ТОП 10:

Эпистсмология без онтологии.



Надо признать, что радикальная эпистемология, несмотря на усилия своего автора, не привела к автоматической отмене вопросов, поставленных в рамках «традиционной» философии. Глубокое по­гружение в дискурс современной биологии, биокиберентики и психо­логии позволило автору использовать объяснительные модели позна­ния, в которых вопросы о соотношении знания и реальности не явля­ются ни закономерными, ни обязательными. Однако, коль скоро Гла-зерсфельд характеризует свою концепцию как философскую, то во­лей-неволей ему приходится давать ответы и на вопросы, поставлен­ные в рамках спекулятивной философии. Один из таких вопросов: не является ли эпистемология радикального конструктивизма разновид­ностью солипсизма? Основополагающий тезис радикального конст­руктивизма о том, что знание ничего не отражает и не соответствует никакой внешней действительности, моментально провоцирует во­прос о самой возможности, допустимости существования какой-либо действительности за пределами когнитивного поля познающего.

Глазерсфельд, как и другие конструктивисты, отвергает любые обвинения в солипсизме самым категорическим образом. Однако за­метим, что солипсизм понимается разными авторами вовсе неодно­значно в зависимости от контекста. Можно выделить как минимум две трактовки. Первая - онтологическая - подразумевает, что в дейст­вительности ничего не существует кроме рефлектирующего эго (ego solus ipse); все то, что это эго считает внешним миром суть плод его воображения. И вторая - имплицитно, но далеко не всегда обоснован­но выводимая из первой гласит о том, что воображаемый мир суть произвольная фантазия эго, его порождающего. Во втором случае происходит подмена истинного смысла солипсизма. Солипсизм под­разумевает единственность существования знающего я, но ничего не говорит о произвольности процесса познания. К примеру, сновидение строится из материала, не выходящего за пределы того, что уже име­ется ad hoc в сознании спящего. В сновидении события переживаются как реальные, хотя ни в какой действительности это не происходит, т.е. сновидение солиптично. Тем не менее, события, переживаемые в сновидении, все его знания и образы суть не произвольные фантазии спящего, а в той или иной мере детерминированы и подчинены опре­деленным психо-неврологическим процессам. В такой же мере по ка­ким-то закономерностям (а вовсе не произвольно) может строиться гипотетический воображаемый мир эго.

С самого начала Глазерсфельд утверждает, что знание не конст­руируется произвольным образом. Более того, вопрос о стабильности, систематичности знания объявляется одним из основных вопросов в радикальном конструктивизме: «Главный вопрос звучит следующим образом: почему же мы живем в относительно стабильном и надеж­ном мире, если мы не имеем никакой возможности ни стабильность, ни регулярность, ни любое чувственно воспринимаемое качество приписывать с уверенностью объективной действительности?» [Glas. 1998, S.28]. Итак, почему же все-таки наше знание не является произ­вольной фантазией и что служит источником его относительной ста­бильности, инвариантности?

Попытаемся вначале ответить на вопрос, из какого материала знание конструируется в процессе познания? Ответить на него помогает ссылка конструктивистов на одну из ветвей своих предшествен­ников в лице британских эмпиристов (Дж. Локка, Дж. Беркли, Д. Юма). Один из ключевых тезисов британских философов о том, что «разуму ничего не представлено кроме восприятий, и что никакая опытная данность не позволяет разуму обозреть непосредственную связь этих восприятии с объектами» [Hume 1742], дает конструктиви­стам возможность «остановить» вопрос о действительности на рубеже эмпирической данности: «...Предполагаемая онтологическая действи­тельность всегда пребывает по другую сторону нашего опытного взаимодействия...» [Glas. 1996b, р.115]. Все, что хоть каким-то обра­зом попадает в когнитивную область субъекта извне, есть некий никак имманентно не определенный, не дифференцированный материал, воздействующий на организм (причем на весь организм, а не только на органы чувств нервной системы) в виде факторов - помех, пертур­баций, возмущений. Ни о каком знании, как о знании, получаемом или ретранслируемом, речь не идет. Знание строится из эмпирическо­го материала путем его упорядочения: «Знание не должно пониматься как картина объективной действительности, скорее - как определен­ный способ организации опыта» [Glas. 1996b, p. 150]. И кто, как не сам познающий субъект осуществляет эту организацию, упорядочение, кому, как не ему принадлежит главенствующая роль в формировании инвариант знания? Тот первичный материал, который подлежит орга­низации и на который эти инварианты накладываются, определяется конструктивистами как сенсорный опыт. Можно сказать, что опыт -это единственная «реальность», о которой конструктивисты говорят, как о чем-то внешнем по отношению к субъекту, к внутреннему зна­нию: «Научное знание обеспечивает более-менее надежный способ обращения с опытом - единственной реальностью, доступной наше­му знанию» [Glas. 1996b, p. 117].

