Предметы или материалы, оживляющие человеческие жизни. Аналогично,

Глава 27

использует примеры
широко распространенной атрибуции воли или интенциональности или проекции одушевленности или
антропоморфизма для рассмотрения текущих вопросов в

fi

область когнитивных исследований. Показывает ли
все это, что мы, “современные”, продолжаем “примитивную” ошибку, о
которой говорил Тайлор, или это иллюстрирует другой стиль персонализма (возможно, более близкий к тому, на который теоретизировал
Хэллоуэлл), остается открытым вопросом.

Исследования, связанные с процессами развития, - не единственный вид, которым следует интересоваться

В сознании и познании.

Часть VI

содержит главы, в которых обсуждаются не только различные
способы, которыми люди знают (или действуют так, как будто они знают) мир, но и то, как животные и
растения знают и действуют со знанием дела. Некоторые, но не все из этих глав можно было бы прочитать как
предполагающие, что, возможно, люди, в конце концов, разделяют нечто, что можно было бы назвать “душой”
или “духом”, с другими видами. В качестве альтернативы, возможно, все живые виды обладают полностью
материальным сознанием, коренящимся в мозгах и телах, но возникающим из изначально осознанной
материи Вселенной. Если это так, то “анимизм” мог бы с пользой обозначить признание материи
сознание (что-то также отождествляемое

fi

Ред. как “панпсихизм”).

Все это сводится к тому, что “анимизм” использовался и продолжает использоваться в качестве

Ярлык для целого ряда явлений. Он может идентифицировать де

fi

Конечные характеристики религии или

Специальные

fi

c религиями. Это может указывать на предполагаемые внутренние компоненты живых существ или на
когнитивные механизмы, возникшие в глубоком эволюционном прошлом, но продолжающие влиять
на современное поведение. В таких случаях термин перекликается со своим этимологическим предшественником
анимой, чтобы предположить некий оживляющий аспект (душу или дух) внутри человека. Альтернативно, он
может направить внимание на непрерывную взаимосвязь всех существ или самой материи.
Тогда “анимизм” описывает перформативные действия, в которых люди взаимодействуют с другими видами
или с материальными вещами. Во всех этих случаях анимизм указывает на научные и популярные усилия
, направленные на понимание того, что активирует, заряжает энергией и мотивирует то, как люди живут –
либо индивидуально, либо с другими. Короче говоря,
под словом “анимизм " подразумевается целый ряд культурных явлений. Являются ли они все одним и тем же, спорно. Собрав
их всех вместе, можно было бы провести конкурс, чтобы установить, кто из них

fi

определение или использование является наиболее
полезным или убедительным. Более волнующе то, что здесь предлагается, чтобы, сопоставляя различные
явления и подходы друг с другом, интерпретаторы и теоретики снова
смотрели и снова думали. Даже отвергнутые теории и лживые

fi

Данные об изменениях могут спровоцировать появление новых

Перспективы и новые возможности для дальнейшего обсуждения.

ТЕОРЕТИЗИРОВАНИЕ

АНИМИЗМ

Анимизм делает больше, чем просто наклеивает ярлыки на явления, и, как и в других видах человеческой деятельности, исследование
не является полным, когда оно имеет идентификацию

fi

эд и описан или помечен. Мы хотим знать, как
один факт связан с другими, как одно действие влияет на других, как одна перспектива бросает вызов
другим. Мы стремимся исследовать факты на предмет их значения, актуальности, применения и ценности.

