Уже давным-давно пришел конец старым богам, -- и поистине,

у них был хороший, веселый божественный конец!

Они не "засумерились" до смерти, -- об этом, конечно,

лгут! Напротив: однажды они сами засмеяли себя -- до

смерти!

Это случилось, когда самое безбожное слово было

произнесено одним богом -- слово: -- "Бог един! У тебя

не должно быть иного Бога, кроме меня!" -- старая борода,

сердитый и ревнивый Бог до такой степени забылся:

И все боги смеялись тогда, качаясь на своих тронах, и

восклицали: "Разве не в том божественность, что существуют

боги, а не Бог!"

Имеющий уши да слышит. --

Так говорил Заратустра в городе, который любил он и

который прозывался: "Пестрая корова". Отсюда оставалось ему

Всего два дня пути, чтобы быть опять в своей пещере и у своих

Зверей; и душа его непрестанно радовалась близости возвращения.

--

Возвращение

О, одиночество! Ты, отчизна моя, одиночество!

Слишком долго жил я диким на дикой чужбине, чтобы не

возвратиться со слезами к тебе!

Теперь пригрози мне только пальцем, как грозит мать,

теперь улыбнись мне, как улыбается мать, теперь скажи только:

"А кто однажды, как вихрь, улетел от меня? --

-- кто, расставаясь, кричал: слишком долго сидел я в

одиночестве я разучился молчанию! Этому, конечно, ты

Научился теперь?

О Заратустра, все знаю я: и то, что в толпе ты был более

покинутым, чем когда-либо один у меня!

Одно дело -- покинутость, другое -- одиночество:

этому -- научился ты теперь! И что среди людей будешь ты

Всегда диким и чужим --

-- диким и чужим, даже когда они любят тебя: ибо прежде

всего хотят они, чтобы щадили их!

Здесь же ты на родине и у себя дома; здесь можешь ты все

Высказывать и вытряхивать все основания, здесь нечего стыдиться

Чувств затаенных и заплесневелых.

Сюда приходят все вещи, ластясь к твоей речи и льстя тебе:

Ибо они хотят скакать верхом на твоей спине. Верхом на всех

Символах скачешь ты здесь ко всем истинам.

Прямо и напрямик вправе ты говорить здесь ко всем вещам: и

Поистине, как похвала, звучит в их ушах, что один со всеми

вещами -- говорит прямиком!

Но иное дело -- покинутость. Ибо помнишь ли ты, о

Заратустра? Когда твоя птица кричала над тобой, когда ты стоял

в лесу в нерешимости, не зная, куда идти, около трупа:

-- когда ты говорил: пусть ведут меня мои звери! Опаснее

быть среди людей, чем среди зверей, -- это была

покинутость!

И помнишь ли ты еще, о Заратустра? Когда ты сидел на своем

Острове, среди пустых ведер источник вина, давая и раздавая,

разливая и проливая себя жаждущим:

-- пока, наконец, ты не сидел один, жаждущий, среди пьяных

и не жаловался по ночам: "Брать не есть ли большее наслаждение,

Чем давать? И красть не есть ли еще большее наслаждение, чем

брать?" -- Это была покинутость!

И помнишь ли ты еще, о Заратустра? Когда приблизился твой

Самый тихий час и гнал тебя прочь от тебя самого, когда говорил

он злым шепотом: "Скажи свое слово и умри!" --

-- когда он отравил тебе все твое ожидание и молчание и

привел в уныние твое кроткое мужество, -- это была

покинутость!" --

О, одиночество! Ты, отчизна моя, одиночество! Как блаженно

и нежно говорит мне твой голос!

Мы не спрашиваем друг друга, мы не жалуемся друг другу, мы

Открыто идем вместе в открытые двери.

Ибо открыто у тебя и светло: и даже часы бегут здесь более

Легкими шагами. В темноте время гнетет больше, чем при свете.

Здесь раскрываются мне слова и ларчики слов всякого бытия:

Здесь всякое бытие хочет стать словом, всякое становление хочет

Здесь научиться у меня говорить.

Но там внизу -- всякая речь напрасна! Там забыть и пройти

мимо -- лучшая мудрость: этому -- научился я теперь!

Кто хотел бы все понять у людей, должен был бы ко всему

Прикоснуться. Но для этого у меня слишком чистые руки.

Я не хочу уже вдыхать дыхания их; ах, зачем я так долго

жил среди шума и зловонного дыхания их!

О блаженная тишина вокруг меня! О чистый запах вокруг

меня! О, как вдыхает эта тишина полною грудью чистое дыхание!

О, как она прислушивается, эта блаженная тишина!