Интересно в данной связи отметить позицию Вико, как ее опи­сывает Глазерсфельд: «Вико не дает прямого ответа, однако ему уда­ется оставить в стороне сам вопрос, обращая его в бессмыслицу: если мир, в котором мы живем и который познаем, с необходимостью кон­струируется нами самими, тогда нет ничего удивительного в том, что нам же самим кажется он и относительно стабильным» [Glas. 1998, S.28].

Более подробно проблема инвариантности и стабильности кон­струируемого знания обсуждается другими авторами. Например, в ра­ботах Фёрстера, Матураны, Варелы, Рота с привлечением богатого научного материала из области кибернетики, биологии, нейрофизио­логии предлагаются конкретные модели функционирования когнитивных систем, содержащие описание тех закономерностей и правил, обязательное соблюдение которых и приводит к построению инвари­антного, нехаотического знания. По-другому, коль скоро процесс по­знания с неизбежностью подчиняется определенным законам, то, со­ответственно, и знание, полученное в результате этого процесса, ни­как не может быть произвольным.

Однако, как уже говорилось, признание непроизвольности кон­струирования картины реальности вовсе не опровергает того, что сам факт конструирования может иметь место исключительно в вообра­жении одного единственного субъекта, быть плодом его фантазии, т.е. не снимает обвинения в солипсизме. Как мы видим, можно призна­вать строгость построения воображаемой реальности, знания и одно­временно оставаться солипсистом. В конечном счете, обсуждать во­прос о том, живем ли мы в реальном мире или он нам лишь кажется, бессмысленно на том основании, что у человека нет способа это про­верить. Более того, можно утверждать a priori, что, какие бы механиз­мы или откровения ни посещали познающее сознание в «открытиях» реальностей первого, второго и других высших порядков (как пробу­ждение внутри сновидения, а затем истинное пробуждение), нет принципиальных препятствий к тому, чтобы не сказать в очередной раз, что «и это тоже» нам кажется. Крайний солипсизм оказывается бесполезным в силу своей бессмысленности[28] .

«Золотую середину» между корреспондентностью и солипсиз­мом Глазерсфельд видит в позиции, провозглашающей пригодность, жизнеспособность знания (viability). Однако конкретная био­кибернетическая модель познания не может претендовать на решение философской альтернативы - корреспондентность или солипсизм. С одной стороны, этот вопрос уже изначально не содержится в конкрет­но научной когнитивной модели Глазерсфельда (и в большей степени - Фёрстера, Матураны и Варелы). Он принадлежит совершенно другому дискурсу - дискурсу спекулятивной философии и был впервые сформулирован за многие сотни лет до возникновения современных кибернетических и синергетических концепций. Таким образом, «ре­шение» проблемы сводится к ее игнорированию, к ненужности и не­необходимости ее постановки.

Такая позиция проявляется уже в характерном для конструкти­вистов отождествлении понятий «знания» и «действительности». Лю­бая действительность, о которой человек может что-то сказать, как-то ее выразить, является его внутренним когнитивным конструктом, ко­торый безразлично как называть - то ли знанием о действительности, то ли самой действительностью. В приведенной цитате эти два поня­тия употребляются как синонимы: «Свою действительность ("Wirklichkeit") я конструирую по принципу пригодности моих пред­положений. И чем активнее, я, так сказать, снабжаю своими предпо­ложениями, понятиями различные аспекты моего опытного мира, тем сложнее оказывается моя картина действительности ("Wirklichkeitsbild")...» [Richards 1984, S.10]. Такое отождествление является вполне приемлемым в свете утверждения о том, что все рав­но никакой другой - не конструируемой - действительности человек в принципе знать не может. Любые изменения в его когнитивной об­ласти (в сознании) приведут снова-таки к изменениям в той действи­тельности, которую он сконструировал и продолжает конструировать в течение всей жизни. У человека нет другого доступа к окружающей действительности кроме познавательных способностей его собствен­ной нервной системы (какой-либо объективной референтной системы координат). У некоторых авторов эта фраза звучит еще жестче: у че­ловека вообще нет никакого доступа к окружающей действительно­сти. Поскольку ничего достоверного в традиционном смысле мы ска­зать (помыслить) о реальности не можем, то ее объективное суще­ствование в такого рода недоступности равнозначно ее несущество­ванию.

