Руанской библиотеки. Хозяйка ведет меня в свой кабинет и протягивает длинный

Конверт, желтый и пухлый, -- письмо от Анни. Вот уже пять лет я не имею от

Нее известий. Письмо было отправлено по моему старому парижскому адресу, на

Нем штемпель от первого февраля.

Выхожу из отеля на улицу -- в руке у меня конверт, я не решаюсь его

Открыть. Анни пишет все на той же почтовой бумаге. Интересно, покупает ли

Она ее, как и раньше, в писчебумажном магазинчике на Пиккадилли? Наверно,

Она сохранила свою прежнюю прическу, думаю я, свои густые белокурые волосы,

Которые не хотела стричь. И наверно, ведет терпеливую борьбу перед

Зеркалами, чтобы сохранить свое лицо, и не из кокетства, не из боязни

Постареть -- просто она хочет остаться такой, какая она есть, точь-в-точь

Такой же. Может, это мне и нравилось в ней больше всего -- властная,

Неумолимая верность малейшей черточке своего облика.

Буквы адреса, выведенные твердым почерком фиолетовыми чернилами (и

Чернилами она пользуется прежними), все еще слегка поблескивают.

"Мсье Антуану Рокантену".

Как я люблю читать свое имя на этих конвертах. Сквозь туман проступила

Одна из ее улыбок, я увидел ее глаза, склоненную голову: когда я сидел, она

С улыбкой становилась передо мной. Моя голова оказывалась на уровне ее

Талии, Анни вытягивала руки, хватала меня за плечи и встряхивала.

Конверт тяжелый, в письме, должно быть, не меньше шести страниц.

Каракули моей бывшей консьержки наползают сверху на прекрасный почерк.

"Отель "Прентания" -- Бувиль"

Эти крохотные буквы совсем без блеска. Распечатав конверт, я от

Разочарования молодею на шесть лет.

"Не понимаю, как у Анни получаются такие разбухшие конверты, -- внутри

в них никогда ничего нет".

Сто раз я повторял эту фразу весной 1924 года, пытаясь с трудом, как

Сегодня, отлепить от подкладки конверта клочок бумаги в клетку. Подкладка

Конверта -- темно-зеленое великолепие, усеянное золотыми звездами, -- похожа

На плотную, накрахмаленную ткань. Она одна составляет три четверти веса

Всего конверта.

Анни написала карандашом:

"Через несколько дней буду проездом в Париже. Приходи ко мне в отель

"Испания" 20 февраля. Прошу тебя (слова "прошу тебя" надписаны над строкой и

соединены забавной спиралью со словами "ко мне"). Мне НЕОБХОДИМО с тобой

Увидеться.

Анни".

В Мекнесе, в Танжере, бывало, я вечером приду к себе и на кровати

нахожу записку: "Хочу тебя видеть немедленно". Бегу, Анни открывает мне

Дверь, удивленно вздернув брови: ей больше нечего мне сказать, ее даже

Немного злит, что я пришел. Пойду и теперь. Быть может, она откажется меня

принять. А может, портье в отеле мне скажет: "Особа с таким именем у нас не

останавливалась". Впрочем, вряд ли она так поступит. Зато через неделю она

Может написать мне, что передумала.

Люди сейчас на службе. В воздухе чувствуется заурядный канун поста. На

Улице Инвалидов Войны, как всегда к дождю, резко пахнет сырым деревом. Не

Люблю эти странные дни: в кинотеатрах утренние сеансы, у школьников

Каникулы; на улицах смутное подобие праздника, оно требует к себе внимания,

Но стоит в него вглядеться, оно тает.

Конечно, я увижусь с Анни, но не могу сказать, что мысль о предстоящей

Встрече меня радует. С тех пор как я получил ее письмо, я как неприкаянный.

По счастью, сейчас уже полдень; я не голоден, но пойду поем, чтобы убить

Время. Захожу к Камилю на улице Часовщиков.

Это крошечное заведение, здесь всю ночь напролет подают кислую капусту

Или рагу. Сюда приходят поужинать после театра: полицейские дают этот адрес

Голодным приезжим, которые прибыли ночным поездом. Восемь мраморных

Столиков. Стены опоясывает скамья с обитым кожей сиденьем. Два зеркала,

Изъеденных рыжими пятнами. Два окна и дверь из матового стекла. В углублении

Стойка. Есть еще одна комната, сбоку. Но я там никогда не бывал, она для

Парочек.

-- Мне яичницу с ветчиной.