью и захватило актера: что-то «показалось», что-то «представилось».

Теперь дело только в том, чтобы не пугаться этого сдвига, а отдаться ему. Подсказ режиссера («Так, так! Верно! Все верно!») как раз и помогает утвердиться в этом сдвиге.

Но как бы отчетливо ни «показалось», я, актер, чувствую где-то в глубине моего сознания, что все это не реально: 465 война, бомбардировка, налет, — страшно… а на самом-то деле ничего этого ведь нет. И тем охотнее, не рискуя ничем, я бросаюсь в эти воображаемые треволнения.

Мгновениями и даже десятками секунд я могу совершенно забываться и как будто полностью отдаваться этому новому, создавшемуся в моем воображении миру. А он, со своей стороны, влияет на меня так, что и я все больше и больше становлюсь персонажем из этого мира.

Однако, отдаваясь этой новой жизни, я в то же время не теряю способности следить за собой.

При поверхностном наблюдении все это кажется каким-то раздвоением нашего сознания — одна часть живет одной жизнью, другая следит за ней и управляет ею.

Или каким-то удвоением нашего бытия — мы живем сразу двумя жизнями — одна воображаемая, другая — подлинная и наблюдающая за первой.

Не вдаваясь в анализ этого состояния при творчестве актера, надо отметить только, что для актерского процесса творческого переживания обязательно это единовременное соприсутствие двух как бы совсем чуждых друг другу проявлений его сложного актерского «я»: с одной стороны, обыкновенного его личного, повседневного «я», с другой — творчески созданной личности, с ее качествами, способностями и всей ее жизнью.

И теперь, когда мы знаем, что для творческого процесса неизбежна эта двойственная жизнь, сразу сами собой решаются многие из вопросов. Некоторые из них даже не решаются, а просто — не возникают. Начиная с того — надо переживать на сцене или только изображать жизнь?

МОЖНО ЛИ ИГРАТЬ ЛИЧНО СЕБЯ?

Теперь, вооруженные этими новыми данными, приступим к дальнейшему изучению вопроса о том, можно ли играть какую-нибудь роль лично от себя?

На этюд вызываются две девушки и им предлагается такой текст:

— Скажи, пожалуйста, а папа уже знает обо всех этих твоих неприятностях с брошкой?

466 — Думаю, что знает.

— И что же он?

— Боюсь и думать… Избегает смотреть на меня, говорить со мной… А сам мрачный-мрачный.

— А как нам называть друг друга? — спрашивает одна из участниц, — без имени как-то неудобно.

— Как хотите. Возьмите сами любое имя.

— Ну, хорошо.

При повторении текста — они добавили еще и имя: Зина и Соня.

Начали этюд. Но едва одна задала свой вопрос: «Скажи пожалуйста, Соня, а папа уже знает обо всех этих твоих неприятностях с брошкой?!» — другая что-то замялась — в ней произошла какая-то борьба, и наконец она, как видно, через силу, совсем того не желая, заставила себя сказать: «Думаю, что знает».

На второй вопрос: «И что же он?» — Соня едва процедила от смущения, от неловкости слова, какие ей полагались, и чуть только кончила их, обращается к преподавателю: «Почему-то очень скверное самочувствие, никогда такого не бывало… и слова нейдут с языка… какие-то чужие, ненужные…»

Поискали, поискали причины — нет ее. Все как будто верно.

— Да вас как зовут на самом-то деле? — наконец спрашивает преподаватель.

— Соня. Так и зовут Соня.

— Ну вот, все и дело в этом. Вы как спросили ее, — обращается дальше преподаватель к Зине, — как Соню Звягину? Или вам она представилась какой-то другой?

— Пожалуй как Звягину. Я всегда зову ее Соней — и тут так она для меня Соней и осталась.

— И ее, Соню Звягину, вы и спросили насчет брошки? — Да.

— А вы, Соня, поняли, что она обратилась лично к вам?

— Да, я так и приняла. Ах, знаю — тут-то вот и произошла путаница. Она обращается ко мне, к Соне, и вдруг спрашивает о каких-то моих неприятностях с брошкой… У меня нет никакой брошки и папы нет…

467 — А если бы в тексте этюда было другое имя, и она обратилась бы к вам как к какой-нибудь Варе или Кате?..