Особенностью данной формулировки следует признать то, что принципиально возможность существования некоей реальности до­пускается, однако эта допустимость совершенно бесполезна для чело­века в процессе конструирования им его собственной реальности, на­зываемой знанием. Такая позиция чрезвычайно близка эпистемологии И. Канта, что позволяет самим конструктивистам называть Канта од­ним из своих главных философских предшественников. Априорность мыслительных категорий и концепция «вещи-в-себе» неизменно на­талкивают на те же выводы о принципиальной непознаваемости неко­ей реальности помимо той, которая существует в сознании субъекта.

Однако заметим, что агностицизм радикальных конструктивистов «радикальнее» кантовского, поскольку не оставляет никакой надежды на трансцендентные обоснования знания, на Божественную реаль­ность. Априорность когнитивных конструкций обосновывается не существованием высшей реальности (откровения), а особенностями функционирования живых систем.

Особенность позиции Глазерсфельда как раз и состоит в том, чтобы не вообще отрицать существование какой-либо действительно­сти, а обоснованно воздерживаться от любых утверждений онтологи­ческого характера:

«Конструктивизм не говорит о том, что не существует ни мира, ни других людей; он лишь придерживается того мнения, что, на­сколько нам это известно, и мир, и другие люди суть модели, которые мы сами и конструируем» [Glas. 1996b, p. 137].

«Конструктивизм... ничего не говорит и говорить не должен о том, что может или не может существовать» [Glas. 1996b, p. 113,114].

«Конструктивизм... не занимается ни защитой, ни опровержени­ем каких-либо утверждений метафизического характера» [Glas. 1996b, р.51]; «он [конструктивизм] был предложен в качестве теории позна­ния, а не как учение о бытии» [Glas. 1996b, p. 113].

Сам Глазерсфельд не боится даже определять свою позицию как эпистемологический солипсизм: «Радикальный конструктивизм ни в коей мере не является разновидностью онтологического солипсизма (или объективного идеализма), а может быть охарактеризован как со­липсизм эпистемологическиИ..)) [Schmidt 1996, S.35], «...Причем ха­рактеристика "эпистемологический" должна быть подчеркнута особо. Тем самым я отмежевываю свое понимание солипсизма от солипсиз­ма в традиционном смысле, который подразумевает какую-то онтоло­гию» [Glas. 1996a, S.404].

В заключение отметим, что все сказанное относительно невоз­можности «проникновения» в объективную действительность являет­ся справедливым и в отношении невозможности проникновения в мир субъективных конструкций другого человека. Получение или переда­ча знания вовсе не означает какой-то трансляции информации о чем-то из одной головы в другую. Передача знания, понимание, общение - это вторичные феномены, возникающие при совпадении процессов конструирования у контактирующих субъектов:

«Любые интерпретации чужих концепций неизбежно носят предположительный характер. Никому не дано проникнуть в сознание другого, чтобы воочию проверить, какого рода концептуальные структуры ассоциируются у него с теми или иными словами» [Glas. 1996b, р.54].

«...Когда бы мы ни пытались интерпретировать сказанное дру­гими, либо отыскать логику их поступков, осмыслить увиденное и ус-лыщанное, мы делаем это при помощи элементов, которые входят в состав нашего собственного опыта. В качестве одного из ярких при­меров можно указать на то, что интерпретации слепорожденным впе­чатлений его зрячих друзей неизбежно составляются на основе эле­ментов, не выходящих за пределы его - слепого человека - опыта. Та­кие интерпретации могут содержать корреляции, регулятивы и пред­положения, которые отличаются от тех, которые данный человек сконструировал до этого, однако они никак не могут включать в себя элементы, порождаемые визуальным опытом» [Glas. 1996b, p. 158].

 

Цитируемые издания

ФЭС:Ильичев Л. Ф., Федосеев П. Н., Ковалев С. М., Панов В. Г. (Гл. ред.) Философский энциклопедический словарь. Советская эн­циклопедия, Москва, 1983.

