ГЛАВА 7. Русские гегельянцы..

роны одной и той же сферы познания: спекуляция сама по себе (неза­висимо от «эмпирии») и «эмпирия», не опирающаяся на спекуляцию, обречены на неудачу.

При ближайшем рассмотрении становится ясно, что аргумент об относительных достоинствах эмпиризма и идеализма соотносится с этическими и общественно-историческими проблемами, интересовав­шими Герцена и остальных представителей русской философской «ле­вой». Эмпиризм (материализм), говорит Герцен, исходит из частного и не способен к органическому синтезу; поэтому эмпиризм рассматривает общество как абстрактную сумму индивидов, а личность - как сумму механических процессов и материальных частиц. С другой стороны, идеализм исходит из всеобщего, из «идеи» или безличного «Разума» и имеет тенденцию упускать из виду конкретное, индивидуальное чело­веческое существо. Вывод «Писем об изучении природы» - что «эмпи­рию» и идеализм следует объединить и восполнить друг другом - соот­ветствует тому постулату гармонического «примирения единичного и всеобщего», который подробно разбирался в «Буддизме в науке».

Герцен согласен с Гегелем, что логический процесс эволюции са­мосознания по существу совпадает с историческим процессом; разли­чие между тем и другим только в том, что логика описывает развитие самосознания в форме, полностью исключающей все случайные эле­менты. Поэтому для того чтобы понять какую-либо значительную философскую проблему, необходимо показать ее историю и понять внутреннюю связь между логикой реального движения и когнитивной логикой. «Письма об изучении природы» и были попыткой следовать этому методу и представить очерк истории философии в отношении к исторической эволюции Европы от античности до Нового времени.

В диалектическом взгляде Герцена на истории (как и в аналогич­ной схеме Чешковского) античность соответствует моменту природ­ной непосредственности. Христианство инициировало эпоху идеа­лизма, отталкивания от природы, болезненного дуализма и рефлек­сии. Герцен не считает, что Реформация внесла сколько-нибудь существенные изменения; в отличие от Гегеля он видит в послереформа-ционной Европе не начало качественно новой эпохи, а только послед­нюю стадию Средневековья. Немецкий идеализм (включая гегелевскую философию) он отклоняет как «схоластику протестантского мира». Ге­гель, по мысли Герцена, остановился на пороге новой исторической эпо­хи - «эпохи действия», роль которой в будущем будет состоять в том, чтобы осуществить синтез античного и христианского миров.

В схеме Герцена этот синтез соответствует синтезу материализма и идеализма. Для Герцена (как и для Фейербаха) идеализм - продол­жение христианской теологии, тогда как материализм представляет собой реабилитацию естественной непосредственности Древнего Ми-

Анджей Валицкин. ИСТОРИЯ РУССКОЙ МЫСЛИ...

ГЛАВА 7. Русские гегельянцы.

ра. Переоткрытие греко-римской цивилизации в эпоху Ренессанса было предвосхищением этого будущего синтеза. Ренессанс привел к возрождению материализма и победоносному прогрессу эмпириче­ских исследований, тогда как Реформация дала толчок развитию иде­ализма, достигшего своей кульминации в философии Гегеля. Задача новой эпохи состоит в том, чтобы дать синтез Бэкона (отца современ­ного эмпиризма) и Декарта (отца идеализма) - синтез просвещенного материализма и гегелевского идеализма. От этого синтеза выиграет не только наука, но также - даже главным образом - развитие человече­ской личности. Подобно сенсимонистам, которых он жадно читал в юности, Герцен предполагает, что существует тесная взаимосвязь между синтетическими и аналитическими формами мысли (идеализм и эмпиризм), с одной стороны, и процессами общественной интегра­ции и дезинтеграции - с другой. Возрождение материализма и возрас­тавшая роль аналитических и эмпирических исследований, начиная со времени Ренессанса до эпохи Просвещения, имели свое соответствие в защите прав личности против тирании традиции и авторитета. Этот процесс был благотворным, но также породил определенные пробле­мы. Нежелательный побочный эффект господства одностороннего эмпиризма - социальная атомизация или даже распад личности. Про­цессы дезинтеграции достигли своего крайнего выражения в филосо­фии Юма, в которой личность лишилась своих субстанциальных ос­нований и свелась к пучку ощущений и последовательности моментов во времени.

«Consummation est\ - писал Герцен. - Дело материализма как ло­гического момента совершилось; далее идти теоретически было не­возможно. Вселенная распалась на бездну частных явлений, наше я -на бездну частных ощущений. <...> Действительность разума, мысли, сущности, каузальности, сознание своего я - исчезли. <...> Пустота, к которой Юм привел, должна была сильно потрясти людское созна­ние...»¹ Эта цитата объясняет нежелание Герцена превратить матери­ализм в краеугольный камень своей теории личности. Приравнивая материализм к эмпиризму и натуралистическому материализму, он хочет защитить человеческую личность от свойственного такому ма­териализму «анатомического» и атомистического способа мысли. Идеализм должен был помочь этой защите.

