Кембриджские игры вокруг обители муз

Приблизительно в тот же период, что и "Как вам это понравится", вкембриджской университетской среде появились одна за другой три пьесы,образующие трилогию, имеющую, как показывают мои последние исследования,прямое отношение к тем странным личностям, которые всем пышным одеяниямпредпочитали пестрый камзол шута. В 1598 году кем-то из кембриджских студентов или близких к университетувыпускников прежних лет была написана бурлескная пьеса "Паломничество наПарнас", разыгранная в том же году студентами колледжа св. Джона. Через годпоявилось ее продолжение - "Возвращение с Парнаса" - 1-я часть, а еще черездва года - 2-я часть "Возвращения". Из всех трех пьес только последняя былазарегистрирована в Регистре Компании печатников и книгоиздателей инапечатана в 1606 году. Первые две сохранились в рукописных списках. Сюжет "парнасских" пьес несложен. Несколько студентов решают достичьобители муз - горы Парнас. По дороге им приходится преодолевать области,именуемые Риторикой и Философией, их пытаются отвлечь от поставленной целираспутник Аморетто, пьяница Мадидо и лентяй Инжениозо, который сжег своикниги и отказался лезть на Парнас. Но упорные пилигримы Филомузус и Студиозопреодолевают все препятствия и соблазны и достигают заветной обители муз. На обратном пути ("Возвращение с Парнаса") героев ждут новыеприключения. Они вынуждены добывать себе пропитание самыми разнообразнымиспособами, включая мошенничество. Пробуют они подработать немного и втеатре, а расчетливые актеры труппы лорда-камергера Бербедж и Кемп хотят приэтом на них нажиться. Об этом эпизоде, особенно о репликах Кемпа, мы уженемного знаем. Обе части "Возвращения с Парнаса" содержат множество как открытых, таки завуалированных аллюзий на литературную и театральную жизнь того времени,пьеса приобретает черты сатирического обозрения, автор (или авторы) которогоне слишком церемонятся с теми, о ком у них заходит разговор. Особеннодостается писателям и драматургам. Бен Джонсон охарактеризован как "смелыйублюдок, самый остроумный каменщик в Англии" {Бен Джонсон в молодостипомогал в работе своему отчиму-каменщику.}. О Марстоне, который тогда былизвестен только как сатирик, сказано, что он "задирает ногу и обделываетвесь мир". Томас Нэш (он закончил колледж св. Джона за полтора десятилетиядо того) объявлен литературным поденщиком. И наконец, действующие лица,столь фамильярно и непочтительно отзывающиеся обо всех писателях,оказывается, не только прекрасно знают творчество Шекспира, но и высоко егочтут. В первой части "Возвращения" появляется новый, неожиданный ичрезвычайно интригующий персонаж. Инжениозо специально предупреждает всех:сейчас они увидят шута! И действительно, новый персонаж носит имя Галлио (отанглийского gull - шут, паяц), но это особенный вид шута - аристократ,щеголь, говорун. Особенно он любит распространяться насчет своих собственныхдел и интересов. Он хвастает мечом, купленным не где-нибудь, но в Италии, вПадуе! "Это чистая толедская сталь, и немало поляков, немцев и фламандцевнашли от него свою смерть..." Оказывается, вернувшись домой - всего полгоданазад, - он уже отправил на тот свет одного непочтительного кембриджца. А доэтого успел побывать в Космополисе (вероятно - Венеция), участвовал вморских экспедициях в Испанию и Португалию, в Ирландской экспедиции (то естьпод началом Эссекса). Слушая рассказы Галлио, его собеседник Инжениозо все время отпускает -в сторону, для зрителей - насмешливые ремарки и выспрашивает Галлио опредмете его любви - некой Лесбии. Галлио сообщает, что он написал сонет обелочке, принадлежащей Лесбии, а также эпитафию на смерть ее любимойобезьянки; когда он этим занимался, то на нем был надет роскошный камзол,расшитый золотом, и это одеяние обошлось ему в 200 фунтов (сумма тогдаогромная). Инжениозо усмехается - опять-таки в сторону: какой-де утонченныйум надо иметь, чтобы писать стихи о таких пустяках, как белки и обезьянки,ведь это значит "создавать нечто из ничего". А Галлио продолжает рассказывать о себе и своих привычках: когда он придворе, то в течение дня переодевает платье дважды - "иначе я чувствую себязавшивевшим", - а обувь меняет каждые два часа! Инжениозо, впрочем,обращаясь к зрителям, выражает сомнение, что вся эта дорогая одежда и обувьпридворным кавалером уже оплачена. Разговор переходит на литературные темы. Инжениозо хвалит изысканныйлитературный стиль своего собеседника, сравнивает его со стилем речейЦицерона. Галлио отвечает, что, как подлинный джентльмен, он всегда будетпервым - и в поэзии, и на рыцарском турнире. И в подкрепление этогозаявления цитирует строки из шекспировской поэмы "Обесчещенная Лукреция"! "За мошкою следить никто не станет, А на полет орлиный каждый взглянет". Галлио утверждает, что у него много сходства с Филипом Сидни, с тойразницей, что "у меня приятнее лицо и крепче ноги". Но Галлио явно имеет ввиду не только - и не столько - внешнее, физическое сходство: "Его "Аркадия"превосходна, также как и мои сонеты. Он был в Париже, а я - в Падуе, и он ия участвовали в сражениях. Он погиб в бою в Нидерландах - полагаю, что то жепроизойдет и со мной. Он любил общество ученых людей; я тоже помогаю им, ипримером тому являешься ты сам, ибо без моей поддержки и помощи ты давно быпропал... Я помогаю и другим ученым и писателям; когда я появляюсь в своихкомнатах в Оксфорде, меня уже ждет дюжина приветственных речей всех этихгениев и их оборванных компаньонов. Я, конечно, обхожусь с этими беднягамимилостиво и затем отправляю их по домам". Таким образом, Галлио не только поэт, но и известный (не под этимименем, разумеется) меценат, покровитель ученых и писателей. Он продолжает:"Недавно меня восславил в своей эпиграмме один кембриджец, Уивер, мойоднокашник (fellow). Я велел ему больше не пытаться толковать о моихдостоинствах, но я оценил его старание и удостою своей благодарности, когдавстречу". Очень важная реалия - Галлио (точнее - тот, кто скрывается за этойшутовской маской) является однокашником поэта Джона Уивера (1576-1632)! Инжениозо возвращает Галлио к разговору о предмете его любви, и тотпредлагает Инжениозо изображать его прекрасную леди ("как иногда деревяннаястатуя изображает богиню"), чтобы Галлио мог поупражняться в произнесениилюбовных, куртуазных речей. Далее идет интереснейший и чрезвычайно важныйдля нашего исследования диалог: "Галлио. Прости, прекрасная леди, что теряющий рассудок Галлиообращается к тебе, как смелый кавалер. Инжениозо (в сторону). Сейчас мы получим не иначе как чистого Шекспираи обрывки поэзии, которые он подобрал в театрах". Итак, Галлио еще только открыл рот, но Инжениозо уже знает, что мыуслышим "чистого Шекспира"! Хотя он и здесь не упускает случая показатьГаллио язык за спиной, ясно, что шекспировские поэмы, которые странныйшут-аристократ свободно цитирует по памяти, не могли быть "подобраны им поотрывкам" в театрах. Инжениозо просто подыгрывает Галлио, подмигивая приэтом тем немногим зрителям (и читателям), которые знают, о ком и о чем здесьидет речь. Диалог продолжается: "Галлио. Прости меня, моя возлюбленная, поскольку я - джентльмен. Лунапо сравнению с твоей яркой красотой - просто шлюха, Антониева Клеопатравсего лишь черномазая доярка, а Елена Троянская - уродка. Инжениозо. Видите - "Ромео и Джульетта"! Какой чудовищный плагиат.Пожалуй, он еще преподнесет нам целую книгу Сэмюэла Дэниела. Галлио. О ты, кто для меня всего милей, Цветок полей и воплощенье грезы, Ты лучше нимф, ты краше всех людей, Белее голубка, алее розы! Одарена такою красотой, Что мир погибнет, разлучась с тобой". Как и предупреждал Инжениозо, Галлио говорит словами Шекспира - этовторая строфа из "Венеры и Адониса", лишь слегка измененная им в одномместе. И Инжениозо реагирует адекватно: "О, сладостный мистер Шекспир!" Чтоименно он имеет в виду? Выражает ли он удовольствие, услышав знакомыешекспировские строки, или он так обращается к Галлио? Или - и то и другое?