Что же делать с сестрой. Я попробовал ее поднять, Но без успеха. Попробовал оторвать ее руки от лица, Но без успеха.

— Пошли,— уговаривал я,— пошли, я отведу тебя в твою комнату, ты приляжешь и все спокойно обдумаешь.— Она мотнула головой. Она прошептала:

— Не уходи, побудь со мной немножечко,— а я на это:

— Только при условии, что ты пойдешь к себе.

Немного погодя она встала, дала мне руку, и я повел

ее сперва в прихожую — Хильке все еще плакала и дру­гой рукой прикрывала лицо,— а там и в ее узенькую ком­натку. Я ощущал, как мягко сотрясается от плача ее тело, и уговаривал:

— Да перестань, Хильке, перестань же наконец, чест­ное слово, реветь не стоит.— Она присела на кровать, а я сел рядом, и мне удалось осторожно отвести ее руку от воспаленного, липкого от слез лица.

И тут она спросила, хочется ли мне бежать из дому? И я сказал:

~ Да.

Тогда она сказала, что тоже давно рвется вон отсюда и только ради меня все это выносит. И еще сказала, что ей теперь в самую пору руки на себя наложить, на что я:

— Вот и хорошо, я тебе цветы на похороны принесу, дикие маки.— Тогда она спросила, почему этот дом такой ненавистный, такой чужой и чувствую ли я, что кто-ни­будь здесь меня понимает? И я сказал, нет, не чувствую. И тогда я спросил ее, кто их только выдумал, а она спро­сила, кого. А я: ругбюльского полицейского и его жену. И тогда она сказала, не уехать ли нам вместе, пожалуй, всего лучше в Гамбург, город она знает, да и для меня там что-нибудь подвернется, а я сказал, почему бы и нет. И тогда она сказала, как бы сделать, чтобы никто эту картину не видел, а я сказал, ничего не получится. И тут она спросила, что особенного, если кто-то на тебя посмот­рел. А я сказал, что ничего это не значит. И тогда она спросила, что ей теперь делать. А я сказал, понятия не имею. И тогда я спросил, слыхала ли она новость, а она спросила, какую. Я ответил, что Клаасу присуждена пре­мия за фото. А она: нет, не слыхала.

И вдруг Хильке бросилась на кровать, повернулась на бок, подтянула колени, казалось, она затаила дыхание и к чему-то прислушивается. Я развязал ленту, стягивавшую ее волосы. Вдруг она сказала: Адди опять в Гамбурге, а я ответил, знаю. Тут она спросила, согласился ли бы я на ее месте выйти за него замуж, и я ответил: если это нуж­но. А Хильке сказала, кабы не они, все было б по-друго­му. Я сказал, выменять их надо, тогда она спросила, кого, а я: ругбюльского полицейского и его жену. И Хильке сказала, не надо так говорить, а я спросил: разве тебе это­го не хочется? И она сказала, хочется.

Так у нас и шло — туда-сюда — в ее комнате, и посте­пенно она успокоилась, расправила затекшее тело, я снял с нее башмаки, вытащил из-под нее одеяло и кое-как ее прикрыл. Но Хильке не захотела лежать, а тем более под одеялом, а захотела хлеба, ломтик хлеба со сливовым по­видлом, и поскольку я счел это добрым знаком, то обещал ей сходить в кладовку и сделать ей бутерброд.

Но я так и не дошел до кладовки, потому что в прихо­жей, засунув руки в карманы и вопросительно и строго уставившись на меня из-под полей широкополой шляпы, стоял Макс Людвиг Нансен, стоял сам не свой от волне­ния, по всему видно было, как тяжело дался ему этот путь к нам. Ни обычной улыбки, ни подбадривающих тыч­ков, вместо этого — сжатые губы, выпяченный вперед под­бородок, напряженная осанка, разговор, очевидно, пред­стоял не из приятных. Первым делом надо было выдер­жать его взгляд и требовательную позу, а затем:

— Где картина? Давай ее сюда, я пришел за картиной.

— Картина? — удивился я.— Какая картина?

— Не заговаривай мне зубы, не притворяйся, отдай картину, и дело с концом. Ты знаешь, что я имею в виду: «Танцующую в волнах».

— А разве она пропала?

— То-то что пропала, и я пришел за ней, если тебе требуется объяснение, ну?

— Да не брал я твою картину,

— Я все перерою.

— Ищи сколько хочешь, а только картины здесь нет.

— Послушай, Зигги, если ты не вернешь мне картину, тебе больше не видать Блеекенварфа. Я знаю, что тебя заставило ее взять, но эту картину ты обязан вернуть. Я пришел за ней.

— Да нет же ее здесь.

