ТОП 10:

Божии рабы Вера, Сержик и Колюсик.



"Пустите детей приходить ко Мне"...

Сегодня уехала из Оптиной новая наша зна­комая, за короткое время ее пребывания в обите­ли ставшая нам близкой, как сестра родная, бли­же еще — как сестра по духу Христову.

Назову ее Верой, по вере ее великой[85].

В начале января нынешнего года я получил из города Т. письмо, в котором чья-то женская христианская душа написала мне несколько теплых слов в ободрение моей деятельности на ниве Христовой. Письмо было подписано пол­ным именем, но имя это было мне совершенно неизвестно.

25 мая стояли мы с женой у обедни. Перед "Херувимской" мимо нашего места прошла какая-то дама, скромно одетая, и вела за руку мальчика лет пяти. Мы с женой почему-то об­ратили на нее внимание. По окончании литур­гии, перед началом Царского молебна[86], мы ее вновь увидели, когда она мимо нас прошла к свечному ящику. Было заметно, что она "в ин­тересном положении", как говорили в старину люди прежнего воспитания.

Вот раба-то Божия, подумалось мне: один ее ребенок с детских лет, а другой еще в утроб­ной жизни — оба освящаются молитвами и свя­тыми впечатлениями матери, — умница! Бла­гослови ее Господь и Матерь Божия!

В эту минуту она подошла к иконе Божией Матери Скоропослушницы, перед которой мы обычно стоим во Введенском храме, и стала пе­ред ней на коленях молиться. Я нечаянно уви­дел ее взгляд, устремленный на икону. Что это был за взгляд, что за вера излучалась из этого взгляда, какая любовь к Богу, к божественно­му, к святыне!.. О, когда б я так мог молиться!.. "Матерь Божия! — помолилось за нее мое серд­це. — Сотвори ей по вере ее!"

При выходе из храма северными вратами, у иконы "Споручница грешных", мы опять встретили незнакомку. В руках у нее была про­сфора ...

— Вы не Сергей ли Александрович Нилус? — обратилась она ко мне с застенчивой улыб­кой.

— Да... с кем имею честь?

Оказалось, что это была та, которая мне в январе писала из Т. Эта и была Вера с пяти­летним сыном, Сережей, которых мы сегодня провожали из Оптиной.

На этой христолюбивой парочке стоит ос­тановить свое внимание, воздать за любовь лю­бовью, сохранить благодарной памятью их чис­тый образ, отсвечивающий зорями иного, не­здешнего света...

— Сегодня, — сказала нам Вера, — мы с Сержиком поготовимся, чтобы завтра причас­титься и пособороваться, а после соборования позвольте навестить вас. Теперь так отрадно и радостно найти людей по духу, так хочется от­дохнуть от тягостных мирских впечатлений! Не откажите нам в своем гостеприимстве!

И в какую ж нам радость было это новое зна­комство!..

В тот же день, когда у иконы "Споручница грешных" мы познакомились с Верой, мы про­ходили с женой мимо заветных могил великих Оптинских старцев и. по обычаю, зашли им по­клониться. Входим в часовенку над могилой старна Амвросия и застаем Веру и ее Сережу: Сережа выставил свои ручонки вперед, ладош­ками кверху, и говорит:

— Батюшка Амвросий, благослови!

В эту минуту мать ребенка нас заметила:

— Это уж мы с моим Сержиком так привык­ли: ведь батюшка-то Амвросий жив и невиди­мо здесь с нами присутствует, — так надо ж и благословения у него испросить, как у иеромо­наха!

Я едва удержал слезы...

На другой день я заходил к батюшке о. Ана­толию в то время, когда он соборовал Веру с ее мальчиком. Кроме них соборовалось еще душ двенадцать Божьих рабов разного звания и со­стояния, собравшихся в Оптину с разных кон­цов России. Надо было видеть, с какой серьез­ной. сосредоточенной важностью пятилетний ребенок относился к совершаемому над ним та­инству елеосвящения!

Вот как благодатные матери от молока сво­его начинают готовить душу дитяти к Царству Небесному! Не так ли благочестивые бояре Ки­рилл и Мария воспитывали душу того, кого Господь поставил светильником всея России, столпом Православия, — Преподобного Сер­гия?..

