ТОП 10:

Соблазнительное слово в старческой келье.



Ночная посетительница скитской кельи.

Материнское проклятие

Заходил сегодня к старцу о. Иосифу и не дозвонился. Должно быть, пришел слишком рано, и келейники старца отдыхали послеобе­денным сном. Подергал я раза три за ручку дверного колокольчика, подождал, прислу­шался к звонку. Я уже собрался уходить, как вдруг взгляд мой остановился на изречениях подвижников духа, развешанных по стенам нервой прихожей кельи старца. Стал читать и, к немалому для себя изумлению и даже, не скрою, соблазну, прочел написанные четким полууставом слова:

"Егда внидеши к старцу, то удержи сердце свое от соблазна. Аще даже узриши старца твое­го и в блуд впадша, не ими веры и очесем твоим".

Дословно ли так я записал эти смутившие меня слова, я не могу поручиться; за точность смысла ручаюсь.

И было мне это изречение в соблазн нема­лый. Хотел я дозвониться к отцу своему духов­ному и старцу о. Варсонофию, но поопасался потревожить и его послеобеденный отдых. Так и ушел из скита с соблазном в сердце.

Хорош тот старец, которого глаза мои зас­тигнут на блудодеянии!.. Очень удобное изре­чение для ханжей и лицемеров!.. И как только оно могло приютиться в таком святом месте, как келья наших чистых от всяких подозрений и праведных старцев?..

Горько мне было... И вдруг я вспомнил... Было это в прошлом октябре. На день памяти одного из великих ветхозаветных пророков были именины одного из старых, почитаемых скитских монахов, о. Иоиля, сподвижника и помощника великого старца Амвросия по по­стройке Шамординского монастыря. Я был при­глашен на чай к этому хранителю оптинских преданий. Собралось нас в чистенькой и уют­ной келье именинника человек шесть монахов да я, мирской любитель их и почитатель. За ве­село кипящим самоварчиком, попивая чаек с медком от скитских пчелок, повели старцы, убе­ленные сединами, умудренные духовным опы­том, свои тихие, исполненные премудрости и ведения монашеские беседы...

Господи мой, Господи! Что за сладость была в речах тех для верующего сердца!..

И вот тут-то, за незабвенной беседой этой, и поведал нам сам именинник о том, что было с ним в те дни, когда, после кончины старца Ам­вросия, управлял скитом и нес на себе иго стар­чества скитоначальник о. Анатолий[48].

Призывает он меня как-то раз к себе наеди­не, да и говорит:

— О. Иоиль, скажи мне всю истинную правду, как перед Богом: никто не ходит к тебе по ночам из мирских в келью?

— Помилуйте, — говорю ему, — батюшка! Кому ходить ко мне, да еще ночью? Да где и пройти-то? Ведь скит кругом заперт, и все клю­чи у вас в келье.

— А калитка, что в лес, на восток?

— Так что ж что калитка? И от нее ключ у вас.

— Вот, — говорит, — то-то и беда, то-то и горе: ключ у меня, а к тебе все-таки какая-то женщина ходит.

Я чуть не упал в обморок. Батюшка уви­дал это и говорит:

— Ну-ну! Успокойся. Я тебе верю, раз ты это отвергаешь. Это, видно, поклеп на тебя. Ступай с Богом!

— Батюшка, — спрашиваю, — кто донес вам об этом?

— Ну, что там, — говорит, — кто бы ни до­нес, это не твое дело; будет с тебя того, что я тебе верю, а доносу не верю.

Ушел я от него, а на сердце обида и скорбь великая: жил, жил монах столько лет по-мона­шески, а что нажил? Нет, при батюшке Амвро­сии такого покору на меня не было бы... Горь­ко мне было, лихо!

Прошло сколько-то времени. Опять зовут меня к скитоначальнику. Прихожу. Встречает меня гневный.

— Ты что же это? Ты так-то?

— Что, батюшка?

— Да то, что я теперь сам, своими глазами, видел, как к тебе из той калитки сегодняшней ночью приходила женщина. Сам, понимаешь литы, — сам!

А я чист, как младенец. Тут мне кто-то буд­то шепнул: да это враг был, а не женщина. И просветлело у меня сразу на сердце.

— Батюшка! Верьте Богу: невинен я! Это нас вражонок хочет спутать, это он злодейст­вует.

О. Анатолий взглянул на меня пристально- пристально, в самую душу сквозь глаза загля­нул, и, видимо, успокоился.

— Ну, коли так, так давай с тобой вместе помолимся Богу, чтоб Он извел правду твою, яко полудне. Давай молиться, а ночью, часам к двенадцати, приходи ко мне: увидим, что речет о нас Господь.

Усердно помолился я в тот день Богу.

Пришел близ полуночи к старцу, а уж он меня ждет одетый.

— Пойдем! — говорит.