В «Письмах об изучении природы» Герцен не довел свою филосо­фию истории до завершения, но есть все основания полагать, что по­следующие письма были бы посвящены философии Гегеля и Фейер­баха. Основные очертания его концепции понятны: в постулирован­ном синтезе материализма (эмпиризма) и объективного идеализма

материализм должен был защитить личность от тирании «логики», т.е. от гипостазирования универсалий и требования абсолютного под­чинения я этому всеобщему. С другой стороны, идеализм должен за­щитить личность от распада, превратить окружающую среду в рацио­нальную структуру и не допустить такого положения, когда «будут атомы, явления, груды фактов, случайности, но не будет стройного, всецелого космоса»¹.

Интересно отметить, что в том, что касается методологии, Герцен был убежден в превосходстве идеализма. Величайшее методологиче­ское достижение идеализма, по его мнению, - диалектика: она делает возможным видеть действительность во всех ее измерениях - видеть не статически, но как процесс с его внутренними противоречиями и взаимосвязями. Когда Герцен пишет о синтезе эмпиризма (материа­лизма) и идеализма, то он, по сути дела, имеет в виду синтез материа­лизма и диалектики. В этом смысле можно согласиться со словами Ленина, что в «Письмах об изучении природы» Герцен «вплотную подошел к диалектическому материализму и остановился перед - ис­торическим материализмом»².

Главной заботой Герцена не было однако решение чисто теорети­ческих вопросов. В центре его идейных поисков лежала проблема нравственного характера: Как соединить свободу конкретных, телес­ных индивидов (защищаемую в материализме Фейербаха) с гегелев­ским убеждением о разумной закономерности сверхиндивидуальных процессов истории? Как согласовать свободный выбор активности с верой в необходимость и окончательную победу прогресса? С одной стороны, автор «Писем...» страстно протестовал против гегелевского «инструментализма», превращающего личность и целые нации в про­стые орудия «мирового духа», реализующего в истории свои соб­ственные цели; с другой стороны, однако, Герцен не хотел поддавать­ся безрадостному сциентизму, отказывающемуся от веры в гарантии прогресса и окончательную победу Добра. В конце статьи «Буддизм в науке» он выразил эту веру в таких словах:

Когда настанет время, молния событий раздерет тучи, сожжет препятствия, и будущее, как Паллада, родится в полном вооружении. Но вера в будущее - наше благороднейшее право, наше неотъемлемое благо; веруя в него, мы полны любви к настоящему.

И эта вера в будущее спасет нас в тяжкие минуты от отчаяния; и эта любовь к настоящему будет жива благими деяниями³.

Там же. С. 307.

¹ Там же. С. 304.

² Ленин В.И. Памяти Герцена// Он же. ПСС. Изд. 5-е. Т.21. М, 1961. С.256.

³ Герцен. Указ. изд. Т. 3. С. 88.

 

 

ГЛАВА 8. Белинский и различные варианты западничества

ГЛАВА 8

БЕЛИНСКИЙ И РАЗЛИЧНЫЕ ВАРИАНТЫ ЗАПАДНИЧЕСТВА

противоположность славянофилам их оппоненты - так называ-емые западники - не составляли однородного движения с единой и связной идеологией и социальной философией. За­падничество было только непрочным альянсом потенциально расхо­дившихся между собою направлений - платформой, на которой в 1840-е годы демократы и либералы находили общую почву в оппози­ции славянофилам. Спорным вопросом, разделявшим обе эти группы, была «идея личности»: для левых в философии это был ключевой во­прос, славянофилы же считали само понятие автономной личности недоразумением, продуктом избранного Западом ложного пути разви­тия. Славянофильство поэтому было той философией, которой требо­валось дать ответ - тем более что с начала 1840-х годов славянофилы предложили свою оригинальную интерпретацию русской истории. Западники, как позднее признавал Герцен, чем дальше, тем больше осознавали необходимость овладеть «темами и вопросами, пущенны­ми в обращение славянофилами»¹.

Современные комментаторы единодушны в том, что ведущая роль в публичных спорах со славянофилами принадлежала Белинскому. Герцен ограничивался приватными обсуждениями, которые он иногда заносил в свой «Дневник». Герцен в своих философских воззрениях -особенно в своей концепции «действия» и «личности» - был реши­тельным противником славянофилов, но он не был и безоговорочным сторонником «европеизма». В какой-то мере он сочувствовал славя­нофильской критике Западной Европы: эта критика, по его мнению, имела много общего с социалистической критикой капитализма. Гер­цен отчетливо сознавал, что отношение Белинского к славянофилам слишком враждебно. Об этом свидетельствует запись в его «Дневни­ке», относящаяся к маю 1844 года:

Белинский пишет: «Я - жид по натуре и с филистимлянами за одним столом есть не могу»; он страдает и за свои страдания хочет ненавидеть и ругать филистимлян, которые вовсе не виноваты в его

¹ Анненков П.В. Литературные воспоминания. М, I960. С. 293.

страданиях. Филистимляне для него славянофилы; я сам не согласен с ними, но Белинский не хочет понять истину в fair as их нелепостей. Он не понимает славянский мир; он смотрит на него с отчаянием, и не прав, он не умеет чаять жизни будущего века. <...> Странное положение мое, какое-то невольное juste milieu в славянском вопросе. Перед ними (т.е. перед славянофилами. — А. В.) я человек Запада, пе­ред их врагами человек Востока. Из этого следует, что для нашего времени эти односторонние определения не годятся¹.