— Когда я бываю беременна, — говорила нам впоследствии Вера, — я часто причащаюсь и молюсь тому угоднику, чье имя мне хотелось бы дать будущему своему ребенку, если он ро­дится его пола. На четвертый день Рождества 1905 года у меня скончался первенец мой, Ни­колай, родившийся на Пасху 1900 года. До его рождения я молилась дивному Святителю Ни­колаю, прося его принять под свое покровитель­ство моего ребенка. Родился мальчик и был наз­ван в честь Святителя. Вот этот, Сержик, родился на первый день Рождества Христова, в 1903 году. О нем я молилась Преподобному Сергию... С ним у меня произошло много странного по его рождении и, пожалуй, даже знаменательного. Крестины из-за его крестного пришлось отло­жить до Крещения Господня, а обряд воцерковления пришелся на Сретение. И с именем его у меня произошло тоже нечто необычное, чего с другими моими детьми не бывало. Молилась я о нем Преподобному Сергию, а при молитве, когда меня батюшка спросил, какое бы я жела­ла дать ребенку имя, у меня мысли раздвоились, и я ответила: "Скажу при крещении".

А произошло это оттого, что в том году со­стоялось прославление св. мощей Преподобного Серафима, которому я всегда очень веровала. К могилке его я еще девушкой ходила пешком в Саров из своего города. А тут еще и первое дви­жение ребенка я почувствовала в себе как раз во время всенощной под 19 июля. И было мне все это в недоумение, и не знала я, как быть: назвать ли его Сергием, как ранее хотела, или же Серафимом? Стала я молиться, чтобы Гос­подь открыл мне Свою волю, и в ночь под Кре­щение, когда были назначены крестины, я увидела сон, что будто я с моим новорожденным поехала в Троице-Сергиеву Лавру. Из этого я поняла, что Господу угодно дать моему маль­чику имя Преподобного Сергия. Это меня успо­коило, тем более что и б&тюшка Преподобный Серафим очень любил великого этого угодни­ка Божия и с его иконочкой и сам-то был во гроб свой положен...

Я внимал этим милым речам, журчащим ти­хим ручейком живой воды святой детской веры, и в сердце мое стучались глаголы великого обе­тования Господня святой Его Церкви:

— И врата адовы не одолеют ея!

Не одолеют! Истинно, не одолеют, если даже и в такое, как наше, время у Церкви Божией мо­гут быть еще подобные чада.

И опять полилась вдохновенная речь Веры:

— Вам понравился мой Сержик; что бы ска­зали вы, если бы видели моего покойного Колю!

Тот еще и на земле был уже небожитель... Уло­жила я как-то раз Колюсика своего спать вместе с прочими детишками. Было около восьми часов вечера. Слышу, зовет он меня из спальни.

— Что тебе, деточка? — спрашиваю.

А он сидит в своей кроватке и восторженно мне шепчет:

— Мамочка моя, мамочка! Посмотри-ка, сколько тут Ангелов летает.

— Что ты, — говорю, — Колюсик! Где ты их видишь?

А у самой сердце так ходуном и ходит.

— Да всюду, — шепчет, — мамочка; они кругом летают... Они мне сейчас головку пома­зали. Пощупай мою головку: видишь, она по­мазана!

Я ощупала головку: темечко мокрое, а вся головка сухая. Подумала, не бредит ли ребенок; нет — жару нет, глазенки спокойные, радостные, но не лихорадочные: здоровенький, веселехонь­кий, улыбается... Попробовала головки других детей — у всех сухенькие; и спят себе детки, не просыпаются. А он мне говорит:

— Да как же ты, мамочка, не видишь Анге­лов? Их тут так много... У меня, мамочка, и Спа­ситель сидел на постельке и говорил со мною...

О чем говорил Господь ребенку, я не знаю. Или я не слыхал ничего об этом от рабы Божи­ей Веры, или слышал, да не удержал в памяти: немудрено было захлебнуться в этом потоке на­хлынувшей на нас живой веры, чудес ее, нару­шивших, казалось, грань между земным и не­бесным...

— Колюсик и смерть свою мне предсказал. — продолжала Вера, радуясь, что может излить свое сердце людям, внимающим ей открытой душой. — Умер он на четвертый день Рождества Христова, а о своей смерти сказал мне в сентяб­ре. Подошел ко мне как-то раз мой мальчик да и говорит ни с того ни с сего:

— Мамочка! Я скоро от вас уйду.

— Куда, — спрашиваю, — деточка?

— К Богу.

— Как же это будет? Кто тебе сказал об этом?

— Я умру, мамочка! — сказал он, ласкаясь ко мне. — Только вы, пожалуйста, не плачьте: я буду там с Ангелами, и мне там очень хорошо будет.