Capelle W.(1968) Die Vorsokratiker. Stuttgart.

GlasersfeldE. von(1996a) Siegener Gesprdche iiber Radikalen Komlruktivismus. Im Gesprach mil NIKOL (1982, 1984). In: Schmidt S. (Hrsg.) Der Diskurs des Radikalen Konstruktivismus, Suhrkamp, Frankfurt am Main, 7. Aufl, S.401-440.

GlasersfeldE. von(1996b) Radical Constructivism. Palmer Press, London.

GlasersfeldE. von(\99T)Konslruktion der Wirklichkeit unddes Begriffs der Objeklivitdt. In: Einfuhrung in den Konstruktivismus, Piper Verlag, Munchen, 3. Aufl., S.9-39.

GlasersfeldE. von(1998) Einfuhrung in den radikalen Konstruktivismus. In: Watzlawick P. (Hrsg.) Die erfundene Wirklichkeit. Piper Verlag, Munchen, 10. Aufl., S.16-38.

Helferich C.(1992) Geschichle der Philosophic. Verlag J. B. Metzler, Stuttgart, 2. Aufl.

Hume D.(1742) Philosophical Essays Concerning Human Understanding. London, Millar, Essay XII, Parti.

Lorenz K.(1979) Kommunikation bei Tieren. In: Peisl A., Mohler A. (Hrsg.) Der Mensch und seine Sprache, Propylaen Verlag, Wien, S.I 67-180.

 

Философия радикального конструктивизма Э. фон Глазерсфепьда

Richards J.,Glasersfeld E. von (1984) Die Konlmlle von Wahrnehmung und die Konstruktion von Realilal. In: DELFIN, 1984, H.II1.

SchmidtS. (1996) Der Radikale Konstruktivismus: Ein neues Paradigma itn interdisziplindren Diskurs. In: Schmidt S. (Hrsg.) Der Diskurs des Radikalen Konstruktivismus, Suhrkamp, Frankfurt am Main 7 Aufl S.I 1-88.

StorigH. (!992) Kliene Weltgeschichte der Philosophic. Suhrkamp, Frankfurt am Main.

 

ПРИЛОЖЕНИЕ А к Главе 2:

Э. фон Глазерсфельд Введение в радикальный конструктивизм[29]

«О скрытом и явном Богам одним лишь известно, нам же, как людям, только трактовка доступна»

Алкмеон6

 

Вступление

Очевидно, что в рамках одной главы дать подробное обоснова­ние неконвенционалистскому образу мысли не представляется воз­можным; тем не менее, составить о нем представление, указав на глав­ные особенности, а также зафиксировать их в виде отдельных пунктов — задача, по-видимому, выполнимая. Вместе с тем, надо отметить, что в отношении данной позиции существует определенная опасность не­правильного ее понимания. Зачастую конструктивизм, как и скепти­цизм, с которым он имеет много общего, отказываются принимать все­рьез на том основании, что он кажется излишне критическим, чуждым, либо попросту противоречащим «здравому» смыслу. Ясно, что всегда, когда какое-либо направление отвергается самым резким образом, то сущность отказа трактуется представителями данного направления со­всем не так, как его критиками и противниками. С моей предвзятой точки зрения, нечто подобное представляет собой та оппозиционная среда, с которой в 18 веке столкнулся Джамбаттиста Вико - первый истинный конструктивист, а также в недавнем прошлом Сильвио Чек-като и Жан Пиаже; причем вовсе не ввиду каких-то пробелов или не­лепостей в своей аргументации, а из-за подозрения, что конструкти­визм ведет к подрыву слишком значительной части фундамента тради­ционного мировоззрения.

Достаточно первичного поверхностного знакомства с логикой конструктивизма, чтобы убедиться в том, что данная позиция ведет к неотвратимой ответственности думающего человека, причем его одно­го, за все им сказанное, познанное, а в равной степени и им совершен­ное. В настоящее время, когда бихевиористы всю ответственность за происходящее перекладывают на окружающую среду, а социобиологи — большей частью на гены, такое учение, согласно которому, мир, в ко­тором мы живем, является таковым исключительно благодаря нам же самим, кажется несколько неуютным. Именно это, в конечном счете, хочет подчеркнуть конструктивизм - тем самым он открыто провоз­глашает о таких аспектах в теории познания, которые, как правило, ос­таются незамеченными.