Далее Галлио демонстрирует нешуточную начитанность в английской поэзии,цитируя строки Спенсера, Кида, Марло, объясняя восхищенному Инжениозо: "В то время, как другие кавалеры дарят своим дамам сердца драгоценныекамни и золото, я предлагаю им бриллианты моего ума, моего воображения,ценность которых воистину неизмерима". Галлио торопится на званый обед, гдеего ожидают друзья - некая графиня и лорды. Поэтому он поручает Инжениозонабросать для него любовное стихотворение. "Инжениозо. Мое перо - ваш верный вассал - ждет ваших приказаний. Вкаком роде надо для вас написать? Галлио. Не в одном роде... напиши в двух или трех разных родах, как уЧосера, как у Гауэра, как у Спенсера и как у мистера Шекспира. Мне бы оченьпонравились стихи, которые звучали бы так: Как только диска солнечного пламя Швырнул в пространство плачущий восход... и т.д.". Эти строки - начало шекспировской поэмы "Венера и Адонис", а пометка "ит.д." в тексте пьесы означает, что исполнитель роли Галлио долженпродекламировать всю строфу, а может быть, и более того. Но Галлио неуспокаивается: "О, сладостный мистер Шекспир! Я повешу его портрет в моемкабинете при дворе!" Похоже, что Галлио смеется: как известно, ни одного достоверногоприжизненного портрета Шекспира нет и никогда не было. Где же онвознамерился раздобыть шекспировский портрет для своего кабинета при дворе? Инжениозо декламирует стихи из "Троила и Крессиды" Чосера (с некоторымисобственными добавлениями), но Галлио бранит и его и Чосера, отвергаетСпенсера и настойчиво требует поэзии "в духе мистера Шекспира". Только когдаИнжениозо читает свои стихи, имитирующие шекспировские, Галлио удостаиваетего похвалы: "Достаточно, я из тех, кто может судить по достоинству, как впоговорке: "Узнаю быка по когтям" {Галлио пародирует известную латинскуюпоговорку: "Узнаю льва по когтям.}. Хвалю тебя, в этих стихах есть подлиннаяискра. Пусть другие хвалят Спенсера и Чосера, я же буду поклонятьсясладостному мистеру Шекспиру и, дабы почтить его, буду класть его "Венеру иАдониса" под свою подушку, как это делал, как говорят, какой-то король,который спал, положив книги Гомера в изголовье". Галлио произносит длинные тирады со ссылками на Цицерона и Ронсара,дает свой перевод малоизвестной итальянской поговорки, свободно цитирует попамяти Вергилия, замечая при этом, что правильную латынь, такую, как у него,можно услышать только в Реймсе или в Падуе: "Это мой обычай использовать вразговоре знание латинских, греческих, французских, итальянских, испанскихпоэтов". Неоднократно Галлио говорит и о собственной поэзии, слава окоторой, оказывается, уже разнеслась по всей стране! Но - "наши английскиепрофаны кое в чем извратили благородный дух моей поэзии". Хотя Инжениозо часто отпускает в сторону саркастические реплики в адресГаллио, его поэтических занятий он не осмеивает. Более того, он выполняетраспоряжение Галлио (ибо тот действительно не просит, а распоряжается)написать (набросать) для него стихи о его даме сердца и диалог между ней иГаллио. "Потом я вернусь, - говорит Галлио, - и просмотрю эти стихи,подправлю и доведу до совершенства". Вот какая интересная форма творческогосодружества: один делает литературные заготовки, а другой их корректирует идоводит до совершенства. И в таких литературных подмастерьях у Галлио, судяпо всему, ходит не один Инжениозо, но и другие, окружающие эксцентричногомецената, "гении и их компаньоны". Постоянные восхваления Шекспира,декламация шекспировских стихов (не так уж широко тогда распространенных)заставляют внимательно приглядеться к фигуре Галлио. Ведь таких шумныхвосторгов и такого знания шекспировских текстов мы больше не встретим в этуэпоху нигде! Даже Фрэнсис Мерез - тоже "университетский ум" - примерно в этоже время, высоко оценивая шекспировские произведения, делает это внесомненно более сдержанной манере. Поскольку большинство героев "парнасских" пьес явно имеют реальныхпротагонистов, исследователи XX века неоднократно пытались их определить;особенно хотелось им узнать, кто же скрывается за маской Галлио. Как бы онни изощрялся, ясно, что Галлио не простой студент (или бывший студент)Кембриджа. Он - аристократ, его друзья - графы и лорды, он был недавно вдругих странах, в том числе