Сердце мое упало, но я сейчас же себя ус­покоила: можно ли, мол, придавать такое зна­чение словам ребенка? Но нет! Прошло немно­го времени, мой Колюсик опять среди игры ни с того ни с сего подходит, смотрю, ко мне и опять заводит речь о своей смерти, уговаривая меня не плакать, когда он умрет...

— Мне там будет так хорошо, так хоро­шо, дорогая моя мамочка! — все твердил, уте­шая меня, мой мальчик. И сколько я ни спра­шивала его, откуда у него такие мысли и кто ему сказал об этом, он мне ответа не дал, как- то особенно искусно уклоняясь от этих вопро­сов...

Не об этом ли и говорил Спаситель малень­кому Коле, когда у детской кроватки его лета­ли небесные Ангелы?..

— А какой удивительный был этот ребенок,

— продолжала Вера, — судите хотя бы по тако­му случаю. В нашем доме работал старик-плот­ник, ворота чинил, и повредил себе нечаянно то­пором палец. Старик прибежал на кухню, где я была в то время, показывает мне свой палец, а кровь из него так и течет ручьем. В кухне был и Коля. Увидал он окровавленный палец плотни­ка, с горьким плачем кинулся бежать в столовую, к иконе Пресвятой Троицы. Упал на коленки пред иконою и, захлебываясь от слез, стал мо­литься:

— Пресвятая Троица, исцели пальчик плот­нику!

На эту молитву мы с плотником вошли в столовую, а Коля, не оглядываясь на нас, весь ушедший в молитву, продолжал со слезами твердить свое:

— Пресвятая Троица, исцели пальчик плот­нику!

Я пошла за лекарством и за перевязкой, а плотник остался в столовой. Возвращаюсь и вижу: Колюсик уже слазил в лампадку за мас­лом и маслом от иконы помазывает рану, а ста­рик плотник доверчиво держит перед ним свою пораненную руку и плачет, от умиления при­говаривая:

— И что ж это за ребенок, что это за ребенок!

Я, думая, что он плачет от боли, говорю:

— Чего ты, старик, плачешь? На войне был

— не плакал, а тут плачешь!

— Ваш, — говорит, — ребенок хоть кремень, и тот заставит плакать!

И что ж вы думаете? Ведь остановилось сра­зу кровотечение, и рана зажила без лекарств, с одной перевязки. Таков был общий любимец, мой Колюсик, дорогой, несравненный мой маль­чик... Перед Рождеством мой отчим, а его крес­тный, выпросил его у меня погостить в свою деревню — Коля был его любимец, и эта поезд­ка стала для ребенка роковой: он там заболел скарлатиной и умер. О болезни Коли я получи­ла известие через нарочного (тогда были повсе­местные забастовки, и посланной телеграммы мне не доставили), и я едва за сутки до его смер­ти успела застать в живых мое сокровище. Ког­да я с мужем приехала в деревню к отчиму, то Колю застала еще довольно бодреньким; скар­латина, казалось, прошла, и никому из нас и в голову не приходило, что уже на счету после­дние часы ребенка. Заказали мы служить моле­бен о его выздоровлении. Когда его служили, Коля усердно молился сам и все просил давать ему целовать иконы. После молебна он чувство­вал себя настолько хорошо, что священник не стал его причащать, несмотря на мою просьбу, говоря, что он здоров и причащать его нет на­добности. Все мы повеселели. Кое-кто, закусив после молебна, лег отдыхать; заснул и мой муж. Я сидела у постели Коли, далекая от мысли, что уже наступают последние его минуты. Вдруг он мне говорит:

— Мамочка, когда я умру, вы меня обне­сите вокруг церкви...

— Что ты, — говорю, — Бог с тобой, деточ­ка! Мы еще с тобой, Бог даст, живы будем.

— И крестный скоро после меня пойдет за мной, — продолжал, не слушая моего возраже­ния, Коля.

Потом помолчал немного и говорит:

— Мамочка, прости меня.

— За что, — говорю, — простить тебя, де­точка?

— За все, за все прости меня, мамочка!

— Бог тебя простит, Колюсик, — отвечаю ему. — Ты меня прости: я строга бывала с то­бою.

Так говорю, а у самой и в мыслях нет, что это мое последнее прощание с умирающим ре­бенком.

— Нет, — возражает Коля, — мне тебя не за что прощать. За все, за все благодарю тебя, миленькая моя мамочка!

Тут мне что-то жутко стало; я побудила мужа.