Одним из основных тезисов является тезис о том, что мир, кото­рый мы познаем (проживаем) на собственном опыте и который мы са­ми же конструируем, является актом непроизвольным, наше конструи­рование не является предметом специального внимания, т.е. мы не знаем, как мы это делаем. Такого рода незнание имеет существенное значение. Радикальный конструктивизм утверждает - также как Кант в своей Критике - что те операции, при помощи которых мы выстраива­ем наш опытный мир, могут быть в значительной степени определены, и что, в свою очередь, знание этих операций - которые Чеккато так изящно по-итальянски называет consapevolezza operativa4 - может по­мочь в более эффективном осуществлении этого конструирования.

В своем введении, как уже было сказано, я решил ограничиться несколькими отдельными пунктами. Тема первой части - соотношение между знанием и той «абсолютной» действительностью, которая счи­тается независимой ни от опыта, ни от какого-либо процесса прожива­ния; так же в первой части показано, что наше знание никоим образом не может интерпретироваться как изображение, скорее, его можно сравнить с ключом, открывающим один из возможных путей (см. ци­тату из Алкмеона).

Во второй части приводится небольшой обзор возникновения скептической позиции в древности, дополняющей положение Канта о том, что, как раз в силу того, что у нас существует свой собственный способ мировосприятия, мы вообще не в состоянии представить себе какой-либо внеопытный мир. Далее в этой же части кратко освещается конструктивистская позиция Вико.

В третьей части проводится попытка разъяснить некоторые наи­более существенные черты конструктивистского понятийного анализа. Среди множества идей и направлений мышления, которые я перенял, главным образом, у Пиаже и Чеккато, лишь немногие остались не разъясненными и библиографически незадокументированными. Рабо­ты Пиаже в семидесятые годы оказали на меня значительное влияние и подействовали вдохновляюще; но еще до этого наша пятнадцатилетняя совместная работа с Чеккато придала моим мыслям указанное направ­ление и тысячекратную уверенность. Тем не менее, для конструктиви­ста всякого рода взаимопонимание, согласие, а также любые учения и точки зрения - всегда конструкции и интерпретации конкретного субъ­екта. Таким образом, в конечном итоге я один несу полную ответст­венность за то, о чем говорится в этой работе.

История философии представляет собой нечто типа путаницы из всякого рода измов. Идеализм, рационализм, номинализм, реализм, скептицизм, как и множество других вот уже свыше двух с половиной тысяч лет, начиная с самых первых свидетельств западноевропейских мыслителей, ведут друг с другом непрекращающийся спор. Сами же школы, направления и движения зачастую бывает трудно отличить од­но от другого. В какой-то мере все же каждый изм, претендующий на серьезное к себе отношение, должен отмежеваться от уже укоренив­шихся: как минимум, ему необходимо предъявить какой-то новый ме­тодологический нюанс в теории познания. Зачастую это оказывается не более чем очередная перегруппировка давно известных основных принципов, смещение отправных пунктов, или смысловое расщепле­ние привычного понятия. Эпистемологическая проблема — каким обра­зом мы обретаем знания о действительности, и является ли добытое знание «истинным» и достоверным - занимает современных филосо­фов не в меньшей степени, чем в свое время Платона. Несмотря на то, что методологические подходы стали более сложными и разветвлен­ными, сама постановка вопроса, не считая нескольких редких исклю­чений, не изменилась. Именно такая постановка вопроса привела к то­му, что все ответы, которые предлагались, едва ли хоть как-то прибли­жались к разрешению собственно проблемы.

Американским философом науки Хилари Путнам недавно это было сформулировано следующим образом: «От Сократа до Канта не было ни одного философа, который в своих первичных, далее не реду­цируемых принципах не был бы метафизическим реалистом»21 Путнам разъясняет это утверждение исходя из того, что, несмотря на двухтысячелетний спор философов о том, что существует в действительносmu, само понятие истинности, которое всегда подразумевало некую объективную данность, никогда не вызывало разногласий . Таким об­разом, каждый, кто утверждает, что нечто допустимо называть «ис­тинным» только в том случае, если оно соответствует некоей абсолют­но независимой «объективной» действительности, неизбежно является метафизическим реалистом.

