ТОП 10:

Место и значение теории познания в философии и человеческой культуре



Теория познания (или гносеология) является важнейшим разделом метафизики как философского учения о первоосновах сущего. В самом общем и абстрактном виде теория познания может трактоваться как философское учение о знании и закономерностях познавательной деятельности человека.

Термин «теория познания» был введен в философию относительно недавно – в середине ХIХ века. Первая систематически и синтетически продуманная философская теория познания была создана И. Кантом в конце 18 столетия. Ему же принадлежит классическая формулировка фундаментальных гносеологических проблем: как возможны математическое, естественнонаучное, метафизическое и религиозное виды знания и каковы их существенные характеристики? Ряд исследователей склонен начинать отсчет существования гносеологии как самостоятельной философской дисциплины именно с трудов кенигсбергского мыслителя.

Однако более распространенной и, по-видимому, более обоснованной является позиция тех авторов, которые считают, что как относительно сложившаяся отрасль философского знания, имеющая свой категориальный язык и методологический аппарат анализа, теория познания оформляется в Европе в 16-17 веках в трудах двух крупнейших европейских мыслителей Нового времени - Ф. Бэкона и Р. Декарта. В этот исторический период, связанный со становлением классической европейской науки и идущим параллельно процессом секуляризации общественной жизни, феномен знания, механизмы его получения и проверки впервые превращаются в самостоятельный и важнейший объект философских исследований. Отныне именно наука, основанная на строгих экспериментальных и теоретических методах получения и обоснования знания, приобретает особую общественную ценность. При этом человек, наделенный разумом и самосознанием, начинает трактоваться как автономный и свободный субъект деятельности, более не нуждающийся в Боге, как источнике собственной практической и познавательной активности.

Есть глубокая закономерность в том, что кристаллизация философской теории познания, как органической и становящейся со временем все более влиятельной части метафизики, происходит в тот исторический момент, когда религиозное знание, основанное на истинах Священного Писания и мнении церковных авторитетов, последовательно отделяется от знания, покоящегося на доказательстве и критической установке сознания. При всей относительности противопоставления различных видов знания, о чем речь пойдет в следующих разделах, именно развитие науки и научных институтов явилось определяющим фактором становления гносеологии в рамках европейской философской традиции.

Сказанное не означает, что фундаментальные гносеологические проблемы не обсуждались в рамках средневековой схоластики или в античной философии. Сегодня становится очевидным, что, например, многие вопросы логики и философии языка обстоятельно разрабатывались уже в трудах средневековых схоластов. Достаточно вспомнить знаменитые споры о природе универсалий (общих понятий), а также исследования школы Пор-Рояля, которые до сих пор вызывают живейший интерес у специалистов в области философии языка. Если же обратиться к истории православной мысли, то следует упомянуть о своеобразии Кирилло-мефодиевской традиции в понимании задач философии и познавательной активности человека в целом. Они видятся в «знании вещей божественных и человеческих, насколько может человек приблизиться к Богу, что учит человека делами своими быть по образу и подобию сотворившего его»[582], т.е. особое внимание уделено нравственно-практической компоненте знания. На эвристичность ряда православно-христианских (особенно исихастских) теоретико-познавательных идей и подходов указывает в последнее время целый ряд авторов[583].

Следует также отметить довольно подробную разработку проблем непосредственного, мистико-интуитивного познания в католической и православной богословской мысли Средневековья. Известно, какое влияние оказала средневековая мистика и традиции ее богословского рефлексивного осмысления на А. Швейцера и В.С. Соловьева, П. Тейяра де Шардена и Н.О. Лосского, М. Хайдеггера и Н.А. Бердяева, А. Бергсона и Л.П. Карсавина. Однако при всей глубине проработки ряда гносеологических проблем Средневековая мысль на Западе и на Востоке решает, в сущности, одну основную теологическую задачу – обосновать первичность Божественного бытия и ценности христианского миросозерцания силами философского разума. Иными словами, здесь явно преобладают религиозная онтология и аксиология.