— Тогда было бы легко, — перебивает она, — тогда и брошка бы появилась, и папа. А так — откуда же?

— Что же, значит, тут все дело только в одном имени? В одном только слове: Соня?

— Как будто бы так…

— А вот племянницу «Дяди Вани» тоже зовут Соня — Соня Войницкая. Очевидно, вы не сможете ее играть?

— Ой, нет! Нет! Это мечта моя — Соня! Я так ее чувствую!.. так люблю ее… Я сыграю ее!.. Когда-нибудь да сыграю.

— Раз так хорошо ее чувствуете, должно быть сыграете. Только как же вы с этим справитесь?

Она задумалась и, как видно, стала пробовать, примеривать себя — может ли она стать Соней Войницкой…

— Знаете, это мне почему-то не мешает: вот я сейчас попробовала одну сцену… с Астровым, и ничего — очень удобно.

— Так, значит, дело не в имени только…

— Это я, пожалуй, виновата, — вмешивается партнерша, — я так посмотрела на нее, так сказала ей, что она не могла иначе понять меня как так, что я обращаюсь к ней именно как к Соне Звягиной. А у Сони Звягиной, действительно, нет ни брошки, ни папы — вот я и сбила ее.

— Да… похоже, что так. А если бы вы спросили ее не о брошке, а о чем-то что действительно с ней было?

— А что ж! Вот она была вчера на лекции, и если бы в тексте этюда был вопрос об этой лекции, — ей бы ничего не стоило ответить. Правда, Соня?

— Конечно.

— Выходит по вашим наблюдениям так: Соня самое себя, Соню Звягину, играть может, но только абсолютно с теми обстоятельствами жизни, какие фактически у нее есть в действительности. А чуть обстоятельства отличаются, — она уже не может быть сама собой. Чтобы жить в этих новых обстоятельствах — в ней что-то должно перестроиться.

Посмотрим, как это будет в нашем случае — как это перестроит вас. Брошка, отец, опечаленный какой-то 468 неприятной историей вашей с этой брошкой — на что это толкает вашу фантазию?

— Мне кажется, она перешла ко мне от матери… что мама умерла, а отец очень любил ее, и ему было приятно, когда я надевала эту брошку. А я потеряла ее… Вот у меня возникает уже и беспокойство и испуг, я уже думаю: где бы я могла потерять ее?

— Вы ли это?

— Конечно, я.

Но… если покопаться хорошенько, окажется: она-то она, но какая-то другая — отец жив, мать умерла недавно, а актриса с детских лет не знала ни матери, ни отца и т. д. в этом роде.

Словом, если всмотреться в это предложение: будьте сами собой в этих обстоятельствах, то окажется, что это только тактический педагогический прием, который с одной стороны — оттесняет в сторону мешающее самосознание, а с другой — приближает к себе факт. У кого-то пропала брошка — это меня не трогает, это далеко от меня, а вот: у меня пропала, моя собственная брошка, дорогая всем нам как семейная реликвия, — это меня тронет, заволнует, хотя бы я представила это себе только в своем воображении.

А когда заволнует, то я уже втянута в эту жизнь, — остается только не мешать этому.

Сдвиг уже совершен, и «я» — уже «не я».

Вообще, раз актриса соскользнула из своей реальной действительности в жизнь воображения и умеет удержать себя в ней, раз она способна представить себя (ощутить себя) в любых обстоятельствах и пустить себя на любые непроизвольные реакции, вызванные этими обстоятельствами, — почему ей не допустить и любую себя? Т. е., что она уже не Соня Звягина, а девушка, потерявшая дорогую по воспоминаниям брошку, или пушкинская Татьяна или Соня Войницкая?

Чтобы иметь ясное представление о том, что такое «играть от себя» — надо понять прежде всего, что такое «я», мое личное я.

Сюда входят, очевидно, все мои внешние и все внутренние качества, мое прошлое и настоящее, мои вкусы, влечения, взгляды, идеалы, характер…

469 Словом: я — это полностью весь мой сложный мир, который я ношу в себе.

Если была бы такая роль, которая полностью и во всех деталях совпадала как с личностью актера, а также и со всеми его житейскими обстоятельствами, — то как будто бы не надо никак и перестраиваться — можно прямо играть ее.

Но чуть это совпадение не полное — в тот же миг появляется мысль: этот факт не относится и не может относиться ко мне — он из какой-то другой, не моей жизни.

