Декабря 1896 / 8января 1897. Пятница

Утром, до обедни, о. Роман Циба пришел рассказать о Церкви в Така- саки, куда ездил для Праздничной службы. Церковь — мирна внутри и с катихизатором Маки, у которого человек двадцать есть новых слуша­телей.

С восьми часов была литургия, которую служили оо. Сато и Циба при пении обоих хоров.

В два часа я отправился в Йокохаму. Сначала побыл на лодке «Коре­ец», чтобы отдать визит любезному капитану и офицерам, из коих неко­торые уже были у меня. Потом вместе с Александром Михайловичем Шпейером, с которым вместе на «Кореец» прибыли, отправились на крейсер «Димитрий Донской» — могучее стальное судно с 500 команды и офицерами с самым новым вооружением. В этот вечер была на крей­сере офицерская елка, блиставшая рубинами, яхонтами, алмазами и всевозможными очаровательными цветами, а также развешанными на ней подарками. Дети князя Лобанова, иокохамского консула, Устинова, французского посланника — молоденькая двенадцатилетняя мадемуа­зель, еще не утратившая прелести детства,— были счастливы, резви­лись, хлопали и в вышедшие из хлопушек колпаки; большие тоже немало веселились. Потом детей отпустили на берег, а большие сели за роскош­нейший обед, во время которого первым же блюдом — супом — неловко столкнувшиеся матросы облили мне спину. После обеда пять офицеров игрою на балалайках, оркестровою, очаровали всех, а больше всего, возможно, меня, давно не слышавшего такие прямо родные, за сердце хватающие звуки. Добрые офицеры много играли в вечер на своих ми­лых инструментах. И подивился я, какую очаровательную музыку можно извлечь из сих на вид нехитрых инструментов. Из балалаечников Г. С. Вла­димирский, юный и ученый (с академическим знанием и в очках) офи­цер, настоящий артист, играет три года и обучил своих со-артистов всего в полтора месяца,— трудно поверить! А между тем факт,— все гово­рят. Тут же пела испанка, жена испанского морского агента, под акком­панемент гитары своего мужа. Пение весьма изысканное, гитара — лег­кости и искусства неподражаемых; потому же оба они, муж и жена, молодые и красавцы писанные, но все не то, что балалайка, куда не то! Там аплодисменты чисто официальные, здесь — видимо, порыв у всех русских — порыв душевный. Всем, бывшим на вечере, достались подарки с елки; я получил, по вынутому мною двадцать второму номеру, золотой карандаш. Во время вечера на палубе горела и матросская елка, с кото­рой три дня тому назад всем до одного матросам также достались подар­ки. Мы с французским посланником, Mr. Armand, хотели было съехать к поезду в Токио в девять часов, но для этого нужно было встать до окончания обеда; очарованные любезностью, мы остались. Я вернулся к себе, на Суругадай, в один час ночи.

Декабря 1896 / 9 января 1897. Суббота

Сегодня должны были отправиться на «Димитрий Донской» о. Па­вел Сато и академисты по приглашению о. Александра, но с утра такой дождь, а потом мокрый снег, что все отказались; один Иоанн Кавамото поехал. С ним я послал о. Александру, по его просьбе, просфор на завт­рашнюю литургию и 500 серебряных крестиков для покупки матросами, ибо многие не имеют и просят. Вернулся Кавамото уже во время всенощной; с ним на судне были очень любезны.

О. Феодор Мидзуно вернулся с своего долгого путешествия по своему приходу и рассказал о нем; ничего особенно,— везде проповедь идет вяло.

О. Иоанн Катакура пишет — восхваляет веру христиан приморских Церквей, летом столь пострадавших от наводнения; говорит, что имен­но это бедствие и оживило их веру,— так-то нет худа без добра!

Был когда-то в Семинарии умный мальчик Андрей Уено; отец взял его из школы с половины курса, а потом о нем ни слуху; а отец — языч­ник; и думал я, что пропали семена. Нет, младший брат Андрея пишет, что желает креститься. Значит, Андрей не только сохранил веру, но и возрастил ее до способности оплодотворить душу другого.