Если теперь обратиться к античному философскому наследию, то наличие и в нем мощнейшей когнитивной составляющей не вызывает никаких сомнений. Фактически уже Парменид формулирует ключевую теоретико-познавательную проблему: как соотносится бытие с мыслью о бытии. Его ученик Зенон Элейский разрабатывает учение о критериях отличия истинного и ложного, чувственного и разумного знания, а также ставит вопрос о диалектике понятий. У Демокрита мы встречаем почти точно сформулированную проблему о соотношении первичных и вторичных качеств в чувственном постижении вещей, а у Эпикура - довольно тонко проработанную теорию знания как отражения действительности. У скептиков, напротив, мы найдем блестяще разработанную проблематику субъективной (в том числе личностно-психологической), а у пифагорейцев и неоплатоников – объективно-смысловой составляющей познавательного процесса. Если же обратиться к наследию Платона и Аристотеля – двух величайших интеллектуальных вершин античного мира – то в рамках их целостных философских построений выделяются уже достаточно объемные и детально продуманные теоретико-познавательные «блоки».

Показательно, что античное гносеологическое наследие до сих пор не утратило своей актуальности. Свидетельство тому – остающиеся до сих пор непревзойденными по своей точности и краткости платоновское классическое определение истины[584] или аристотелевский запрет на существование формально-логических противоречий в мышлении, как отрицательный критерий истины любой познавательной модели[585]. Неслучайно, античное теоретико-познавательное наследие всегда воспринималось и до сих пор воспринимается философами-теоретиками как наиблагодатнейший материал для концептуально-теоретического прочтения и стимул собственных метафизических размышлений. Обращение к наследию античных мыслителей в философии 20 века служило основанием для выдвижения собственных оригинальных гносеологических идей такими, непохожими друг на друга, авторами как Э. Кассирер и В.Ф. Эрн, Э. Гуссерль и П.А. Флоренский, М. Хайдеггер и А.Ф. Лосев.

Однако говорить о выделении теории познания в самостоятельную философскую дисциплину в рамках античной мысли было бы неправомерно. В ней гносеологическая проблематика растворена в онтологической и последовательно ей подчинена (за исключением, пожалуй, лишь скептиков). С позиций древнего грека, индивидуальная познающая душа является частью Мировой души, а истинное содержание мышления тождественно истинному бытию, которое может вести независимое существование в рамках Живого Космоса даже и без познающего человека.

Если обратиться к центральной категории греческой мысли – к термину «Логос», то, как это уже было показано в онтологической части книги, для него характерна полисемантичность. Так, Логос есть одновременно и слово, и мироупорядочивающий космический закон[586], и физический разумный огонь (что нашло свое наиболее зримое отражение у Гераклита и в наследии стоиков), и человеческая мысль, и устно звучащая речь, и, наконец, существеннейший атрибут человека, ибо именно Логосом, как разумной частью души, он и отличается от животного. Здесь налицо сопряжение гносеологических и онтологических смыслов категории Логос, но при явном преобладании онтологического содержания. Поэтому-то для грека и немыслимо рассуждать о знании как о какой-то автономной и сугубо человеческой, а тем более противостоящей мировой космической гармонии, сфере бытия. Если такое бытие и возможно – то это бытие ложного и субъективного знания, скорее даже некое иллюзорное небытие в духе позиции элеатов. Подобная констатация онтологичности греческой мысли лишена какого-либо оценочного содержания. Более того, философия 20 века как раз обнаруживает стремление повернуться от сугубо гносеологической - именно к онтологической метафизической проблематике, столь характерной для древних греков. Об этом у нас еще будет возможность поговорить на последующих страницах учебника, а пока – отметим несомненное наличие гносеологических исканий и в более ранние периоды человеческой истории. Недаром ряд авторов настаивает на сугубо мифологических истоках той же греческой мысли.