— Вставай, — говорю, — Колюсик, кажет­ся, умирает!

— Что ты, — отвечает муж, — ему лучше, он спит.

Коля в это время лежал с закрытыми глаза­ми. На слова мужа он открыл глаза и с радост­ной улыбкой сказал:

— Нет, я не сплю — я умираю. Молитесь за меня!

И стал креститься и молиться сам:

— Пресвятая Троица, спаси меня! Святи­тель Николай, Преподобный Сергий, Преподоб­ный Серафим, молитесь за меня!.. Крестите меня! Помажьте меня маслицем! Молитесь за меня все!

И с этими словами кончилась на земле жизнь моего дорогого, ненаглядного мальчика: личико расцветилось улыбкой и он умер.

И в первый раз в моей жизни возмутилось мое сердце едва не до ропота. Так было велико мое горе, что я и у постельки его, и у его гроби­ка не хотела и мысли допустить, чтобы Господь решился отнять у меня мое сокровище. Я проси­ла, настойчиво просила, почти требовала, что­бы Он, Которому все возможно, оживил моего ребенка: я не могла примириться с тем, что Гос­подь может не пожелать исполнить по моей мо­литве. Накануне погребения, видя, что тело моего ребенка продолжает, несмотря на мои го­рячие молитвы, оставаться бездыханным, я было дошла до отчаяния. И вдруг у изголовья гробика, где я стояла в тяжком раздумье, меня потянуло взять Евангелие и прочитать в нем первое, что откроется. И открылся мне 16-й стих 18-й главы Евангелия от Луки, и в нем я про­чла: "...пустите детей приходить ко Мне, и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие".

Для меня эти слова были ответом на мою скорбь Самого Спасителя, и они мгновенно сми­рили мое сердце: я покорилась Божией воле.

При погребении тела Колюсика исполни­лось его слово: у церкви намело большие сугро­бы снега, и чтобы гробик пронести на паперть, его надо было обнести кругом всей церкви. Это было мне и в знамение, и в радость. Но когда моего мальчика закопали в мерзлую землю и на его могилку лег холодный покров суровой зимы, тогда вновь великой тоской затосковало мое сердце и вновь я стала вымаливать у Гос­пода своего сына, не зная покоя душе своей ни днем, ни ночью, все выпрашивая отдать мне мое утешение. К сороковому дню я готовилась быть причастницей Святых Тайн и тут, в безумии своем, дошла до того, что стала требовать от Бога чуда воскрешения. И вот на самый соро­ковой день я увидела своего Колю во сне, как живого. Пришел он ко мне светленький и радо­стный, озаренный каким-то сиянием, и три раза сказал мне:

— Мамочка, нельзя! Мамочка, нельзя! Ма­мочка, нельзя!

— Отчего нельзя? — воскликнула я с отча­янием.

— Не надо этого, не проси этого, мамочка!

— Да почему же?

— Ах, мамочка! — ответил мне Коля. — Ты бы и сама не подумала просить об этом, если бы только знала, как хорошо мне там, у Бога. Там лучше, там несравненно лучше, дорогая моя мамочка!

Я проснулась, и с этого сна все горе мое как рукой сняло.

Прошло три месяца — исполнилось и вто­рое слово моего Коли: за ним в обители Царя Небесного следом ушел к Богу и его крестный.

Много мне рассказывала дивного из своей жизни раба Божия Вера, но не все поведать мож­но даже и своим запискам: живы еще люди, ко­торых может задеть мое слово... В молчании еще никто не раскаивался: помолчим на этот раз лучше!..

Пошел я провожать Веру с ее Сержиком че­рез наш сад по направлению к монастырской больнице. Это было в день их отъезда из Оп­тиной. Смотрю: идет к нам навстречу один из наиболее почетных наших старцев, отец А., жи­вущий на покое в больнице. Подошли мы под его благословение; протянул и Сержик свои ру­чонки...

— Благословите, — говорю, — батюшка!

А тот сам взял да низехонько, касаясь стар­ческой своей рукой земли, и поклонился в пояс Сержику...

— Нет, — возразил старец, — ты сам сперва благослови!

И. к общему удивлению, ребенок начал скла­дывать свою ручку в именословное перстосложение и иерейским благословением благосло­вил старца.

Что-то выйдет из этого мальчика?