По существу такое положение вещей не изменилось и после Кан­та. Несмотря на серьезное отношение некоторых мыслителей к крити­ке чистого разума, давление философской традиции оказалось непре­одолимым. Вопреки тезису Канта о том, что рассудок не извлекает правила своего функционирования из природы, а владеет ими априор­но, многие ученые все еще и сегодня чувствуют себя «открывателями», постигающими загадки бытия, медленно, но уверенно расширяя тем самым границы человеческого познания. Сколько философов посвя­щает себя задаче придать неопровержимую достоверность столь тяжко добытым знаниям, достоверность, опирающуюся на мир «настоящих» истин! Все это не выходит за рамки веками господствующей точки зрения о том, что знание тогда только является знанием, когда оно по­знает мир таким, каков он есть.

Разумеется, историю западной эпистемологии невозможно охва­тить несколькими страницами. В данном кратком опусе я вынужден буду остановиться лишь на самом главном тезисе, позволяющем кон­структивизму, который я представляю, отграничивать себя самым ра­дикальным образом от других измов господствующего понятийного пространства. Радикальное отличие коренится во взгляде на вопрос о соотношении знания и действительности. Так, если в традиционной теории познания, а равно в когнитивной психологии это соотношение трактуется как в большей или меньшей мере образное (иконическое) соответствие, то радикальный конструктивизм придает ему значение приспособленности (Anpassung) в функциональном смысле.

На примере из староанглийского языка такого рода смысловое противопоставление ясно прослеживается между понятиям match[30]. Если эти слова перевести на немецкий язык как «stimmen» и «passen» (в данном переводе на русский язык: «соответствовать» и «подходить»,

*

«годиться»), то и здесь в пределах некоторых контекстов удается вы­явить эквивалентное смысловое противопоставление. Предположим, мы говорим о каком-то изображении, что оно «соответствует» («stimmt»). Это означает, что оно передает изображаемое и в какой-то мере является с ним однообразным. Конкретные свойства, по которым устанавливается однообразие, могут меняться от случая к случаю. За­частую размер не играет никакой роли, также как и вес, цвет, либо расположение в пространстве и времени; и все же в таких случаях го­ворят о точной передаче, воспроизводстве пропорции, порядка, либо основного плана строения. На техническом жаргоне это называют «го­моморфизмом». В господствующих теориях познания мы всегда най­дем явные или подразумеваемые предпосылки, основанные на том, что результат познания, а именно наши знания, являются знаниями о реальном мире, а коль скоро это так, то внешний мир, являющийся принципиально независимым и самодостаточным, гомоморфно ото­бражается хотя бы в каком-то одном аспекте.

С другой стороны, в случае, когда мы говорим, что нечто «под­ходит», то подразумеваем не более и не менее того, что это нечто справляется с тем назначением, которое мы на него возложили. Ключ «подходит», если он отпирает замок. Понятие пригодности относится к ключу, но не к замку. Так, мы можем сказать наверняка, что профес­сиональный взломщик имеет множество ключей, имеющих различную форму и, тем не менее, открывающих нашу дверь. Данная метафора звучит грубовато, однако для придания наглядности обсуждаемой теме подходит не худшим образом. С точки зрения радикального конструк­тивизма все мы - ученые, философы, дилетанты, школьники, живот­ные, как, впрочем, любые живые существа - соотносимся с нашей ок­ружающей средой в такой же мере, как взломщик с замком, который он должен отпереть, чтобы добраться до добычи.

Именно слово «passen» («подходить»), понятое указанным обра­зом, наиболее полно соответствует английскому понятию «fit» в дар­винистской и неодарвинистской теории эволюции. Дарвин сам, к сво­ему же несчастью, ввел в употребление фразу «survival of the fittest»[31]. Тем самым он подготовил почву для возникновения нелепого пред­ставления о том, будто бы его теория делает допустимым изменять по степеням сравнения понятие пригодности, а среди организмов, при­способленных к своей среде, обнаруживать «более приспособленных», среди же этих последних - еще и «наиболее приспособленных»[32]. И все-таки, в теории, в которой выживание является единственным критери­ем видового отбора, существует лишь две возможности: либо вид при­годен для жизни в среде, либо - нет; т.е. либо он живет, либо вымира­ет. Только сторонний наблюдатель, который вводит совершенно дру­гие критерии в дополнение к просто выживанию, - нечто типа эконо­мичности, простоты, либо изящества жизни - мог бы на основании та­кой добавочной оценочной шкалы говорить о «лучшем» или «худшем» выживании. Однако в теоретической модели, в основу которой поло­жена исключительно выживательная способность видов, никакие до­полнительные оценки не могут считаться обоснованными.