Так, в период господства мифологического мировоззрения человек стихийно, но, как выясняется в последнее время, весьма глубоко и точно ставил проблему соотношения слова и вещи, идеальной мысли и природного объекта. С точки зрения архаического сознания, жесткой границы между этими реальностями нет: магическим словом можно создать или уничтожить вещь, а «отпущенная» в пространство мысль – есть органическая часть природного целого, способная оказать на него самое непосредственное влияние. Отсюда – сакральное отношение первобытных культур к слову и тексту; почитание жрецов и эпических сказителей как носителей и хранителей мощи священной речи; а также особая этическая «нагруженность» слова и знания, ибо - по представлениям архаических племен - неправедные мысль и слово могут внести хаос и зло в единый космический процесс, в жизнь мирового целого. Например, термин «рита» в индийской мифологической традиции означает одновременно и мировой закон, и сакральную речь, и порядок совершения ритуального действия. Вещь, мысль и слово оказываются в мифологическом сознании как бы однопорядковыми живыми сущностями, обеспечивающими бытийственную укорененность человека в живом Космосе.

Близость мифологического понимания природы знания к его онтологической интерпретации у древних греков несомненна, но за несколькими серьезными исключениями:

- знание мифа не логично, а магично;

- оно требует не интеллектуальных размышлений, к чему был так склонен древний грек, а интуитивного созерцания[587];

- его не добывают в творческих познавательных актах и не обосновывают с помощью доказательств, а наследуют от традиции, имеющей божественное, сверхчеловеческое происхождение и санкцию.

Классический философский анализ сущности мифологического знания, в том числе и в плане его влияния на последующую философскую мысль, дан в 19 веке Шеллингом, а в философии 20 столетия миф с различных методологических позиций анализировался такими разными мыслителями как Э. Кассирер[588] и К.Г. Юнг,[589] К. Леви-Строс[590] и М. Элиаде[591]. В отечественной философской традиции природа мифологического знания и его функции были глубоко исследованы П.А. Флоренским[592] и А.Ф. Лосевым[593]. Современное обостренное внимание к мифу и структурам мифологического сознания имеет целый ряд причин, начиная с обнаружения зримых параллелей между наукой и мифом[594] и кончая феноменом социальной мифологии, пышным цветом расцветшей в условиях вступления человечества в так называемую эпоху тотальной информатизации и всевластия средств массовой информации[595] .

Феномен сближения рациональных и внерациональных видов опыта параллельно с возникновением новых иррационалистических тенденций в современной культуре мы еще будем иметь возможность обсудить ниже (см. темы 8 и 9 данного раздела). Здесь же, в конце нашего краткого историко-гносеологического введения, отметим следующую закономерность: с конца 18 - начала 19 веков, когда окончательно откристаллизовалась фундаментальная гносеологическая проблематика, - удельный вес теоретико-познавательных исследований в общем массиве философских знаний продолжал неуклонно нарастать. Подлинный гносеологический бум пришелся на последнюю четверть 19 - начало 20 веков, что было связано, с одной стороны, с гигантскими успехами научно-экспериментальных исследований познавательного процесса и формированием целого пучка самостоятельных когнитивных дисциплин (психологии познания, физиологии высшей нервной деятельности, психолингвистики, этнографии, антропологии и т.д.), а, с другой стороны, с обостряющимся кризисом классической научной парадигмы и вытекающей отсюда необходимостью глубинной философской рефлексии над основаниями и целями познавательной деятельности человека. Именно в этот период в рамках европейской философии ведущее положение занимают гносеологически и методологически ориентированные направления – позитивизм и неокантианство, прагматизм и феноменология. Человек начинает трактоваться как в первую очередь «существо познающее», а уже только потом как «существо социальное», «существо переживающее» и т.д.

