Страдания, заживо погребенного: оно лишь дремало, сокрытое в

Саване.

Так все кричало мне знаками: "Пора!" Но я -- не слушал;

Пока наконец не зашевелилась моя бездна и моя мысль не укусила

Меня.

О бездонная мысль, ты -- моя мысль! Когда же найду

Я силу слышать, как ты роешь, и не дрожать более?

До самой гортани стучит мое сердце, когда я слышу, как ты

роешь! Даже твое молчание душит меня, ты, бездонная

молчальница!

Никогда еще не решался я вызвать тебя наружу:

довольно того уже, что носил я тебя -- с собою! Еще не был я

Достаточно силен для последней смелости льва и дерзости его.

Твоя тяжесть всегда была для меня уже достаточно ужасной;

Но когда-нибудь я должен найти силу и голос льва, который

вызовет тебя наружу!

И когда я преодолею это в себе, тогда преодолею я еще и

нечто большее; и победа должна быть печатью моего

довершения!

А до тех пор я блуждаю еще по неведомым морям; случай

Льстит мне и ласкает меня; я смотрю вперед и назад -- и не вижу

Конца.

Еще не наступил час моей последней борьбы -- или он только

Что настает? Поистине, с коварной прелестью смотрят на меня

кругом море и жизнь!

О послеполуденное время моей жизни! О счастье, предвестник

вечера! О пристань в открытом море! О мир в неизвестности! Как

не доверяю я вам всем!

Поистине, я не доверяю вашей коварной прелести! Я похож на

Влюбленного, который не доверяет слишком бархатной улыбке.

Как он, ревнивец, отталкивает от себя возлюбленную,

Оставаясь нежным даже в своей суровости, -- так и я отталкиваю

От себя этот блаженный час.

Прочь от меня, блаженный час! С тобой пришло ко мне

блаженство против воли! Готовый к своему самому глубокому

страданию, стою я здесь: не вовремя пришел ты!

Прочь от меня, блаженный час! Лучше ищи себе пристанища

там -- у моих детей! Спеши и благослови их еще до вечера

моим счастьем!

Уже наступает вечер: солнце садится. Удалилось мое

счастье! --

Так говорил Заратустра. И он ждал своего несчастья всю

Ночь -- но ждал напрасно. Ночь оставалась ясной и тихой, и

Счастье само приближалось к нему все ближе и ближе. А к утру

засмеялся Заратустра в сердце своем и сказал насмешливо:

"Счастье бегает за мной. Это потому, что я не бегаю за

женщинами. А счастье -- женщина".

Перед восходом солнца

О небо надо мной, чистое! Глубокое! Бездна света! Взирая

На тебя, я трепещу от божественных порывов.

Броситься в твою высоту -- в этом моя глубина!

Укрыться в твоей чистоте -- в этом моя невинность!

Бога скрывает красота его -- так и ты скрываешь свои

звезды. Ты безмолвствуешь -- так вещаешь ты мне свою

Мудрость.

Безмолвно над бушующим морем поднялось ты сегодня, твоя

Любовь и твоя стыдливость открываются моей бушующей душе.

В том, что пришло ты ко мне, прекрасное, скрытое в своей

Красоте, что безмолвно говоришь ты мне, открываясь в своей

мудрости:

О, неужели не угадал бы я всей стыдливости твоей души!

Перед восходом солнца пришло ты ко мне, самому

Одинокому.

Мы друзья с тобою изначала: у нас едины скорбь, и страх, и

Дно; даже солнце у нас общее.

Мы не говорим друг с другом, ибо знаем слишком многое: мы

Безмолвствуем, мы улыбками сообщаем друг другу наше знание.

Не свет ли ты моего пламени? Не живет ли в тебе душа --

Сестричка моего понимания?

Вместе учились мы всему; вместе учились мы подниматься над

Собою к себе самим и безоблачно улыбаться: безоблачно улыбаться

Вниз, светлыми очами и из огромной дали, в то время как под

Нами струятся, как дождь, насилие, и цель, и вина.

И если блуждал я один, -- чего алкала душа моя по

Ночам и на тропинках заблуждения? И если поднимался я на горы,

кого, как не тебя, искал я на горах?

И все мои странствования и восхождения на горы -- разве не

были они лишь необходимостью, чтобы помочь неумелому;

лететь только хочет вся воля моя, лететь до тебя!

И кого ненавидел я более, как не ползущие облака и все,

Что пятнает тебя? И даже свою собственную ненависть ненавидел

я, потому что она пятнала тебя!

Ползущие облака ненавижу я, этих крадущихся хищных кошек:

Они отнимают у тебя и у меня, что есть у нас общего, --

огромное, безграничное Да и Аминь!