Именно в трактовке понятия «fitness» совпадают основные прин­ципы теории познания радикального конструктивизма и теории эволю­ции: точно так же, как среда устанавливает границы выживания для живых организмов (органических структур), элиминируя варианты, выходящие за пределы возможностей выживания, так и опытный мир -будь то в повседневной жизни, или в лаборатории - определяет крите­рий правильности (Prufslein) для наших идей (когнитивных структур). Это справедливо в отношении самых первых закономерностей, выво­димых младенцем из своего еще едва-едва дифференцированного опы­та, это справедливо в отношении правил, при помощи которых взрос­лые стремятся одолеть трудности повседневной жизни, точно также это справедливо в отношении гипотез, теорий и так называемых «зако­нов природы», к формулировке которых ученые приходят в результате своих усилий и которые вносят стабильность и порядок в пределы дос­тупного нам опытного мира. Закономерности, эмпирические правила и теории подтверждают себя в свете дальнейшего опыта как надежные или нет (разве что мы вводим понятие вероятности, однако, поступая так, мы накладываем условие, чтобы знание обязательно было досто­верным и ясным),

В теории эволюции говорят о приспособленности, адаптации (нем. «Anpassung», англ, «adaptation») в том же смысле, в каком упот­ребляют эти понятия в отношении знания, провоцируя тем самым не­верные представления. Оставаясь приверженцами эволюционистского мышления, мы не можем говорить, о том, что организмы или наши идеи приспосабливаются к действительности; скорее, действительность отсеивает нежизнеспособный материал просто тем, что опреде­ляет пределы допустимого. «Естественный отбор», как в филогенети­ческом, так и в эпистемологическом аспекте, не отбирает позитивно самые устойчивые, наиболее пригодные, наилучшие или самые истин­ные формы, а функционирует негативно таким образом, что всему, что не выдерживает проверки, просто позволяет разрушаться. Такое сопос­тавление, безусловно, выглядит несколько натянутым. В природе лю­бой недостаток неизбежно оказывается смертельно наказуемым; что же касается философов, то они погибают из-за несовершенства своих идей чрезвычайно редко. В гуманитарном контексте речь следует вести не о выживании, а об «истинности». Не забывая об этой существенной поправке, мы приходим к ценной аналогии с эволюционной теорией: соотношение между жизнеспособными органическими структурами и окружающей средой по своей сути является таким же, как соотноше­ние между отдельными когнитивными структурами и опытным миром мыслящего субъекта. Обе структуры являются «пригодными»: первая, поскольку естественная случайность мутаций придала им форму, кото­рую они теперь имеют; вторая, поскольку человеческие намерения сформировали их в соответствии с целями, которым они теперь слу­жат. Цели эти - интерпретация, предсказание и контроль, либо управ­ление определенными жизненными событиями (опытом).

Более важной представляется эпистемологическая сторона ука­занной аналогии. Вопреки распространенному ошибочному убежде­нию этологов, никакие выводы относительно «объективного», т.е. предшествующего опыту мира, отталкиваясь от строения или поведе­ния живых существ, сделать невозможно . Дело в том, что - в соответ­ствии с эволюционными представлениями - между внешним миром и способными к выживанию биологическими структурами, либо моде­лями их поведения, не существует никакой причинной связи. Как заме­тил Грегори Бэйтсон, дарвиновская теория построена на кибернетиче­ском принципе достаточности (Beschrankung), а не на причинно-следственных отношениях[33]. Организмы и формы поведения, которые мы в любой точке эволюционного процесса обнаруживаем живыми, развились таковыми кумулятивно в результате случайных вариацион­ных изменений. Что же касается влияния окружающей среды, то оно при любых обстоятельствах сводится к элиминации //ежизнеспособных вариантов. Так что, в лучшем случае можно сказать, что на окружаю­щую среду возлагается ответственность за процесс вымирания, но ни­как не за выживание. Это означает, что наблюдатель, следящий за про­цессом развития, вполне может констатировать, что все вымершее ка­ким-то образом вышло за грань допустимого, а выжившее, по крайней мере, в настоящий момент, находится в его пределах. Такое утвержде­ние, тем не менее, является явной тавтологией (живет то, что выжива­ет) и не допускает никаких суждений относительно объективных свойств того мира, который обнаруживает себя исключительно по­средством отрицательных влияний.

