Двоих, медленная, тепловатая жизнь, лишенная всякого смысла -- но они этого

Не заметят.

Видно, как они робеют друг перед другом. Наконец молодой человек

Неловким, решительным движением берет свою подругу за кончики пальцев. Она

Переводит дух, и оба склоняются над меню. Да, они счастливы. Ну, а что

Дальше?

Самоучка напустил на себя лукавый и немного таинственный вид.

-- А я вас позавчера видел.

-- Где же?

-- Ха-ха, -- почтительно посмеивается он.

И, выдержав небольшую паузу, поясняет:

-- Вы выходили из музея.

-- А-а, верно, -- говорю я. -- Только не позавчера, а в субботу.

Позавчера мне уж точно было не до того, чтобы разгуливать по музеям.

-- Видели ли вы знаменитую деревянную копию "Покушения Орсини"?

-- Нет, я ее не знаю.

-- Может ли это быть? Она стоит в маленьком зале, справа от входа.

Работа коммунара, который до амнистии жил в Бувиле, прячась на чердаке. Он

Надеялся сесть на пароход, идущий в Америку, но в здешнем порту полиция свое

Дело знает. Замечательный человек. В часы вынужденного досуга он вырезал

Большое дубовое панно. У него не было никаких инструментов -- только

Перочинный нож и пилочка для ногтей. Тонкую часть работы -- руки, глаза --

Он выполнял пилочкой. Размеры панно -- метр пятьдесят на метр, вырезано оно

Из цельного куска. В нем семьдесят персонажей -- каждый величиной с мою

Ладонь, не считая двух лошадей, запряженных в карету императора. А их лица,

Мсье, лица, выточенные пилочкой, -- у каждого свое выражение, как живые.

Простите, мсье, но я позволю себе заметить, что это произведение стоит

Посмотреть.

Я не намерен ничего обещать.

-- Мне просто хотелось еще раз поглядеть на некоторые холсты Бордюрена.

Самоучка внезапно грустнеет.

-- Портреты, что висят в большом зале? -- переспрашивает он с жалкой

Улыбкой. -- Я ничего не понимаю в живописи, мсье. Конечно, я сознаю, что

Бордюрен великий художник, что он владеет кистью, что у него -- как это

Говорится? -- наметанный глаз, но наслаждения, мсье, эстетического

Наслаждения я не получаю.

-- Ну вот, а я равнодушен к скульптуре, -- говорю я сочувственно.

-- Ах, мсье, увы, я также. И к музыке, и к балету. А ведь я не такой уж

Необразованный человек. Не могу понять, в чем дело: я видел молодых людей,

Которые не знали и половины того, что знаю я, а видно было, что, стоя перед

Картиной, они испытывают наслаждение.

-- Наверно, притворялись, -- говорю я, чтобы его утешить.

-- Может быть... Меня удручает, -- говорит он после недолгого раздумья,

-- не столько то, что я лишен известного рода удовольствия, сколько то, что

целая область человеческой деятельности остается мне чуждой... Ведь я

человек, а картины тоже писали люди...

-- Мсье, -- заявляет он вдруг изменившимся голосом, -- однажды я

Отважился подумать, что красота -- всего лишь вопрос вкуса. Разве каждая

Эпоха не устанавливала для нее свои каноны? Вы позволите, мсье?

Я с удивлением вижу, как он извлекает из своего кармана записную книжку

В черном кожаном переплете. И начинает ее перелистывать. В книжице много

Чистых страниц, но изредка попадаются строчки, написанные красными

Чернилами. Самоучка стал бледен как мел.

Положив раскрытую книжицу на стол, он прикрывает ее своей огромной

ручищей. И, смущенно кашлянув, говорит:

-- Иногда мне приходят на ум разные -- не смею назвать их мыслями.

Любопытная штука -- вот я сижу, читаю, и вдруг, сам не знаю, откуда что

Берется, меня точно осеняет. Вначале я не обращал на это внимания, а потом

Решил вот обзавестись записной книжкой.

Он умолк и смотрит на меня -- он ждет.

-- А-а, вот оно что! -- говорю я.

-- Конечно, все эти изречения еще не окончательные, мсье. Мое

образование пока не закончено. -- Он берет книжицу дрожащими руками, он

Взволнован до глубины души. -- Вот тут как раз насчет живописи. Я буду

Счастлив, если вы позволите мне прочесть.

-- С удовольствием, -- говорю я.

Он читает:

"Никто уже больше не верит в то, что считал истиной XVIII век. Почему

Же мы должны по-прежнему получать удовольствие от произведений, которые он

находил красивыми?"