Пограничные камни; все пограничные камни сами взлетят у него на

воздух, землю вновь окрестит он -- именем "легкая".

Птица страус бежит быстрее, чем самая быстрая лошадь, но и

Она еще тяжело прячет голову в тяжелую землю; так и человек, не

Умеющий еще летать.

Тяжелой кажется ему земля и жизнь; так хочет дух

тяжести! Но кто хочет быть легким и птицей, тот должен любить

себя самого, -- так учу я.

Конечно, не любовью больных и лихорадочных: ибо у них и

собственная любовь дурно пахнет!

Надо научиться любить себя самого -- так учу я -- любовью

Цельной и здоровой: чтобы сносить себя самого и не скитаться

Всюду.

Такое скитание называется "любовью к ближнему": с помощью

Этого слова до сих пор лгали и лицемерили больше всего, и

Особенно те, кого весь мир сносил с трудом.

И поистине, это вовсе не заповедь на сегодня и на завтра

-- научиться любить себя. Скорее, из всех искусств это

Самое тонкое, самое хитрое, последнее и самое терпеливое.

Ибо для собственника все собственное бывает всегда глубоко

Зарытым; и из всех сокровищ собственный клад выкапывается

Последним -- так устраивает это дух тяжести.

Почти с колыбели дают уже нам в наследство тяжелые слова и

тяжелые ценности: "добро" и "зло" -- так называется это

Приданое. И ради них прощают нам то, что живем мы.

И кроме того, позволяют малым детям приходить к себе,

Чтобы вовремя запретить им любить самих себя, -- так устраивает

Это дух тяжести.

А мы -- мы доверчиво тащим, что дают нам в приданое, на

грубых плечах по суровым горам! И если мы обливаемся потом, нам

говорят: "Да, жизнь тяжело нести!"

Но только человеку тяжело нести себя! Это потому, что

Тащит он слишком много чужого на своих плечах. Как верблюд,

Опускается он на колени и дает как следует навьючить себя.

Особенно человек сильный и выносливый, способный к

глубокому почитанию: слишком много чужих тяжелых слов и

Ценностей навьючивает он на себя, -- и вот жизнь кажется ему

пустыней!

И поистине! Даже многое собственное тяжело нести!

Многое внутри человека похоже на устрицу, отвратительную и

Скользкую, которую трудно схватить, --

-- так что благородная скорлупа с благородными украшениями

должна заступиться за нее. Но и этому искусству надо научиться:

иметь скорлупою прекрасный призрак и мудрое ослепление!

И опять во многом можно ошибиться в человеке, ибо иная

Скорлупа бывает ничтожной и печальной и слишком уж скорлупой.

Много скрытой доброты и силы никогда не угадывается: самые

драгоценные лакомства не находят лакомок!

Женщины знают это, самые лакомые; немного тучнее, немного

худее -- о, как часто судьба содержится в столь немногом!

Трудно открыть человека, а себя самого всего труднее;

Часто лжет дух о душе. Так устраивает это дух тяжести.

Но тот открыл себя самого, кто говорит: это мое

добро и мое зло; этим заставил он замолчать крота и

карлика, который говорит: "Добро для всех, зло для всех".

Поистине, не люблю я тех, у кого всякая вещь называется

Хорошей и этот мир даже наилучшим из миров. Их называю я

Вседовольными.

Вседовольство, умеющее находить все вкусным, -- это не

лучший вкус! Я уважаю упрямые, разборчивые языки и желудки,

которые научились говорить "я", "да" и "нет".

Но все жевать и переваривать -- это настоящая порода

свиньи! Постоянно говорить И-А -- этому научился только осел и

кто брат ему по духу!

Густая желтая и яркая алая краски: их требует мой вкус, --

Примешивающий кровь во все цвета. Но кто окрашивает дом свой

Белой краской, обнаруживает выбеленную душу.

Одни влюблены в мумии, другие -- в призраки; и те и другие

Одинаково враждебны всякой плоти и крови -- о, как противны они

моему вкусу! Ибо я люблю кровь.

И там не хочу я жить и обитать, где каждый плюет и

плюется: таков мой вкус -- лучше стал бы я жить среди

Воров и клятвопреступников. Никто не носит золота во рту.

Но еще противнее мне все прихлебатели; и самое противное

Животное, какое встречал я среди людей, назвал я паразитом: оно

Не хотело любить и, однако, хотело жить от любви.

Несчастными называю я всех, у кого один только выбор:

Сделаться лютым зверем или лютым укротителем зверей, -- у них

Не построил бы я шатра своего.