И пошли мы к той калитке, из которой, он видел, ходит ко мне ночью женщина. Стали в сторонке; ждем. Я дрожу, как в лихорадке, и творю молитву Иисусову. И что ж вы думаете? Около полуночи, смотрим, калитка в лес отво­ряется, и из нее выходит закутанная с головой женщина, выходит, направляется прямо к две­ри моей кельи, отворяет ее и скрывается за ней в моей келье.

— Видишь? — говорит батюшка.

А я, ни жив ни мертв, отвечаю:

— Вижу.

— Ну, — говорит, — теперь мы ее поймаем!

Подошли к двери, а она заперта. Была пе­ред нашими глазами открыта, и тут вдруг за­перта!.. Отворяю своим ключом. Входим. Нико­го!.. Осмотрели всюду, все норки мышиные оглядели: нигде никого. Перекрестились тут мы оба, и оба сразу поняли, от кого нам было это наваждение. С той поры о той женщине уже не было никакого разговора.

Этот рассказ о. Иоиля я вспомнил сегодня, и отошел от меня сразу соблазн на изречение, прочитанное мною в прихожей старца Иосифа.

Мне-то ясно это. Ясно ли будет тем, кому по­падутся на глаза эти строки?..

И еще вспомнился мне рассказ того же о. Иоиля из дней его молодости, когда он еще жил в миру, в Ефремовском уезде Тульской губер­нии.

— От родины моей неподалеку, — так го­ворил нам свой сказ о. Иоиль в тот же незаб­венный день своего ангела, — находится уезд­ный город нашей же губернии — Епифань. И вот в этой-то Епифани, на моей памяти, про­изошел следующий случай. Пришла в ветхость одна градская церковь. Порешили ее сломать, а на ее место выстроить новую. Когда долома­ли церковь до фундамента и стали заводить ос­нование для нового храма, то около старого фундамента нашли совершенно нетленного покойника. По облику и по одежде он, видимо, был из местных мещан и погребен был сравни­тельно недавно, годов так с 50 — 60, не боль­ше, назад, судя по покрою одежды. Стали до­искиваться да допытываться, кто ж он был: великий ли Божий угодник, сподобившийся не­тления, или уж такой грешник, что его и мать сыра земля не принимает? Изнесли покойника из земли, перенесли в часовенку и стали по ста­рикам епифанским дознаваться о роде его и о племени. Долго дознавались, все никак не мог­ли дознаться. А покойник все стоит да стоит себе в часовенке, как живой, точно его вчера толь­ко в гроб положили. Наконец, разыскали где-то такую древнюю-предревнюю старуху, что и годов своих не помнит. Самые старые старики про нее сказывали, что, когда они еще малыми мальчишками без штанов бегали, она уже была старой старухой.

Приступили к старухе:

— Не знаешь ли чего о покойнике?

— О каком?

— Да о том, что нашли у старой церкви.

— Знать, — говорит, — не знаю и ведать не ведаю.

Хотели свести показать покойника — не пошла. А старуха была пребодрая и в полном разуме. Заметили, как будто что-то притаива­ет старуха, что-то как будто не договаривает, когда уж очень не с короткими приступают к ней с расспросами; заметили, да и припуг­нули.

— Ну, — говорит, — коли дело на то по­шло, так уж знайте, что если земля не прини­мает покойника, так, значит, это не кто дру­гой, как мой сын, чтоб ему на том свете пусто было.

— За что же, — спрашивают, — ты его уж так немилосердно?

— А за то за самое, что бил он меня, свою мать родную, безо всякого милосердия, всю свою анафемскую жизнь бил, а под самый со­бачий конец свой так избил, что оторвал мне косу. Я тут же и прокляла его, а он, с моего ма­теринского проклятия, и подох на месте, как бешеный пес. Когда его хоронили, я ему под голову свою косу и положила, чтобы за нее с ним и на суде Господнем судиться, чтобы и там на нем проклятие мое не снималось. Если у него, у покойника-то вашего, найдете под головой в подушке косу, так и знайте, что это он, мой кровопивец.

Под головой у покойника, в подушке, дей­ствительно нашли материнскую косу.

Тут взялся за старуху священник того при­хода, в котором нашли покойника, и стал ее увещевать простить сына, снять с него прокля­тие. И она все свое:

— Будь он, анафема, трижды проклят!

Но недаром совершилось чудо Божие: побился-побился со старухой батюшка и привел таки ее в чувство.

— Ну, — сказала она, — пусть Бог его про­стит, а я прощаю.

Пошла проститься с покойником, взгляну­ла на него, перекрестила, сама перекрестилась, поцеловала...

Покойник тут же, в виду всех, прахом рас­сыпался, а мать и трех дней не прожила — Богу душу отдала.

О любовь! О милосердие Божие!

Мая







Последнее изменение этой страницы: 2016-04-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.225.194.144 (0.006 с.)