Мы ненавидим ползущие облака, этих посредников и

Смесителей -- этих половинчатых, которые не научились ни

Благословлять, ни проклинать от всего сердца.

Лучше буду я сидеть в бочке под закрытым небом или в

Бездне без неба, чем видеть тебя, ясное небо, запятнанным

ползущими облаками!

И часто хотелось мне их скрепить зубчатыми золотыми

Проволоками молний, чтобы мог я, подобно грому, барабанить по

вздутому животу их:

Гневно барабанить, ибо они крадут у меня твое Да и Аминь,

ты, небо чистое надо мною! Светлое! Ты бездна света! -- ибо они

крадут у тебя мое Да и Аминь!

Ибо легче мне переносить шум, и гром, и проклятие

Непогоды, чем это осторожное, нерешительное кошачье

Спокойствие; и даже среди людей ненавижу я всего больше всех

Тихонько ступающих, половинчатых и неопределенных,

Нерешительных, медлительных, как ползущие облака.

И "кто не может благословлять, должен научиться

проклинать!" -- это ясное наставление упало мне с ясного неба,

Эта звезда блестит даже в темные ночи на моем небе.

Но я благословляю и утверждаю, если только ты окружаешь

меня, ты, чистое! Ясное! Ты, бездна света! -- во все бездны

Несу я тогда свое благословляющее утверждение.

Я стал благословляющим и утверждающим: я долго боролся и

Был борцом, чтобы иметь наконец руки свободными для

Благословения.

И вот мое благословение: над каждою вещью быть ее

Собственным небом, ее круглым куполом, ее лазурным колоколом и

вечным спокойствием -- и блажен, кто так благословляет!

Ибо все вещи крещены у родника вечности и по ту сторону

Добра и зла; а добро и зло суть только бегущие тени, влажная

Скорбь и ползущие облака.

Поистине, это благословение, а не хула, когда я учу: "над

Всеми вещами стоит небо-случай, небо-невинность,

небо-неожиданность, небо-задор".

"Случай" -- это самая древняя аристократия мира, ее

Возвратил я всем вещам, я избавил их от подчинения цели.

Эту свободу и эту безоблачность неба поставил я, как

Лазурный колокол, над всеми вещами, когда я учил, что над ними

и через них никакая "вечная воля" -- не хочет.

Это дерзновение и это безумие поставил я на место той

воли, когда я учил: "Всюду одно невозможно -- разумный смысл!"

Хотя немного разума, семя мудрости рассеяно от

Звезды до звезды, эта закваска примешана ко всем вещам: из-за

безумия примешана мудрость ко всем вещам!

Немного мудрости еще возможно; но эту блаженную

Уверенность находил я во всех вещах: они предпочитают

танцевать -- на ногах случая.

О небо надо мною, ты, чистое! Высокое! Теперь для меня в

том твоя чистота, что нет вечного паука-разума и паутины его:

-- что ты место танцев для божественных случаев, что ты

Божественный стол для божественных игральных костей и играющих

в них! --

Но ты краснеешь? Не сказал ли я того, чего нельзя

Высказывать? Не произнес ли я хулы, желая благословить тебя?

Или покраснело ты от стыда, что находимся мы вдвоем? -- Не

Приказываешь ли ты мне удалиться и замолчать, ибо теперь --

день приближается?

Мир так глубок, как день помыслить бы не смог. Не все

Дерзает говорить перед лицом дня. Но день приближается -- и мы

должны теперь расстаться!

О небо надо мною, ты, стыдливое! Пылающее! О ты, мое

счастье перед восходом солнца! День приближается -- и мы должны

теперь расстаться! --

Так говорил Заратустра.

Об умаляющей добродетели

Спустившись на сушу, Заратустра не направился прямо на

Свою гору и в свою пещеру, а прошелся по разным дорогам, всюду

задавая вопросы и осведомляясь о многом, так что, шутя, он

говорил о себе самом: "Вот река, многими извивами

возвращающаяся к источнику своему!" Ибо он хотел узнать, что

случилось с человеком в отсутствие его: стал ли он более

Великим или меньше прежнего? И однажды увидел он ряд новых

домов; дивился он этому и сказал:

"Что означают дома эти? Поистине, не великая душа

построила их по своему подобию!

Не глупый ли ребенок вынул их из своего ящика с игрушками?

Пусть бы другой ребенок опять уложил их в свой ящик!

А эти комнаты и каморки: могут ли люди выходить из

Них и входить туда? Они кажутся мне сделанными для шелковичных

Червей или для кошек-лакомок, которые не прочь дать

полакомиться и собою!"