в Италии, участвовал в походах Эссекса,собирается в Нидерланды, он - кемб-риджец, но у него есть кабинет и вОксфорде и при дворе, он покровительствует бедным студентам, писателям,ученым. Мы узнаем также, что он учился в университете в Падуе и приобрел тамдрагоценный меч из толедской стали, что некий граф хотел бы выдать за негосвою дочь. И при этом он, оказывается, известный, даже прославленный поэт,для которого университетская пишущая братия делает поэтические идраматургические заготовки! Его речи насыщены нешуточной эрудицией; и всевремя он сворачивает на "сладостного мистера Шекспира" - без его портрета ибез его книг под подушкой Галлио прямо жить не может; и похоже, что когда онговорит все это, то как-то странно посмеивается... Инжениозо представил молодого эксцентричного лорда как шута, и этоименно такой - а может, и тот самый шут, каким хочет быть Жак-меланхолик,вельможа из окружения опального Герцога в шекспировской пьесе "Как вам этопонравится":

"Я жду как чести пестрого камзола!"

Традиционный шут - слуга низшей категории, пария, почти что живаякукла, игрушка и забава для своего господина и его гостей. Но для выполненияэтой функции шуту, при всей его социальной ничтожности, разрешается делатьто, что не дозволяется никому другому: смеяться надо всем я говорить правду,даже неприятную. Вот этой-то единственной привилегией шута и хочет обладатьЖак. Галлио, странный персонаж "парнасской" пьесы, - это Жак, осуществившийсвою мечту, скрывающий свое лицо и подлинное имя под маской шута и подшутовским именем. Высказывалось предположение, что под личиной Галлио кембриджскиеостроумцы вывели графа Саутгемптона, который закончил колледж св. Джона задесятилетие до того, участвовал в походах Эссекса, покровительствовалнескольким писателям (в том числе, как принято считать, - Шекспиру). ЕгоЛесбией могла быть Елизавета Вернон, на которой он тайно женился в 1598году. "Точки совпадения" у Саутгемптона с Галлио действительно есть, но естьи серьезные несоответствия. Это и десятилетний разрыв между временемокончания Саутгемптоном университета и временем (пусть даже приблизительным)действия пьесы, и то, что Саутгемптон никогда не был в Падуе, и то, что посвоему характеру и интересам он мало был склонен к шутовству. Еще болеевеские возражения связаны с именем поэта Джона Уивера, о котором Галлиоговорит как о своем прославившем его однокашнике. Джон Уивер учился вколледже Королевы с 1594 по 1598 год и ни по колледжу, ни по временипребывания в Кембридже никак не может считаться однокашником Саутгемптона.Профессор Д.Б. Лейшман {6}, издавший и прокомментировавший в 1949 году"парнасские" пьесы, и другие исследователи так и не смогли назватьподходящего однокашника Уивера, который мог бы послужить прототипом Галлио. Однако такой подходящий по всем параметрам воспитанник колледжаКоролевы (и даже одногодка Джона Уивера) есть, и я могу наконец назвать егоимя - это Роджер Мэннерс, 5-й граф Рэтленд. Он занимался в Кембридже с 1587 по 1595 год, причем первые два годаименно в колледже Королевы, со студентами которого продолжал поддерживатьтесные связи и после перехода в другой кембриджский колледж; потом, закончивкурс обучения, часто бывал в Кембридже и провел там последние месяцы своейжизни. Уивер знал Рэтленда, и это подтверждается тем, что одна из первыхэпиграмм в его книге "Эпиграммы старого покроя, а также новейшей моды" {7}посвящена Рэтленду; а вообще в книге всего несколько знатных адресатов, несчитая королевы Елизаветы. Зато там присутствуют Джонсон и Марстон {Которые,как читатель уже знает, позже оплачут Рэтленда в честсровском сборнике.