5 июня

Еще о старце Варнаве от Черниговской

Была у меня в Москве одна хорошая знако­мая, Татиана Егоровна Жиченева[87]. По профес­сии акушерка[88], она имела очень хорошую практику во многих именитых московских до­мах, где ее уважали и любили и где принята она бывала не только как специалистка своего де­да, а как друг тех семейств, в которых она "при­нимала". Сколько помнится, она по своему делу близка была и дому нашего Рафаэля, Виктора Михайловича Васнецова, дети которого едва ли не все увидели свет Божий при помощи Та­тианы Егоровны.

Чудный была человек эта девушка, с хоро­шей, чисто русской православной душой. Коли жива, дай ей Бог доброго здоровья, а померла — Царство Небесное!

Вот вспомнил вчера про отца Варнаву — приходится теперь вспомнить и о ней, ибо и в ее жизни великий старец от Черниговской сотво­рил немалое как прозорливец и духовный ру­ководитель и, кто знает, не спас ли ее души для вечной жизни?

Было время, когда Татиана Егоровна, ко­торую я зазнал уже исповедницей чистого, бес­примесного Православия, веровала по-своему: от Церкви не отставала, но церковное прини­мала не все, а по выбору — что нравилось. Монашества и монастырей, например, она не признавала и знать не хотела: ее время было временем поклонения новоявленному божку — общественной деятельности, — а монах, разве он общественный деятель в глазах тех, кто это­го божка лепил на замену христианского дела­ния? О том, что "много может молитва правед­ника ко благосердию Владыки" и что ради только десяти беспопечительных праведников Бог обещал помиловать тысячи многозаботли­вых содомлян с их городами, об этом умникам того времени и в голову не могло прийти; а жизнь текла, как и теперь течет, по руслу, ко­торое указывали эти умники образованным людям. Татиана Егоровна была образованная, жившая самостоятельным трудом девушка и потому монашеского "тунеядства" не перено­сила.

Впрочем, она, кажется, ни в одном монас­тыре '*из принципа" и не бывала, а монахов встречала вблизи только изредка, на московс­ких улицах.

В последний раз я видел Татиану Егоров­ну после моей встречи с о. Варнавой.

В разговоре с нею речь у нас зашла на тему этого ее былого суеверия. Под впечатлением от моего недавнего общения с батюшкой Варна­вой я спросил Татиану Егоровну, слыхала ли она об этом старце.

— Отца Варнаву я знаю, — был ответ, — и не только знаю, но почитаю в нем Божьего угод­ника и истинного прозорливца. Он разбил все мои мудрования о монастырях и о монашеству­ющих и уверил собою, что и в наше лукавое время есть еще святые на нашей грешной земле.

И тут Татиана Егоровна поведала мне сле­дующее:

— Вы, вероятно, помните тот шум в москов­ском интеллигентном обществе, который наде­лала одна английская дама, некая Кэт Марсдэн, открывшая среди инородцев Сибири целые поселки, зараженные проказою? Подняла она тогда на ноги не только в одной Москве, но, кажется, и во всей России все, что еще не утра­тило сердца, способного отзываться на скорби ближнего. Задела она тогда за живое и мое сер­дчишко; и задумала я бросить все и ехать туда, в Сибирь, к прокаженным: казалось мне, что выше служения этим несчастным нет и подвига на свете. Завела я по этому поводу и переписку с уездным начальством той местности, где Кэт Марсдэн сделала свое страшное открытие. И стало мое дело налаживаться — так, что оста­валось только распродать свои пожитки да и ехать. И всю эту переписку свою, и даже самое свое намерение я таила на своем сердце и нико­му, даже ближайшим мне людям, своих замыс­лов не открывала.

Почти накануне окончательного сведения счетов моих с московской жизнью я была у все­нощной в храме Христа Спасителя — это мой любимый и ближайший к моей квартире храм, а от всенощной зашла к одним моим близ­ким знакомым: потянуло меня открыть им тай­ну моего сердца и дать им прощальное целова­ние. О перемене моего решения не могло быть и речи.

Знакомых моих я застала в каком-то особо приподнятом настроении. На мой вопрос, что случилось, мне ответили, что с минуты на ми­нуту к ним ждут о. Варнаву.

— Кто такой этот отец Варнава? — спро­сила я с неудовольствием.

— Да вы разве не знаете отца Варнавы от Черниговской, что у Троице-Сергиевой Лавры?

