Убивают -- за отсутствием и убийц и жертв. Бульвар Нуара неодушевлен. Как

Минерал. Как треугольник. Какое счастье, что в Бувиле есть такой бульвар.

Обычно такие встречаются только в столицах -- в Берлине в районе Нойкельна

Или Фридрихсхайна, в Лондоне позади Гринвича. Это длинные, грязные,

Продуваемые ветром коридоры, с широкими без единого дерева тротуарами. Почти

Всегда они расположены на окраинах, в тех странных районах, в которых

Зачинается город, -- вблизи товарных станций, трамвайных депо, боен,

Газгольдеров. Два дня спустя после дождя, когда промокший город струится

Теплой испариной под лучами солнца, эти улицы все еще остаются холодными,

Сохраняя всю свою грязь и лужи. Есть на них и такие лужи, которые не

Просыхают никогда или, может быть, раз в году -- в августе.

Тошнота осталась там, в желтом свете. Я счастлив: этот холод так чист,

Так чиста эта ночь, разве и сам я -- не волна ледяного воздуха? Не иметь ни

Крови, ни лимфы, ни плоти. И течь по этому длинному каналу к бледному пятну

Вдали. Быть -- просто холодом.

Но вот люди. Две тени. Что им здесь понадобилось?

Низенькая женщина тянет за рукав мужчину. И говорит дробной

Скороговоркой. Из-за ветра я не могу разобрать слов.

-- Да заткнешься ты, наконец? -- бросает мужчина.

Она продолжает говорить. И вдруг он ее отталкивает. Они в

Нерешительности смотрят друг на друга, потом мужчина сует руки в карманы и,

Не оглядываясь, уходит прочь.

Мужчина исчез. Теперь меня отделяют от женщины каких-нибудь три метра.

И вдруг из нее рвутся, раздирая ее, хриплые, низкие звуки, с неслыханной

Мощью заполняющие улицу.

-- Шарль, ну пожалуйста, ты слышишь, что я говорю? Шарль, вернись, я

больше не могу, я так несчастна!

Я прохожу настолько близко от нее, что могу до нее дотронуться. Это...

Но как поверить, что эта распаленная плоть, это пылающее горем лицо?.. и,

Однако, я узнаю платок, пальто и большую бордовую родинку на правой руке.

Это она, это Люси, наша уборщица. Я не смею предложить ей свою помощь, но

Хочу, чтобы в случае надобности она могла к ней прибегнуть, и я медленно

Прохожу мимо, глядя на нее. Люси уставилась на меня, но похоже, она меня не

Видит; она вообще себя не помнит от горя. Я делаю несколько шагов.

Оглядываюсь...

Да, это она, это Люси. Но Люси вне себя, преображенная, отдающаяся

Страданию с нерасчетливой щедростью. Я завидую ей. Вот она стоит,

выпрямившись и раскинув руки, точно ждет, когда на них появятся стигматы;

Она открыла рот, она задыхается. Мне чудится, что стены по обе стороны улицы

Начинают расти, что они сближаются, что Люси на дне колодца. Несколько

Секунд я жду, я боюсь, как бы она не рухнула навзничь, она слишком тщедушна,

Чтобы вынести бремя такой необычной муки. Но она не шевелится, она стала

Каменной, как все, что ее окружает. На мгновение мне приходит в голову, что

раньше я в ней ошибался и мне вдруг открылась ее подлинная натура...

Люси коротко стонет. Подносит руку к груди, широко открыв удивленные

Глаза. Нет, не в самой себе почерпнула женщина силу страдания. Она пришла к

ней извне... с этого бульвара. Надо взять Люси за плечи и увести на свет, к

Людям, на уютные розовые улицы: там нельзя страдать с такой силой, и она

Обмякнет, к ней вернутся ее рассудительный вид и привычный уровень

Страданий.

Я поворачиваюсь к Люси спиной. В конце концов, ей повезло. А я -- вот

Уже три года как я слишком спокоен. В этой трагической глуши я могу

Почерпнуть только немного бесплодной чистоты. И я ухожу.

Четверг, половина двенадцатого

Два часа я проработал в читальном зале. А потом спустился выкурить

Трубку во двор Ипотечного Банка. Маленькая площадь выложена розовой

Брусчаткой. Бувильцы ею гордятся -- она построена в XVIII веке. Со стороны

Улиц Шамад и Сюспедар въезд машинам преграждают старые цепи. Дамы в черном,

Прогуливающие своих собачек, крадутся под аркадами, жмутся поближе к стенам.

Выйти на дневной свет они отваживаются редко, но по-девичьи, тайком и