Такая логика вполне приемлема при анализе основной проблемы теории познания. В самом общем смысле знание наше является полез­ным, значимым, жизнеспособным (если угодно оценивать его в терми­нах позитивной шкалы) в том случае, когда оно накладывает устойчи­вость на опытный мир, дает возможность делать предсказания, допус­кать или предотвращать те или иные явления и события. Если же оно не справляется с указанными задачами, то объявляется сомнительным, ненадежным, бесполезным и в конечном итоге может быть обесценено до уровня суеверия. В функциональном, прагматическом смысле идеи, теории и «законы природы» могут рассматриваться в качестве струк­тур, постоянно подвергающихся воздействию эмпирического мира (с которым мы вступаем во взаимодействие), в результате которого опре­деляется их устойчивость или неустойчивость. Если какая-либо когни­тивная структура не была отвергнута и по сей день, то это доказывает не более и не менее тот факт, что при данных обстоятельствах нашего опыта, она справляется с задачами, которые мы на нее возлагаем. Сле­дуя строгой логике, это вовсе не означает, что мы теперь знаем, как устроен объективный мир; это означает лишь то, что мы знаем один из многих путей, ведущих к достижению поставленной цели и который мы в нами же определенных обстрятельствах опыта избрали. Такое знание ничего не говорит нам - и в принципе сказать не может - сколько других возможных путей существует и в какой связи с внеш­ним миром, миром по ту сторону нашего опыта находится событие, ко­торое мы определили в качестве цели. Все, с чем мы можем соприка­саться из внешнего мира, - это в лучшем случае его границы (прегра­ды), или по-другому, как драматически выразился Мак-Каллок, один из первых кибернетиков: «Добиться доказательства неправильности гипо­тезы — в этом кульминация знания» .

Таким образом, радикальность радикального конструктивизма состоит, прежде всего, в том, что он порывает с общепринятой тради­цией и предлагает теорию познания, в которой понятие знания больше не соотносится с «объективной», онтологической действительностью, а определяется единственным образом как устанавливаемый порядок и организация опытного мира, формируемого в процессе жизни (прожи­вания). Радикальный конструктивизм раз и навсегда отказывается от «метафизического реализма», всецело совпадая с позицией Пиаже, ко­торая гласит: «L'intelligence... organise le monde en s'organixanl elleтете»

Для Пиаже организация - это всегда следствие взаимодействия между познающим разумом и окружающей средой. Оставаясь всегда в первую очередь философом биологии, он характеризует такого рода взаимодействие как «адаптацию». С этим я вполне соглашаюсь, однако при условии учета всего того, о чем я говорил на протяжении преды­дущих страниц о процессе эволюционной адаптации: нужно уяснить предельно ясно, что смысловая составляющая «пригодности» в поня­тии «адаптация» («passen» in der Anpassung) ни в коей мере не должна пониматься как соответствие или гомоморфность. Относительно глав­ного вопроса - как соотносятся между собой когнитивные структуры, или знания и онтологический мир по ту сторону нашего опыта - Пиаже зачастую бывает двусмыслен и может сложиться впечатление, что он, несмотря на свой эпохальный вклад в конструктивизм, все же допуска­ет какой-то остаток метафизического реализма. В этом он совсем не одинок. Дональд Кэмпбелл, автор превосходного обзора о представи­телях «эволюционной эпистемологии» со времен Дарвина, писал: «Концептуальное включение реального мира остается спорным мо­ментом, если проблему знания определить как вопрос соответствия эмпирических данных и теории этому реальному миру»[34]3. В своем из­ложении он поясняет, что представляемая Карлом Поппером и им самим эволюционистская теория познания полностью разделяет требо­вание науки о реализме и объективности. Однако, теория, которую он перед этим со знанием дела излагал своему читателю, все же ведет в противоположном направлении.

В первой части своей работы я попытался показать, что нераз­рывно связанное с реализмом понятие соответствия (match) между знанием и действительностью вовсе не обязательно выводить из поня­тия пригодности (fit), относящегося к контексту развития, не говоря уже о том, что совершенно недопустимо их путать. Во второй части я собираюсь хотя бы приблизительно обозначить, каким образом ради­кальный конструктивизм соотносится с общей историей эпистемоло­гии, а также показать, что он, может быть, и не столь радикален, как это выглядит с первого взгляда.







Последнее изменение этой страницы: 2016-07-16; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.236.132.132 (0.015 с.)