Реакция на этот чуждый факт может идти только по двум путям.

Один — путь человека, не имеющего способности к художественному перевоплощению — путь прямой, никуда не сворачивая: этот факт для меня чужд, он для меня неправда, и, следовательно, принять его я не могу (никаких — ни брошки, ни папы у меня нет, и ни думать, ни говорить о них я не могу и не буду).

Второй путь — путь актера: этот факт для меня чужой, он не из моей жизни; но он есть, он передо мной, он — факт. Значит, надо принять его. Нельзя не принять.

В этом случае все мое личное отходит на второй план, и факт завладевает мною.

И вот произошел сдвиг: из своей жизни — в «чужую»; из «я» — в «не я».

У меня брошка… у меня отец… какое-то несчастье с маминой брошкой… Отец расстроен… как быть?.. Что делать?..

И в один миг в мою жизнь влился поток новой жизни.

Если маленький поток, как здесь, — он чуть изменил реку моей жизни. Большой, многоводный, бурный, как в трагических ролях, — он затопил меня, вывел из берегов, и моя скромная речка почти совсем затерялась в этом потопе и пошла по таким новым руслам и оврагам, которых никогда и не было.

Из всего этого ясно, что при верном сценическом самочувствии образа не может не быть, — он появляется в первый же урок.

Как только актер задал себе чужие слова, как только начал этюд, — так и происходит этот сдвиг в стихию 470 воображения: актер уж не только он, но кто то еще и другой.

Следовательно, требование учебных программ театральных училищ «играть от себя» — требование недостаточно продуманное. По сути дела — оно невыполнимо.

Играть «от себя», «быть только собой» на сцене невозможно. Можно начать с того, что, оставаясь самим собой, применить к себе предложенные пьесой обстоятельства. И тогда они становятся интимно близкими актеру и через это более ощутимыми, они захватывают его и уводят этим самым в жизнь роли, и начинается творчество — актер вступает в область воображаемого.

Но это никак не значит «играть от себя» или «быть собой», это только один из приемов приблизить к себе обстоятельства, сделать их более ощутительными для себя.

Быть собой и при этом отдаться полностью всем обстоятельствам этюда (или тем более — пьесы и действующего лица) и жить в них — это уже и есть перевоплощение40*.

Этот уход от своей личности может быть не резким и даже мало заметным — неопытный в этом деле актер (а также и преподаватель) может и не заметить этого сдвига. Но сдвиг этот, если обстоятельства захватили актера, безусловно существует. Такие случаи уже не раз описывались — случаи, когда, при помощи расспросов преподавателя, актер открывал к своему удивлению, что он, оказывается, был в этюде и собой и в то же время каким-то совсем другим.

Вот такой-то нерезкий отход от своей личности и повлек за собой эту ошибку — стали совершенно спокойно, как о несомненном факте, говорить о возможности «играть себя» или «быть собой». И не только стали говорить, а возвели это в закон.

Единственно, о чем тут можно думать — это о том, что в первые годы школьной практики для большинства актеров выгоднее брать роли менее удаленные от их привычного 471 житейского «образа». Т. е. такие, которые ближе к «я» актера и к обстоятельствам его личной жизни. Что же касается ярких образов, далеких от личности актера — их отложить на дальнейшее.

Но и то надо сказать: далеко не все актеры свободнее себя чувствуют, когда играемый ими образ близок к их обычному житейскому образу — очень много таких, которые, наоборот, нуждаются в том, чтобы прикрыться совсем непохожей на них маской.

Они так любят надевать на себя маску, что делают это при всяком случае. Между репетициями, в буфете, в дружеских беседах они только и заняты тем, что изображают друг друга или своих знакомых.

Некоторые из них обладают этим даром в такой высокой степени, что собирают вокруг себя толпу и устраивают целые спектакли, рассказывая препотешные истории и представляя всех в лицах. И это все делается с такой художественной тонкостью, с таким искусством и так всех увлекает, что никаких сомнений: перед вами талант.

Но вот он идет на репетицию, начинает там искать «правду», «себя» и проч. и превращается в посредственность, а иногда даже в беспомощного и бездушного, проклинающего свою судьбу тупицу.

В чем дело? Ведь несколько десятков минут тому назад он был талантлив и увлекал своим искусством товарищей.