Несчастными называю я также и тех, кто всегда должен

быть на страже, -- противны они моему вкусу; все эти

Мытари и торгаши, короли и прочие охранители страны и лавок.

Поистине, я также основательно научился быть на страже, --

но только на страже самого себя. И прежде всего научился

Я стоять, и ходить, и бегать, и прыгать, и лазить, и танцевать.

Ибо в том мое учение: кто хочет научиться летать, должен

Сперва научиться стоять, и ходить, и бегать, и лазить, и

танцевать, -- нельзя сразу научиться летать!

По веревочной лестнице научился я влезать во многие окна,

Проворно влезал я на высокие мачты: сидеть на высоких мачтах

Познания казалось мне немалым блаженством, --

-- гореть малым огнем на высоких мачтах: хотя малым огнем,

Но большим утешением для севших на мель корабельщиков и для

потерпевших кораблекрушение! --

Многими путями и способами дошел я до моей истины: не по

одной лестнице поднимался я на высоту, откуда взор мой

Устремлялся в мою даль.

И всегда неохотно спрашивал я о дорогах -- это всегда было

противно моему вкусу! Я лучше сам вопрошал и испытывал дороги.

Испытывать и вопрошать было всем моим хождением -- и

поистине, даже отвечать надо научиться на этот вопрос!

Но таков -- мой вкус:

-- ни хороший, ни дурной, но мой вкус, которого я

Не стыжусь и не прячу.

"Это -- теперь мой путь, -- а где же ваш?" -- так

отвечал я тем, кто спрашивал меня о "пути". Ибо пути

вообще не существует!

Так говорил Заратустра.

О старых и новых скрижалях

-- Здесь сижу я и жду; все старые, разбитые скрижали

Вокруг меня, а также новые, наполовину исписанные. Когда же

Настанет мой час?

-- час моего нисхождения, захождения: ибо еще один раз

Хочу я пойти к людям.

Его жду я теперь: ибо сперва должны мне предшествовать

знамения, что мой час настал, -- именно, смеющийся лев

Со стаей голубей.

А пока говорю я сам с собою, как тот, у кого есть время.

Никто не рассказывает мне ничего нового, -- поэтому я

Рассказываю себе о самом себе. --

-- Когда я пришел к людям, я нашел их застывшими в старом

Самомнении: всем им мнилось, что они давно уже знают, что для

Человека добро и что для него зло.

Старой утомительной вещью мнилась им всякая речь о

Добродетели, и, кто хотел спокойно спать, тот перед отходом ко

сну говорил еще о "добре" и "зле".

Эту сонливость встряхнул я, когда стал учить: никто не

знает еще, что добро и что зло, -- если сам он не есть

созидающий!

-- Но созидающий -- это тот, кто создает цель для человека

и дает земле ее смысл и ее будущее: он впервые создает

Добро и зло для всех вещей.

И я велел им опрокинуть старые кафедры и все, на чем

Только восседало это старое самомнение; я велел им смеяться над

Их великими учителями добродетели, над их святыми и поэтами,

Над их избавителями мира.

Над их мрачными мудрецами велел я смеяться им и над теми,

Кто когда-либо, как черное пугало, предостерегая, сидел на

Дереве жизни.

На краю их большой улицы гробниц сидел я вместе с падалью

И ястребами -- и я смеялся над всем прошлым их и гнилым,

Развалившимся блеском его.

Поистине, подобно проповедникам покаяния и безумцам, изрек

Я свой гнев на все их великое и малое -- что все лучшее их так

ничтожно, что все худшее их так ничтожно! -- так смеялся я.

Мое стремление к мудрости так кричало и смеялось во мне,

поистине, она рождена на горах, моя дикая мудрость! -- моя

Великая, шумящая крыльями тоска.

И часто уносило оно меня вдаль, в высоту, среди смеха;

Тогда летел я, содрогаясь, как стрела, чрез опьяненный солнцем

восторг:

-- туда, в далекое будущее, которого не видала еще ни одна

мечта, на юг более жаркий, чем когда-либо мечтали художники:

Туда, где боги, танцуя, стыдятся всяких одежд, --

-- так говорю я в символах и, подобно поэтам, запинаюсь и

бормочу: и поистине, я стыжусь, что еще должен быть поэтом! --

Туда, где всякое становление мнилось мне божественной

Пляской и шалостью, а мир -- выпущенным на свободу,

Невзнузданным, убегающим обратно к самому себе, --

-- как вечное бегство многих богов от себя самих и опять

Новое искание себя, как блаженное противоречие себе, новое

Внимание к себе и возвращение к себе многих богов. --