Складывается иллюзия, что чуть ли не вся философская проблематика может быть сведена к гносеолого-методологической, а феномен знания, особенно научного – является единственно достойным объектом философской рефлексии. Даже проблема ценностей и проблема понимания, откуда впоследствии прорастут новые антропологические и онтологические ходы европейской философской мысли, первоначально обсуждаются в русле методологии гуманитарных наук и специфики познания явлений душевной жизни. Отдадим здесь должное русской философии. Одними из первых на ограниченность и неправомерность подчинения онтологической проблематики гносеологической обратили внимание И.В. Киреевский и В.С. Соловьев, а впоследствии - С.Л. Франк и Н.А. Бердяев. С.Л. Франк в своем классическом труде «Предмет знания» убедительно доказал невозможность чисто гносеологического подхода к феномену знания и необходимость признания его онтологической укорененности в мировом бытии. Н.А. Бердяев в «Смысле творчества» резко выступил против абсолютизации научного знания и трактовки человека только как познающего существа. По Бердяеву он прежде всего - творец, созидающий новые культурные смыслы и ценности.

Лишь постепенно, где-то к 20-30 годам ХХ столетия, гносеология отказывается от претензий на поглощение всей остальной философской проблематики и даже как бы отходит на второй план по сравнению с аксиологическими, антропологическими и культурологическими исследованиями, а также новыми ходами онтологической мысли, о чем у нас шла речь в онтологическом разделе нашей книги. В этот период весьма схожей и показательной оказывается идейная эволюция крупнейших европейских мыслителей. Так, Э. Гуссерль, войдя в философию как теоретик дедуктивных наук и борец с «психологизмом» (см. его знаменитые «Логические исследования»), заканчивает свою философскую эволюцию введением понятия «жизненного мира», как непременного условия существования любых, в том числе и высоко абстрактных, видов знания. Э. Кассирер, начав как типичный методолог науки неокантианской ориентации (См. его не менее знаменитую книгу «Понятие о субстанции и понятие о функции») в зрелый и поздний периоды своего творчества сосредоточивается на проблемах антропологии и философии культуры. Л. фон Витгенштейн от сугубо позитивистского «Логико-философского трактата» развивается в сторону исследований по онтологическим функциям языка, его роли в поведении и культурном творчестве человека. А. Н. Уйатхед - один из авторов знаменитой «Principia mathematica», претендовавшей в свое время на разработку твердых логических оснований математического знания, в своем последнем публичном выступлении обронит следующую знаменательную фразу: «Строгость есть плутовство»[596].

Более того, в 20 столетии будет неуклонно нарастать число голосов, пытающихся объявить классическую гносеологическую проблематику преодоленной в рамках так называемого «неклассического философского дискурса», а теорию познания - сохраняющей значение лишь в качестве историко-философского раритета. О современной гносеологической ситуации и о причинах подобного малопродуктивного скепсиса речь у нас еще будет вестись на последующих страницах. Здесь же отметим, что несмотря ни на какие колебания философской моды, теория познания до сих пор продолжает сохранять свое фундаментальное значение как для самой философии, так и для мировоззрения человека в целом.

Связано это с тем, что философское знание с необходимостью включает в себя познавательно-рефлексивную компоненту, без которой оно попросту не может существовать. Так, если в рамках социальной философии речь заходит о структуре общества, о закономерностях исторического процесса и т.д., то это всегда подразумевает явное ли неявное решение вопроса о том, как вообще возможно социальное познание, т.е. каковы методы получения и обоснования социально-философского знания? В случае религиоведческих исследований неизбежно встают вопросы о природе религиозного познавательного опыта и о возможности его рациональной религиоведческой реконструкции. В рамках этики обязательно всплывают проблемы специфики морального знания, критериев истины в этических исследованиях и т.д. Таким образом, наличие развитой теоретико-познавательной метафизической компоненты, является необходимым условием существования и поступательного развития всех разделов философского знания. Гносеология с этих позиций выступает в роли интегратора и стимулятора философского творчества.

Лишь благодаря гносеологии возможна самоидентификация философии как самостоятельной сферы духовной культуры человечества и специфического вида знания, отличного и от науки, и от религии, и от искусства. Более того, систематическая теоретико-познавательная философская рефлексия над этими формами духовного творчества – есть непременная составляющая их собственного самосознания и, тем самым, понимания своего предназначения в обществе. С этих позиций, вполне правомерно рассматривать теорию познания как важнейшее условие самосознания не только философии, но и всей духовной культуры человечества.