— ответили мне вопросом, в котором мне почу­дилось что-то вроде упрека. И стал мне этот гость после этого еще неприятнее: очень мне уж обидно показалось, что вечер мой у близких людей его приездом будет испорчен. Я замкну­лась в себя, как улитка в свою раковину, и ре­шила посидеть немного из благовоспитанности и удалиться до встречи с неприятным монахом. Но не успела я привести свое намерение в ис­полнение, как в передней послышался звонок, и вслед за звонком в столовую, где мы сидели за чайным столом, вошел старичок иеромонах с наперстным крестом, сопровождаемый толпой прислуги моих знакомых. Я отошла к сторон­ке, чтобы не мешать излияниям чувств домохо­зяев, втайне желая как-нибудь ускользнуть от нежеланной встречи.

Зоркий взгляд отпа Варнавы сразу меня за­метил.

— А это у вас кто? — спросил он, указы­вая на меня.

Меня представили.

— Э! — воскликнул он радостно. — Да ка­кая ж ты у меня хорошая!

В сердце у меня шевельнулось враждебное чувство: и с чего, мол, он у меня заискивается? Видит меня в первый раз, а уж похваливает! Вот оно, монашеское ханжество и лицемерие... А о. Варнава не унимался — охватил руками мою голову да и говорит:

— Хорошая-то хорошая, да нехорошее ду­мает. Пойдем-ка, дочка, со мною в другую ком­нату, поговорим по секрету!

Подчиняясь какой-то неведомой мне влас­ти в голосе старца, пошла за ним в соседнюю гостиную.

Отец Варнава затворил за нами дверь и сел на диван, посадив меня с собою рядом.

Опять что-то враждебное и гадкое закопо­шилось в моей душе. Старец взял мою руку в свою... Мне стало еще тяжелее...

— Скажи-ка мне, дочка, — заговорил ста­рец, — что это ты задумала в своей головуш­ке? Иль тебе здесь дела нет? Иль ты здесь совсем бесполезна и никому не нужна? Скажи же мне, родная, зачем ты туда собралась ехать?

Я так и обомлела. Старец сразу мне сделал­ся что отец родной.

— Батюшка! — воскликнула я. — Там стра­данье, там подвиг! Некому утешить, некому прийти на помощь; там гибнут люди, отвержен­ные людьми, а здесь...

Батюшка перебил меня:

— А здесь нет разве страданий, дочка? Раз­ве на том деле, к которому тебя приставил Гос­подь, не нужна твоя помощь? Разве нет страда­ний, которые ты можешь облегчить? Не нужно утешение, которое ты могла бы дать и делом, и словом? На кого ты бросишь тех, кто привык доверяться твоему опыту? И для чего? Чтобы бе­жать неведомо куда, неведомо зачем, к людям, которых ты и языка-то даже не знаешь, на дело, которому ты не обучалась, в обстановку жиз­ни такую, которой и не снесешь? Тебе дан крест твоей жизни, указан путь, и на нем ты полез­на, потому что он дан тебе Богом и на него тебе отпущены и нужные силы, и нужные знания. А то, что ты задумала, то — крест самоизвольный, и на него сил не будет тебе дано от Бога, пото­му что это не подвиг, а духовная гордость: не хотим незаметного делания в малом виноград­нике Христовом, предуказанном нашим силам, давай нам большого да видного!..

Передать нельзя, с какой властью говорил мне батюшка; слова его тяжким молотом раз­бивали все мои намерения, как черепки старой глиняной посуды, и — странно! — от ударов этого молота все легче и яснее становилось у меня на душе...

— Слушай же, дочка! — сказал мне под ко­нец беседы старец. — Скажу тебе я, грешный иеромонах Варнава: нет тебе пути туда, нет тебе на него Божьего благословения! Оставай­ся тут, а туда, если будет нужно, Господь по­шлет иных делателей.

Батюшка говорил мне эти слова, а я, скло­няясь головой к его старческому плечу, рыда­ла, как малый ребенок. Легко и радостно би­лось мое бедное сердце; точно гранитную скалу снял с моих плеч великий прозорливец... Я пла­чу, а он-то, благодатный, сидит со мною, гла­дит своей ручкой мою голову и с невыразимой любовью в голосе приговаривает:

— Так, так, дочка! Так, моя радостная, так, родимая!

Я не поехала к прокаженным. И как же бла­годарю теперь за это Бога, тем более что и Кэт Марсдэн-то оказалась впоследствии едва ли не теми бубнами, что славны за горами.

Отходят на небо от нас один по одному ве­ликие праведники. Кто их заменит?

 

Июня







Последнее изменение этой страницы: 2016-04-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 18.210.23.15 (0.02 с.)