}! Джона Уивера мы уже упоминали ранее; это имя можно встретить почти вовсех шекспировских биографиях: именно он одним из первых высоко отозвался отворениях Великого Барда в этой же самой книге эпиграмм. Причем высочайшаяоценка дается как поэтическим произведениям Шекспира - "Венере и Адонису","Лукреции", так и драматическим - "Ромео и Джульетте", "Ричарду III"; поэтнамекает, что существуют и другие произведения, с которыми он еще незнаком: "Медоточивый Шекспир, когда я увидел твои стихи, Я поклялся, что их мог написать только сам Аполлон..." Галлио говорит, что Уивер в своей эпиграмме восславил его. Идействительно, в той же книге эпиграмм среди стихотворений, обращенных куниверситетским товарищам (к некоторым - под их студенческими прозвищами),мы находим "Эпитафию для покойного Галлио" {8}! "Здесь покоится упитанный Галлио, который до небес Дрыгался на веревке всем своим огромным весом. Его приятели остались на Тайбурне {*} В году тысяча пятьсот девяносто восьмом. Ту его часть, что не успела сожрать французская болезнь, Теперь уплетают земляные черви". {* Тайбурн - место казней в тогдашнем Лондоне.} Из этой "эпитафии", во-первых, ясно, что личность под кембриджскойстуденческой кличкой "Галлио" была Джону Уиверу хорошо известна. Во-вторых,эта бесцеремонная раблезианская шутовская эпитафия, которая вполне подходилабы для Фальстафа, никак не могла восприниматься Галлио как его прославление,разве что в издевательском смысле. Раблезианская эпитафия - органическая часть розыгрыша, в центрекоторого - молодой лорд, кембриджец, однокашник Джона Уивера и собратЖака-меланхолика; Галлио - его шутовское имя и шутовская личина, над которойпосмеивается и он сам, и подыгрывающий ему Инжениозо. Но больше всего онисмеются над теми непосвященными зрителями и читателями, кто принимает этуигру за чистую монету, хотя авторы и персонажи "парнасских" пьес дразнят ихчуть ли не в. каждой строке. Молодой знатный воспитанник колледжа Королевы, однокашник Джона Уивера,посвятившего ему одну из своих первых эпиграмм, - это Рэтленд, недавновернувшийся из Падуи, где он некоторое время занимался в знаменитомуниверситете, участвовавший в морских экспедициях и Ирландском походеЭссекса, покровительствовавший кембриджским ученым и писателям, ухаживавшийкак раз летом 1599 года за падчерицей графа Эссекса - и вскоре женившийся наней; все, что рассказывает о себе Галлио, точно совпадает с тем, чтоизвестно о жизни Рэтленда в этот период. Рэтленда - и никого другого, так жеоднозначно, как и то, что прототипом Жака-меланхолика, одного из двухнеразлучных молодых вельмож, преданно последовавших за опальным Герцогом(Эссексом) в его изгнание, мог являться только он - граф Рэтленд, падуанскийстудент, воин и поэт. Можно отметить еще, что языки, знание которыхдемонстрирует Галлио, - те самые, которыми владел Рэтленд, также к немуотносится намек на больные ноги, на комнаты в Оксфорде (где он в это времясдавал экзамены для получения степени магистра искусств и этогоуниверситета). За маской и шутовским именем Галлио скрывается Рэтленд - обэтом говорит множество фактов. И одновременно - это аллюзия на его живуюмаску, на Шакспера. С языка Галлио не сходят безмерные дифирамбы в адрес Шекспира, само егоимя повторяется неоднократно. Но Галлио, говоря, что Уивер прославил его всвоей книге эпиграмм, почему-то ни словом не касается того, что в другойэпиграмме, в той же книге, Уивер прославил - действительно прославил -Шекспира! Галлио - вернее, тот, кто прячется за этой личиной, - имеет какое-тоотношение к Шекспиру. Недаром Инжениозо предупреждает, что, внимая Галлио,мы слышим "чистого Шекспира", - и действительно, Галлио говорит строкамиШекспира! Когда он обещает обзавестись портретом Шекспира в своем кабинетепри дворе, он не может не смеяться; и не только потому, что портретовШекспира тогда еще не существовало. Чтобы увидеть главного авторашекспировских поэм и пьес, Рэтленду достаточно было повесить в своемкабинете зеркало. Или положить на стол миниатюру Оливера - молодой лорд,сидящий в раздумье под могучим деревом, придерживая рукой свой меч (не тотли самый, толедский, который Галлио приобрел в Падуе?). "Эпитафия для покойного Галлио", написанная Уивером, вероятней всего,намекает на шекспировского Фальстафа, которого - вместе с его дружками исобутыльниками - принц Гарри, став королем, отдает в руки правосудия. С этимсогласуется и переданный одним современником Шекспира слух о том, что именноШекспиру принадлежит кличка "сэр Джон