Путника, -- таким стоял мир на моей высокой скале --

-- как будто красивые руки несли навстречу мне ларец --

Ларец, открытый для восторга стыдливых, почтительных глаз, --

Таким несся сегодня навстречу мне мир --

-- не настолько загадкой, чтобы спугнуть человеческую

Любовь, не настолько разгадкой, чтобы усыпить человеческую

Мудрость: человечески добрым был для меня сегодня мир, на

который так зло клевещут!

Как благодарю я свой утренний сон, что сегодня на заре

взвесил я мир! Человечески добрым пришел ко мне этот сон и

утешитель сердец!

И пусть днем поступлю я подобно ему, и пусть его лучшее

послужит мне примером: хочу я теперь положить на весы три

Худшие вещи и по-человечески взвесить их. --

Кто учил благословлять, тот учил и проклинать: какие же в

Мире три наиболее проклятые вещи? Их хочу я положить на весы.

Сладострастие, властолюбие, себялюбие: они были до

Сих пор наиболее проклинаемы и больше всего опорочены и

Изолганы, -- их хочу я по-человечески взвесить.

Ну что ж! Здесь моя скала, а там море: оно

Подкатывается ко мне, косматое, льстивое, верный, старый,

Стоголовый чудовищный пес, любимый мною.

Ну что ж! Здесь хочу я держать весы над бушующим морем; и

Свидетеля выберу я, чтобы следил он, -- за тобой, ты, одинокое

Дерево, сильно благоухающее, с широко раскинутой листвою,

любимое мною! --

По какому мосту идет к будущему настоящее? Какое

Принуждение принуждает высокое склоняться к низкому? И что

Велит высшему -- еще расти вверх? --

Теперь весы в равновесии и неподвижны: три тяжелых вопроса

Я бросил на них, три тяжелых ответа несет другая чаша весов.

Сладострастие: жало и кол для всех носящих власяницу и

презрителей тела и "мир", проклятый всеми потусторонниками: ибо

Оно вышучивает и дурачит всех наставников плутней и блудней.

Сладострастие: для отребья медленный огонь, на котором

Сгорает оно; для всякого червивого дерева, для всех зловонных

Лохмотьев готовая пылающая и клокочущая печь.

Сладострастие: для свободных сердец нечто невинное и

Свободное, счастье сада земного, избыток благодарности всякого

Будущего настоящему.

Сладострастие: только для увядшего сладкий яд, но для тех,

У кого воля льва, великое сердечное подкрепление и вино из вин,

Благоговейно сбереженное.

Сладострастие: великий символ счастья для более высокого

Счастья и наивысшей надежды. Ибо многому обещан был брак и

Больше, чем брак, --

-- многому, что более чуждо друг другу, чем мужчина и

женщина, -- и кто же вполне понимал, как чужды друг

другу мужчина и женщина!

Сладострастие: однако я хочу изгородить свои мысли и даже

свои слова -- чтобы не вторглись в сады мои свиньи и гуляки! --

Властолюбие; пылающий бич для самых твердых сердец,

Жестокая пытка, которую самый жестокий приготовляет для себя

Самого; мрачное пламя живых костров.

Властолюбие: злая узда, наложенная на самые тщеславные

Народы; пересмешник всякой сомнительной добродетели; оно ездит

Верхом на всяком коне и на всякой гордости.

Властолюбие: землетрясение, сламывающее и взламывающее все

Гнилое и пустое внутри; рокочущий, грохочущий, карающий

Разрушитель повапленных гробов; сверкающий вопросительный знак

Возле преждевременных ответов.

Властолюбие: пред взором его человек пресмыкается, гнется,

Раболепствует и становится ниже змеи и свиньи: пока наконец

Великое презрение не возопит в нем. --

Властолюбие: грозный учитель великого презрения, которое

городам и царствам проповедует прямо в лицо: "Убирайтесь

прочь!" -- пока сами они не возопят: "Пора нам убираться

прочь!"

Властолюбие: оно же заманчиво поднимается к чистым и

Одиноким и вверх к самодовлеющим вершинам, пылая, как любовь,

Заманчиво рисующая пурпурные блаженства на земных небесах.

Властолюбие: но кто назовет его любием, когда

высокое стремится вниз к власти! Поистине, нет ничего больного

и подневольного в такой прихоти и нисхождении!

Чтобы одинокая вершина уединялась не навеки и не

Довольствовалась сама собой; чтобы гора спустилась к долине и

ветры вершины к низинам:

О, кто бы нашел настоящее имя, чтобы окрестить и возвести

в добродетель такую тоску! "Дарящая добродетель" -- так назвал

Однажды Заратустра то, чему нет имени.