А дело в том, что ему и надо идти именно этим своим, присущим ему путем — путем острых характерностей, ярких образов.

Только скрываясь за маской, совсем не похожей на его собственное лицо, только присвоив себе черты характера, ему совсем не свойственные — только так он и может найти пути к себе, к своему творческому «я».

Вначале это его превращение в образ может быть только недолговременным, но при верном подходе к делу оно может быть укреплено и сделаться полным.

Если в этюдах такого актера будет бросать в яркие образы и характерность, если он обнаруживает наклонность то и дело резко уходить от себя, от своей привычной личности, — не надо мешать ему в этом. Только этот-то путь и является, может быть, подходящим ему путем, 472 способным привести его к развитию его специфического дарования.

Надо лишь бдительно следить, чтобы из-за торопливости или из-за излишнего старанья, или какой бы то ни было другой ошибки техники — он не вывихнулся. Не вывихнулся в изображальчество.

Такой вывих почти неизбежен, если нет опытного наблюдающего глаза педагога и его твердой, умелой руки.

Глава 2
ВИДЫ ОБРАЗА

ИЗЛЮБЛЕННЫЙ ОБРАЗ

Обстоятельства нас перестраивают: под влиянием их мы испытываем то радость, то горе, то раздражение, то гнев, то скуку…

Но показать свои подлинные настроения не всегда можно. И человек закрывает свое истинное чувство, напускает на себя спокойствие — когда взволнован, приветливость — когда ему неприятно, сострадание — когда ему безразлично, веселость — когда, как говорят, на душе кошки скребут.

Некоторые так приучили себя, что почти все подлинное скрывают в себе и показывают то, чего нет у них на самом деле. Сами собой они бывают не так часто — разве когда совершенно одни, или в кругу своих близких, или при увлечении своим любимым делом. В другое же время, если можно так выразиться, они напускают на себя тот или другой вид: в присутствии одних — они держат себя простачком, при других — они становятся строгими и важными, при третьих — берут себя в руки и стараются быть особенно серьезными и насколько им возможно умными, с четвертыми они особенно добры, ласковы, внимательны и нежны.

Конечно, все эти десятки или сотни качеств у них есть — одни в большей степени, другие в меньшей — и их только 473 надо вызвать у себя: то одно, то другое по мере надобности. Но все-таки, в тех случаях, когда они их вызывают, напускают на себя (а не сами они захватывают их), они являются для них личиной, маской, надеваемой для удобства.

Такого рода личину или маску можно наблюдать и в школе на этюдах. Едва актер задал себе текст, тотчас же появляется какая-нибудь маска: то он становится скромным, то сосредоточенно-серьезным, то усталым, то грустным, разочарованным, скучающим, веселым, поверхностным и пр. — у каждого своя излюбленная маска-образ.

От повторения эта маска-образ становится привычной и удобной, а спустя некоторое время актер настолько осваивается с нею, что она делается уже неотделимой от него, и, лишь только актер вступает в этюд, он непременно находится в этом своем проверенном, удобном и всем известном своем образе.

Если же содержание этюда явно не подходит к его, допустим, разочарованно-усталому образу — он вызывает у себя другие, диаметрально противоположные качества: легкомыслие, бойкость и т. п. В свою очередь с этим осваивается — и вот, два-три образа и составляют обыкновенно весь его арсенал.

Он так сживается с этими своими привычными образами, так втренировывается в них, что чувствует в них себя совсем свободно, как рыба в воде.

ОБРАЗ, ВЫЗВАННЫЙ ТЕКСТОМ

Однако эти образы, очень удобные и полезные вначале, скоро становятся злыми врагами. Они так прививаются к актеру, что, чуть только он вышел на этюд, — они уже готовы — тут как тут! И не дают дороги никаким другим. Актер становится однообразным — всюду и везде играет одно и то же. Недостаточно опытный преподаватель смотрит, смотрит и решит: а ты, милый мой, все-таки не очень-то даровит! Все у тебя одно и то же… Это довольно-таки скучно и бесперспективно. Он, пожалуй, и скажет об этом ученику, а это уж будет высшей степенью педагогической 474 бестактности. Ученика это собьет с толку, перепугает и может испортить все дело.