— А вот увидим,— сказал художник,, схватил меня за руку и потянул по лестнице наверх.— Ведь это твоя ком­ната?

Моя.

— А тогда открой, да поживей.

Видели бы вы, как он ворвался ко мне в комнату и начал ее обыскивать! Дойдя до середины, он пригнулся и давай обшаривать ее по кругу в поисках тайника.

Я стоял у окна и следил, как он перебрал все на пол­ке, как снял со стола морскую карту, как перерыл кро­вать, я наблюдал его попытки отыскать в сундуке то, чего там и быть не могло, уже судя по его размерам, под конец эн даже стал на колени и заглянув под лоскутный ковер. И все не успокаивался. Он был так уверен в правильности своей догадки, что, обшарив все сверху донизу, подошел ко мне и принялся меня трясти, приговаривая: — Где-где- где картина? — на что я, так же приговаривая, отвечал ему: — Не знаю-не знаю-не знаю.— У тебя она! — Да нет ее у меня! — Ты видел, что она под угрозой, и захотел ее спасти.— Нет, только не эту картину, не «Танцующую в вол­нах».— А тогда кто-то другой из вас унес ее, кто-то из ва­шего семейства.— Он схватил меня за ворот, собрал ру­башку в массивный, сильный свой кулак, крутанул, под­нял меня на воздух — и так, на вису, глаза в глаза, повто­рил свое обвинение, но услышал от меня все то же «нет». Мне удалось устоять против его хватки, против его взгля­да, я еще умудрился подумать: «Кто это колет там дро­ва?», потому что в наше объяснение вторглось донесшее­ся со двора, из сарая, тюканье топора. Ясно, отец! Он поз­дно прибыл на место аварии, когда пострадавшие успели, как говорится, разойтись по домам, а поскольку поленни­ца уже не первую неделю была у него на совести, то он и собрался с ней разделаться: отходы с глюзерупской ле­сопилки.

Увидев отца через мою голову, художник отпустил меня и, отстранив рукой, пошел к двери. Он спустился вниз, в прихожей закурил трубку, с чрезмерной, пожалуй, важностью сошел по каменным ступеням и, попыхивая короткими затяжками, повернул к сараю. Отец его пока­мест не видел или притворялся, что не видит; он сосредо­точенно, с каким-то остервенением колол поленья. Акку­ратно положив на чурбак коротко отпиленный кругляш, он отступал назад, еще примериваясь, замахивался и, не вкла­дывая в удар особой силы, а как бы только направляя движение топора, обрушивал его на обрубок таким рас­считанным ударом, что, расколотый пополам, он так и ос­тавался лежать на чурбаке, и отец сбрасывал его тыльной стороной руки. Ну, подними же наконец голову! Он, ко­нечно, давно приметил художника, остановившегося перед кучей наколотых дров; наклоняясь за новым поленом, он не мог не видеть башмаки художника п его плащ, но делал вид, будто он на дворе один. Я еще подумал: «По­глядим, сколько отец заставит художника ждать, погля­дим, насколько у художника хватит терпения дожидать­ся». У нас это умеют — видеть и делать вид, будто не ви­дят, и о том, кто не выдержит, сдастся, уступит, говорят: не сдюжил, кишка тонка. Отец замахивался топором, то­пор въедался в дерево, старый наш топор с засохшими на лезвии следами голубиной крови. Художник попыхивал трубкой и следил за отцом узкими щелками глаз. Стало быть, ничего не менялось? Не скажите, отец все наращи­вал темп, наращивал остервенение, он уже не примерялся как следует и этим выдавал себя.

Я мог бы на добрую неделю затянуть это их визави, но по справедливости должен признать, что художник сдал­ся,— подняв отлетевшую половинку, он бросил ее на кучу со словами:

— Не торопись, я могу и подождать.

Отец ничего не сказал в ответ, он только, намуслив большой палец, смущенно провел по острию и продол­жал свою работу, да неудачно вогнал лезвие в древесину суковатого обрубка, который не только не раскололся с первого раза, а даже взлетел вместе с топором, да так его и не отпустил; полицейскому потребовалась вся его сила, чтобы расколоть зловредный обрубок. И снова к ногам ху­дожника полетела половинка, и снова он подобрал ее и швырнул на кучу.

— Всему свое место,— сказал он, однако ответа не до­ждался и продолжал стоять, хоть и упорно, но довольно беспомощно, словно чувствуя себя лишним, чуть ли не поме­хой. Осознав это и убедившись, что новая попытка начать разговор может исходить тЬлько от него, художник, засу­нув оба больших пальца в карманы плаща, подошел к отцу, просто подошел сбоку и сказал презрительным тоном:

— А все-таки я хотел бы обратиться за справкой — или нельзя?