И тогда случилось -- и поистине, случилось в первый раз!

-- что его слово возвеличило себялюбие, цельное,

Здоровое себялюбие, бьющее ключом из могучей души --

-- из могучей души, которой принадлежит высокое тело,

Красивое, победоносное и услаждающее, вокруг которого всякая

Вещь становится зеркалом, --

-- гибкое, убеждающее тело, танцор, символом и вытяжкой

Которого служит душа, радующаяся себе самой. Саморадость таких

тел и душ называет сама себя -- "добродетелью".

Своими словами о добре и зле огораживает себя такая

Саморадость, как священной рощею; именами своего счастья гонит

Она от себя все презренное.

Прочь от себя гонит она все трусливое; она говорит: дурное

-- значит, трусливое! Достойным презрения кажется ей

Всякий, кто постоянно заботится, вздыхает и жалуется, а также

Кто собирает малейшие выгоды.

Она презирает и всякую унылую мудрость: ибо, поистине,

Существует также мудрость, цветущая во мраке, мудрость ночных

теней, постоянно вздыхающая: "Все -- суета!"

Она не любит боязливой недоверчивости и тех, кто требует

Клятв вместо взоров и протянутых рук; также всякой слишком

Недоверчивой мудрости, -- ибо таковы повадки душ трусливых.

Еще ниже ценит она слишком услужливого, кто тотчас, как

Собака, ложится на спину, смиренного; и существует также

Мудрость смиренная, по-собачьи униженная, смиренная и слишком

Услужливая.

Ненавистен и мерзок ей тот, кто никогда не хочет

Защищаться, кто проглатывает ядовитые плевки и злобные взгляды,

Кто слишком терпелив, кто все переносит и всем доволен: ибо

Таковы повадки раба.

Раболепствует ли кто пред богами и стопами их, пред людьми

и глупыми мнениями их: на все рабское плюет оно, это

блаженное себялюбие!

Дурно: так называет оно все приниженное и

Приниженно-рабское, глаза моргающие и покорные, сокрушенные

Сердца и ту лживую, податливую породу, которая целует большими,

Трусливыми губами.

И лже-мудрость: так называет оно все, над чем мудрствуют

Рабы, старики и усталые, -- и особенно всю дурную, суемудрую,

перемудрившую глупость жрецов!

Лже-мудрецы, однако, -- это все жрецы, все уставшие от

Мира и те, чья душа похожа на душу женщины и раба, -- о, какую

жестокую игру вели они всегда с себялюбием!

И это должно было быть добродетелью и называться

добродетелью, чтобы преследовать себялюбие! Быть "без

себялюбия" -- этого хотели бы с полным основанием сами себе все

эти трусы и пауки-крестовики, уставшие от мира!

Но для всех для них приближается теперь день, перемена,

меч судьи, великий полдень: тогда откроется

многое!

И кто называет Я здоровым и священным, а себялюбие --

Блаженным, тот, поистине, говорит, что знает он, как

прорицатель: " Вот, он приближается, он близок, великий

полдень! "

Так говорил Заратустра.

О духе тяжести

Уста мои -- уста народа: слишком грубо и сердечно говорю я

Для шелковистых зайцев. И еще более странным звучит мое слово

для всех чернильных рыб и лисиц пера!

Моя рука -- рука дурня: горе всем столам и стенам и всему,

что может дать место для старанья и для маранья дурня!

Моя нога -- чертово копыто; ею семеню я рысцой чрез камень

И пенек, в поле вдоль и поперек и, как дьявол, радуюсь всякому

Быстрому бегу.

Мой желудок -- должно быть, желудок орла? Ибо он любит

Больше всего мясо ягненка. Но, во всяком случае, он -- желудок

Птицы.

Вскормленный скудной, невинною пищей, готовый и страстно

Желающий летать и улетать -- таков я: разве я немножко не

птица!

И особенно потому, что враждебен я духу тяжести, в этом

Также природа птицы; и поистине, я враг смертельный, враг

заклятый, враг врожденный! О, куда только не летала и куда

только не залетала моя вражда!

Об этом я мог бы спеть песню -- и хочу ее спеть:

Хотя я один в пустом доме и должен петь ее для своих

Собственных ушей.

Есть, конечно, другие певцы, у которых только полный дом

Делает гортань их мягкой, руку красноречивой, взор

Выразительным, сердце бодрым, -- на них не похож я. --

Кто научит однажды людей летать, сдвинет с места все