Но там внизу -- все говорит, там все пропускается мимо

Ушей. Там хоть в колокола звони про свою мудрость -- торгаши на

базаре перезвонят ее звоном своих грошей!

Все у них говорит, никто не умеет уже понимать. Все падает

В воду, ничто уже не падает в глубокие родники.

Все у них говорит, но ничто не удается и не приходит к

Концу. Все кудахчет, но кому же еще хочется сидеть в гнезде и

Высиживать яйца?

Все у них говорит, все заболтано. И что вчера еще было

Слишком твердым для самого времени и зубов его, нынче висит изо

Рта у сегодняшних людей изгрызанным и обглоданным.

Все у них говорит, все разглашается. И что некогда

Называлось тайной и сокровенностью душ глубоких, сегодня

Принадлежит уличным трубачам и другим бабочкам.

О ты, странное человеческое существо! Ты -- шум на темных

улицах! Теперь лежишь ты опять позади меня: моя величайшая

опасность лежит позади меня!

В пощаде и жалости лежала всегда моя величайшая опасность;

А всякое человеческое существо хочет, чтобы пощадили и пожалели

Его.

С затаенными истинами, с рукою дурня и с одураченным

Сердцем, богатый маленькою ложью сострадания -- так жил я

Всегда среди людей.

Переодетым сидел я среди них, готовый не узнавать

себя, чтобы только переносить их, и стараясь

уверить себя: "Глупец, ты не знаешь людей!"

Перестают знать людей, когда живут среди них: слишком

много напускного во всех людях, -- что делать там

дальнозорким, дальногорьким глазам!

И когда они не узнавали меня -- я, глупец, щадил их за это

Больше, чем себя: привыкнув строго относиться к себе и часто

Еще мстя самому себе за эту пощаду.

Искусанный ядовитыми мухами, изрытый, подобно камню,

Бесчисленными каплями злобы, так сидел я среди них и еще

старался уверить себя: "Невинно все ничтожное в своем

ничтожестве!"

Особенно тех, кто называли себя "добрыми", находил я

Самыми ядовитыми мухами: они кусают в полной невинности, они

лгут в полной невинности; как могли бы они быть ко мне

-- справедливыми!

Кто живет среди добрых, того учит сострадание лгать.

Сострадание делает удушливым воздух для всех свободных душ. Ибо

Глупость добрых неисповедима.

Скрывать себя самого и свое богатство -- этому

Научился я там внизу: ибо каждого считал я еще за нищего духом.

В том была ложь моего сострадания, что в отношении каждого я

Знал,

-- что в отношении каждого я видел и чуял, сколько было

ему достаточно духа и сколько было уже слишком

много для него!

Их надутые мудрецы: я называл их мудрыми, а не надутыми,

-- так научился я проглатывать слова. Их могильщики: я называл

Их исследователями и испытателями, -- так научился я подменять

Слова.

Могильщики выкапывают болезни себе. Под старым хламом

Покоятся дурные испарения. Не надо взбалтывать топь. Надо жить

На горах.

Блаженными ноздрями вдыхаю я опять свободу гор! Наконец

мой нос избавился от запаха всякого человеческого существа!

Защекоченная свежим воздухом, как от шипучих вин,

чихает моя душа, -- чихает и весело приговаривает: на

здоровье!

Так говорил Заратустра.

О трояком зле

Во сне, последнем утреннем сне, стоял я сегодня на высокой

скале -- по ту сторону мира, держал весы и взвешивал

Мир.

О, слишком рано утренняя заря подошла ко мне: пылающая,

она разбудила меня, ревнивая! Она всегда ревнует меня к моему

Утреннему, знойному сну.

Измеримым для того, у кого есть время, весомым для

Хорошего весовщика, достижимым для сильных крыльев, возможным

Для разгадки теми, кто щелкает божественные орехи, -- таким

нашел мой сон мир:

Мой сон, смелый плаватель, полукорабль, полушквал,

Молчаливый, как мотылек, нетерпеливый, как сокол, -- как же

нашлось у него сегодня терпение и время взвешивать мир!

Не внушила ли ему это тайно моя мудрость, смеющаяся,

Бодрствующая мудрость дня, которая насмехается над всеми

"бесконечными мирами"? Ибо она говорит: "Где есть сила, там

становится хозяином и число: ибо у него больше силы".

Как уверенно смотрел мой сон на этот конечный мир, без

жажды нового, без жажды старого, без страха, без мольбы:

-- как будто наливное яблоко просилось в мою руку, спелое

Золотое яблоко с холодной, мягкой, бархатистой кожицей, --

Таким представлялся мне мир --

-- как будто дерево кивало мне, с широкими ветвями,

Крепкое волею, согнутое для опоры и как алтарь для усталого