Вообще, уметь вовремя молчать — это одно из драгоценнейших качеств педагога и воспитателя, а еще того больше — режиссера-постановщика, который должен уметь только бросить зерна — семена будущего образа (совсем не похожие на будущее растение, как мелкое семечко березы совсем не похоже на будущую белоствольную красавицу). Если же он сразу разрисует всеми красками и со всеми деталями то, что должно быть сыграно актером, — актер может это только внешне изобразить, но жить этим, полностью жить — он не сможет. Надо осторожно воспитать в актере качества действующего лица — воспитать, искусно подводя к ним, но даже не говоря о них. Об этом, впрочем, в будущем.

Так вот, чтобы выбить актера из этой наезженной им колеи, не предупреждая ни о чем, не давая никаких обстоятельств, предлагается какой-нибудь текст, который сам по себе увел бы его от его излюбленной и привычной маски.

Если, например, актер во всех своих этюдах играет интеллигентного, подчеркнуто корректного молодого человека, — предлагаешь, имея в виду обстоятельства старого времени, какой-нибудь текст, вроде следующего:

— Скажите, вы из швейной мастерской?

— Да, из швейной…

— Вы не знаете там Марусю Крайневу?

— Как же! Знаю, конечно. — Подруга.

— Передайте ей привет, скажите: от Вани Банкина.

— А вы где работаете?

— В «Охотном ряду». Мясом торгую.

Или (тоже из обстоятельств далекого прошлого): (двое сидят на лавочке)

— Погода-то какая. Солнце и вообще…

— Да, вообще…

— Это какой бульвар? Никитский?

— Нет, Тверской.

— Извините, я из провинции…

— Ничего, пожалуйста.

— Вот, у нас там нет таких бульваров, а здесь культура: с памятниками.

475 — Да, с памятниками…

— Извините, я еще в первый раз здесь… Уж очень все любопытно.

— Ничего, ничего, пожалуйста.

Лучше давать текст комедийный — пополам с шалостью, с шуткой. Под прикрытием комедийности актер легче отдастся новому неизведанному образу.

В этих этюдах сам текст толкал на образ и вызывал в воображении актера обстоятельства, ему не привычные и чуждые.

Появлению образа можно помочь также, подсказывая актеру обстоятельства и факты «действующего лица».

Только никоим образом не следует говорить о действующем лице, как о ком-то постороннем: он простой парень, работает мясником, разрубает топором туши, отвешивает мясо и проч. Этот «он» совершенно чужд актеру. Нарисовав его вне себя и увидя со стороны, единственно, что актер может — попытаться изобразить его, сымитировать то, что представилось на секунду в воображении.

Предлагая это актеру, вы будете толкать его на путь изображальщика, имитатора. Вы погасите в нем способность жить на сцене.

Если давать обстоятельства и намеки на образ, то не надо позволять себе даже и произносить этого слова: «он». «Вы» — вот чем следует действовать на актера: «Вы работаете мясником (я вижу, у вас это не укладывается… Перекиньте себя на 50 – 60 лет назад). Должно быть, вы из деревни, из какой-нибудь бедной крестьянской семьи, образования никакого. Нужда заставила оторвать вас от семьи и отправить в чужие люди. Земляки помогли устроить вас “мальчиком” в мясную лавку. Что же сделаешь… Не очень приятно — зато сытно. С годами вы попривыкли, научились мясному делу и стали за прилавок… А теперь приобрели достаточный опыт и перешли в магазин “Охотного ряда” — это было месяца 3 назад — тут уж совсем хорошо.

А Маруся — вы познакомились с ней, как видно, случайно. В праздник, на гулянье».

Так, подбрасывая одно за другим обстоятельства, не нарушая самоощущения «я» — вы шаг за шагом изменяете 476 взгляд актера на все окружающее, и он без всякого насилия над собой уходит от своей привычной личности и становится другим. Становится другим, не теряя, однако, и самого себя.

При повторении же, в работе над ролью, этот сдвиг может быть продолжен очень далеко и даже доведен, если нужно, до того, что личность актера изменится до неузнаваемости.

На основании опыта следует сказать, что подсказывание актеру обстоятельств и фактов следует делать как можно определеннее и отчетливее, без излишнего краснобайства и не засоряя головы актера множеством несущественных деталей. В то же время — достаточно убедительно и увлекательно. Опыт научит и такту и мере.



Последнее изменение этой страницы: 2016-12-27; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.214.224.207 (0.016 с.)