ВВЕДЕНИЕ

7

Анимизм в настоящее время является предметом значительных дискуссий среди более чем нескольких дисциплин –
иногда пересекая границы между искусствами, гуманитарными и естественными науками и провоцируя
мысль о том, что они вносят бесполезные различия между смежными вопросами. Действительно,
многие авторы убедительно доказывают необходимость этих насыщенных междисциплинарных
бесед. Во-первых, список людей, которых так или иначе можно было бы назвать “анимистами”
, включает всех нас. Все люди, да и все животные, обладают склонностью
реагировать на события так, как если бы они были преднамеренными и личными. Для некоторых аналитиков это
анимизм. Представляется вероятным, что все люди склонны персонифицировать даже артефакты
, с которой они живут: если их не просят “фетиши”, чтобы руководить ими или обереги, чтобы защитить
их, они, вероятно, название их средств или оружия (от копья до атомной бомбы).
Многие из нас относятся к определенным животным, как члены нашей семьи. Эти личные
обязательства можно рассматривать как разновидность анимизма. Большинство людей
в какой-то степени остаются зачарованными, а не полностью рационалистами. Даже ученые говорят о “восходе солнца” и
“закат”, как будто они жили в мире, вокруг которого путешествовало солнце. Они могут не делать
подношений солнцу, но лингвистически они, похоже, все еще живут в анимистическом космосе.
Примеры можно было бы умножить, чтобы подкрепить лишь частично юмористическое утверждение о том, что
все мы анимисты того или иного рода. Дело в том, что такие факты требуют объяснения.
“Анимизм” обозначает не только одно объяснение, но и идентичность

fi

избегайте конкурирующих усилий по пониманию мира.
Несмотря на мою ссылку на “старые” и “новые” анимизмы, не существует только
двух видов объяснений. В последующих главах раскрываются некоторые различные подходы,
перспективы и интерпретации различных интересующих нас явлений. Некоторые даже хотят
решить задачу не просто описания и теоретизации, но и изменения
конкретных моделей человеческого поведения.

Вступительное эссе Линды Хоган признает нечто жизненно важное в этом новом
научном интересе к анимизму. Она видит, по крайней мере, начало более уважительного подхода
к ранее маргинализованным культурным знаниям. Дэнни Нэйв и Нурит Берд - Дэвид
тщательно корректируют знания анимистов с помощью подходов к
“природе”, основанных на принципах охраны природы. Глава покойного Кена Моррисона посвящена посткартезианскому способу
антропологии, который решает задачу сосредоточиться на “том, кто”, а не на
“том, что” в мире, не “примитивизируя " местных анимистов. Роберт Сигал и
Мартин Стрингер обращается к основополагающим трудам Эдварда Тайлора, чтобы проверить их
применение в различных контекстах, в том числе в области академического теоретизирования.

В

Часть II

другие исследуют все еще распространенную, но часто оспариваемую дихотомию
“природы” и “культуры". Опять же, на карту здесь поставлено не “просто” (как если бы это
было просто) описание и анализ “других культур”, а значение глубоко
укоренившихся, генеративных понятий в ныне доминирующей “современной культуре". Если бы мы приняли
этот вызов близко к сердцу (или к нашему письму), как бы выглядело предыдущее предложение? Достаточно
легко обратить внимание на конструктивность или ненатуральность “современной культуры”
, но если мы экспериментально перестанем использовать культуру/природу для того, чтобы отличать человеческие поступки от таковых
животных, растений или планет (как, как утверждают, делают некоторые анимисты), как мы будем вести
себя как “социологи” или “естествоиспытатели”? К каким дискретным фактам и
разделениям относятся “социальные” и “естественные”? Есть ли предел серьезному отношению к другим? Должны
ли мы сопротивляться или настаивать на релятивизме или каком-то другом способе взаимодействия с теми, кто разделяет
мир, но не мировоззрения? Анимизм играет важную роль

fi

не могу сыграть никакой роли в поднятии и прояснении
здешних вопросов. Действительно, если акцент Вивейроса де Кастро на амазонском “перспективизме”,
“многонациональности” и “монокультурализме” убедителен (что не означает, что он, как

8

ВВЕДЕНИЕ

несколько участников демонстрируют здесь), то мир может показаться совсем другим местом
(см. также Латур 2009b; Халбмайер 2012a).

Часть III