Фальстаф". Фальстаф - ипостась Галлио. За что же признателен Галлио поэту Джону Уиверу? За то, что тот в своейэпиграмме-эпитафии заживо похоронил его, отправил на виселицу, обозвалсифилитиком? Нет, за это он Уивера благодарить никак не мог, и имеет он ввиду другую эпиграмму, помещенную Уивером в той же книге, - ту, чтопрославляет творения Уильяма Шекспира. Как я уже говорил, Галлио, без усталиповторяющий имя Шекспира, напрямую, открыто об этой важной эпиграмме,соседствующей с адресованной ему издевательской "эпитафией", никак неупоминает, хотя не заметить ее, не обратить на нее внимание он не мог. Ноблагодарит он Уивера именно за нее, за высочайшую оценку появившихся подименем Уильяма Шекспира произведений - больше ему Уивера благодарить не зачто! Ибо "парнасский" персонаж Галлио знает, что эта высочайшая оценка, этопрославление относятся к тому, кто выступает - и всегда будет выступать -под шутовской личиной и именем-кличкой, одна из которых - "Галлио изКембриджа". Неоднократно в пьесе Галлио подчеркивает собственные поэтическиезанятия, говорит о своих сонетах, называет имена античных и современных емуанглийских поэтов. Многих поэтов и писателей перечисляют и другие герои"парнасских" пьес, отзываясь о них иногда весьма нелицеприятно. Эти же именамы встречаем и в книге эпиграмм Уивера (кстати, она не регистрировалась и,несмотря на дату 1598 год на титульном листе, вышла в свет, по рядупризнаков, в 1599-м - не раньше): он обращается к Бену Джонсону, Марстону,Дрейтону, Дэниелу - к тем, кто именно в этот период образует поэтическоеокружение Рэтлендов. А кроме Рэтленда среди однокашников Уивера по колледжуКоролевы в книге эпиграмм упомянут и его учитель Уильям Ковел - тот самый,что еще в 1595 году включил Шекспира в число поэтов и писателей -воспитанников университета. Без большого преувеличения можно сказать, чтовоспитанники и преподаватели кембриджского колледжа Королевы были первыми,кто заметил и приветствовал появление в литературе имени ПотрясающегоКопьем. Конечно, Галлио мог благодарить Уивера и за эпиграмму, которую тотадресовал своему однокашнику по колледжу и одногодке, графу Рэтленду. Этостихотворение почтительно, комплиментарно - так и надлежит обращатьсябедному стихотворцу-сайзеру {Сайзер - бедный студент, получавший отуниверситета стипендию и за это выполнявший разные хозяйственные работы ипоручения.} к молодому графу, случайно оказавшемуся в одном с ним колледже.При этом Уивер обыгрывает смысловое значение его имени и титула и называет"корнем страны" ("root of Land"). Что же касается эпиграммы, восхваляющейпроизведения Шекспира, то из слов Галлио видно: его однокашник по колледжупорекомендовал Уиверу не лезть больше сюда со своими восторгами. Ибо графРэтленд избегает любопытных - пусть и восторженных - глаз; он предпочитаетдержать свои литературные и театральные занятия, свои хитроумные игры втайне. К миру же всегда будут обращены его маски, его игровые ипостаси. Поэт Джон Уивер, его книга эпиграмм, его связь с героями "Возвращения сПарнаса", особенно с Галлио - Рэтлендом - важнейший литературный факт,который до сих пор оставался неисследованным и непонятым. Между тем егозначение для открытия Шекспира трудно переоценить, так же как значениечестеровского сборника и других удивительных книг, о которых мы будемговорить дальше. В "Возвращении с Парнаса" есть еще одна аллюзия, направленная, какполагают исследователи, в сторону Шекспира. Когда Галлио, наговорившись, ужеушел, Инжениозо пускает ему вслед (для зрителей и читателей): "Прощай,мужлан, обернутый в атласные одеяния!" Д. Лейшман и другие исследователи"парнасских" пьес не могли не увидеть здесь перекличку со знаменитойметафорой из третьей части "Генриха VI" - "сердце тигра, завернутое в шкуруженщины", перефразированной Грином ("сердце тигра в шкуре актера,ворона-выскочка, украшенная нашими перьями") и направленной, как считается,против Шекспира (то есть Шакспера). Однако каким образом Галлио связан сШекспиром, этим шекспироведам (ничего о Рэтленде не знающим) понять трудно,и вопрос остается для них открытым. Только понимание того, что Галлио - этодружеский, хотя и не безобидный шарж {Шарж, но не портрет (не портреты).} ина Рэтленда, и на его живую маску, проясняет смысл этой реплики Инжениозо иставит все на свои места. Часто можно слышать мнение, что идентификация реальных прототиповгероев драматических произведений - дело неблагодарное, и ее результаты невсегда надежны; с этим можно согласиться. Но в "парнасских" пьесах,написанных для очень узкой кембриджской аудитории, почти все герои имеютконкретных прототипов, которых аудитория узнавала так же, как она понималамногочисленные рассеянные в тексте намеки (хотя, вероятно, далеко не всембыло понятно все). Не забудем также, что Галлио появляется только в первойчасти "Возвращения с Парнаса", которая не печаталась и, судя по всему,вообще мало кому была известна. Теперь еще раз вчитаемся в сцену встречи студентов с Бербеджем и Кемпом- актерами труппы лорда-камергера, пайщиком которой был и Шакспер. Актерыневежественны и жадны, они хотят задешево нанять голодных студентов. Кемп неверит в их способности - однажды он видел, как они разыгрывали в Кембриджекакую-то комедию и делали это плохо: "... они не умеют говорить на ходу, атолько стоя на одном месте". Бербедж надеется, что их можно будет подучить,а кроме того, они смогут написать для актеров пьесу. Но Кемп настаивает насвоем: "Мало кто из университетских перьев умеет писать хорошие пьесы, онислишком пропахли этим писателем Овидием и этим писателем Метаморфозием ислишком много болтают о Прозерпине и Юпитере. Наш друг (fellow {О различныхзначениях этого слова читатель уже знает.}) Шекспир всех их побивает, и БенаДжонсона в придачу. О, этот Бен Джонсон - зловредный тип. Он вывел на сценеГорация, который дает поэтам пилюли {От недержания слов.}, но наш друг(fellow) Шекспир устроил ему самому такую чистку, что он потерял всякоедоверие". Невежество клоуна и танцора Кемпа, принимающего названиезнаменитой античной книги за имя автора, проявляется и в других еговысказываниях перед студентами. Что касается "университетских перьев", чьиписания "пропахли" латинской классикой, то подсчитано, что Шекспир в своихпроизведениях упоминает Юпитера 30 раз, Диану - 50, Аполлона - 42, Венеру -17, а запомнившуюся Кемпу Прозерпину (жену Плутона, богиню подземного мира)- 6 раз. Следовательно, танцор Кемп имел все основания относить насквозь"пропахшего" классикой и именами античных богов Шекспира к "университетскимперьям". Конечно, пьесу - в том числе и вторую часть "Возвращения с Парнаса",писали не Бербедж и Кемп, а кто-то из "университетских умов и перьев";актеры же могли вообще не знать, что кембриджские остряки "вставили" их впьесу. Нет никаких документальных указаний на то, что кто-то из актеров труппысчитал Шакспера при его жизни писателем, драматургом. Впервые несколько пьесс именем Шекспира на титульных листах были напечатаны лишь в 1598 году, всписках же для разучивания ролей актерами имя автора тем более неуказывалось и рядовых актеров вообще вряд ли интересовало. И не толькоактеров. "Ричард II" игрался на лондонских сценах неоднократно, но печаталипьесу без имени автора, и даже через несколько лет, при расследовании насамом высоком уровне дела Эссекса, где злоумышленная постановка этой пьесыинкриминировалась заговорщикам, именем автора никто даже не поинтересовался. Как я уже говорил, не исключено (но и ничем не доказывается), что вотдельных случаях пьесы попадали в труппу через Шакспера, от неготребовалось лишь помалкивать о своих доверителях, за что он получал время отвремени кошелек с золотыми монетами, которые предприимчивый стратфордецрасчетливо пускал в оборот. Но это еще не значит - в любом случае, - чтохорошо его знавшие сотоварищи по труппе принимали его за писателя идраматурга. В какой-то степени об игре вокруг сходства имени ПотрясающегоКопьем и Шакспера мог быть осведомлен Ричард Бербедж, знакомый Рэтленду,Саутгемптону и Пембруку и пользовавшийся их доверием (недаром после смертиРэтлендов именно Бербедж появляется в Бельвуаре вместе с Шакспером наканунеокончательного выдворения последнего из Лондона). Но кембриджские авторы "Возвращения с Парнаса", судя по сочиненным имиоткровениям Галлио и речам Кемпа, знали и о тайне шекспировского псевдонима,и о роли, отведенной в этой игре Шаксперу из Стратфорда, и не упустилислучая потешиться на этот счет. Они продолжают потешаться над своими ученымитолкователями и сегодня. Исследователями XIX и XX веков были высказаны различные предположения отом, кто мог быть авторами "парнасских" пьес (все три явно написаны не однойи той же рукой), но вопрос остается открытым. В прологе к первой части"Возвращения" есть прозрачная аллюзия на имя автора, которое-де напоминает осыре, изготовляемом в Чешире (то есть возможно это имя - Честер или Чешир).Студента с таким подходящим именем в университетских списках второй половины90-х годов XVI века найти не удалось. Но ведь автор (один из авторов) могучиться в Кембридже и раньше, сохранив связи с университетом и после егоокончания (случай совсем не редкий). Тогда нам следует вспомнить о главномавторе честеровского сборника "Жертва Любви" - о самом Роберте Честере. Онучился в Кембридже (в колледже св. Троицы) в середине 1580-х годов. Егоимение в Ройстоне находилось в нескольких милях от Кембриджа, и поддерживатьсвязь с университетской публикой и после завершения курса обучения было длянего несложно. В 1600 году его имя значится в списках студентов Миддл Темпл,тесно связанной с Грейс Инн, где занимался Рэтленд; в начале февраля 1602 года в Миддл Темпл была исполнена шекспировская"Двенадцатая ночь". Честеровская поэма в "Жертве Любви" свидетельствует отом, что Честер знал тайну своего молодого знатного родственника Рэтленда иего супруги и вполне мог быть автором хотя бы одной из частей "Возвращения сПарнаса". Впрочем, это лишь предположение, требующее дальнейших изысканий.Тем более, что сравнительно недавно английскими учеными Ф.Хантли иЕ.Хонигманом {9} на роль автора первой парнасской пьесы ("Паломничество наПарнас") выдвинута кандидатура поэта Джона Уивера. Имя "Уивер" (Weever)совпадает с названием самой большой реки в Чешире, и сам поэт в одной изсвоих поэм подчеркивал это. Совпадают и некоторые другие факты иобстоятельства, кроме такой бесспорной связи имени поэта-сатириста сЧеширом, делающие гипотезу об его авторстве убедительной. Но однокашник Рэтленда Джон Уивер связан с Великим Бардом еще одниминтригующим звеном. Долгое время ученые считали, что надпись настратфордском настенном памятнике Шаксперу впервые в общих чертах былазафиксирована Дагдейлом в 1656 году. Но оказалось, что эта надписьсодержится в сохранившейся рукописи Уивера, датируемой тремя десятилетиямираньше! Хонигман считает, что Уивер переписал эту надпись со стратфордскогопамятника вскоре после его сооружения. Однако в тексте, написанном рукойУивера, мы видим некоторое различие с текстом на памятнике. Например, уУивера отсутствует орфо графическая ошибка, бросающаяся в глаза напамятнике. Хонигман предполагает, что Уивер, копируя текст, исправил ошибкукаменщика; возможно, так оно и было. Но вот другое различие объяснитьподобным образом гораздо труднее. Дата смерти Шакспера в тексте Уивера - 24апреля 1616 года, в то время как на памятнике - 23 апреля. Вряд ли Уивер могдопустить такую ошибку, списывая текст с памятника; дело, скорей всего,обстояло иначе. Уивер не списывал текст, он был его автором, а рабочий(мастер), перенося текст на камень, не только допустил орфографические'искажения, но и исправил дату смерти Шакспера (по совету священника иликого-то другого, знавшего точную дату - 23 апреля). Таким образом, естьсерьезные основания считать, что Джон Уивер был не только первым поэтом,приветствовавшим Шекспира, но и первым, кто через десять лет после смертиРэтленда почтил память Шакспера, отождествив его при этом с УильямомПотрясающим Копьем. Парнасские пьесы, Кембридж, поэт Джон Уивер, его эпиграммы, егорукописи - чрезвычайно перспективные направления для дальнейших исследований"шекспировского вопроса", для поисков ключей к его решению.