А поскольку, в центре философии всегда находился и находится человек, то всю философию пронизывает антропологическая проблематика[597]. Сущностная черта человека – его наделенность сознанием, где сама этимология слова отсылает к фундаментальной роли знания и со-знанию. В этом плане, не будет ошибкой назвать гносеологию важнейшим условием самопознания человека.

Современные исследования Космоса все более убеждают нас в том, что ключ к разгадкам его тайн коренится не тольков техническом освоении физических пространств, а в разгадке тайны самого человека и природы знаний, которыми он владеет. Знаменитый антропный принцип в космологии, утверждающий, что «Вселенная устроена так, что на определенном этапе ее эволюции должен появиться наблюдатель» дает основания предположить, что гносеология будущего века вполне может превратиться и в сердце космологических исследований. По крайней мере, игнорировать теоретико-познавательную проблематику (особенно проблему сознания) сегодня уже не может ни один серьезный астрофизик-теоретик.

Вступление человечества в эпоху глобальной компьютеризации не только обнаружило основополагающую роль знания в поступательном социально-экономическом и технологическом развитии общества, но поставило перед человечеством ряд новых очень непростых проблем, связанных с угрозами информационного манипулирования сознанием человека и все возрастающим несоответствием между темпами обновления знаний и психофизической способностью человека к их освоению. В этих условиях социальное значение фундаментальных теоретико-познавательных оценок и прогнозов трудно переоценить.

Научно-технический прогресс поразительным образом сочетается с открытием (и переоткрытием) скрытых когнитивных возможностей и сил в самом человеке, в том числе и способностей внерационального характера. Философская теория знания позволяет во всеоружии встретить новые, подчас парадоксальные и непривычные, факты и дать им вполне рациональную, а не оккультно-иррационалистическую интерпретацию. Не дать науке впасть в магические или, напротив, в надменно рационалистические соблазны, а общественному сознанию в разного рода массовые психозы - в этом состоит особое методологическое и социально-психологическое значение теории познания в современных условиях.

Подводя итоги, можно без преувеличения сказать, что теория познания это- метафизическое сердце философии и весьма действенное средство общемировоззренческой стабилизации социума в условиях информационного взрыва и глобального антропокосмического поворота, который переживает сегодня человеческая цивилизация.

Столь важное положение и функции теории познания требуют серьезного уточнения ее предметной области в рамках метафизики и характера взаимоотношений с нефилософскими когнитивными дисциплинами.

2. Метафизичность теории познания и ее соотношение с частными когнитивными дисциплинами.

Определение предмета теории познания представляет собой сложную задачу, вытекающую из сложности определения предмета метафизики как таковой. Дело в том, что в рамках метафизики всегда легче указать на проблемное поле, на котором работаешь, и традицию, к которой идейно примыкаешь, нежели на предметную область. Почему? Да потому, что все науки и даже конкретные отрасли философского знания имеют более или менее ясно очерченные границы предметных областей, с которыми имеют дело. По крайней мере всегда можно указать на «иное» их предметности в виде предметных областей других наук или философских дисциплин. Так, совершенно ясно, что физическая предметность не есть предмет биологии, а предмет этики отличается от предмета религиоведения.

Определив же метафизику как философское учение о первоосновах сущего, мы попадаем в совершенно другую и весьма противоречивую ситуацию.

С одной стороны, любая вещь или процесс с необходимостью основываются на всеобщих метафизических началах и, стало быть, какую бы предметность мы ни выбрали в качестве материала для философских обобщений – звездное небо над головой, переживания собственной души или чемодан, стоящий на столе - она будет вполне пригодной для этого. Везде бесконечные и вечные первоосновы бытия должны будут как бы проступать, «светиться» сквозь временное и конечное предметное содержание, ну разве что с разной долей очевидности. Это дает импульс процессу «обмирщения» (или «демократизации») метафизики, что особенно зримо проявляется как раз в современной философии. Что только не служит в ней отправной точкой для метафизической философской рефлексии – и газетная реклама, и одежда тележурналиста, и пристрастие англичанина к бекону, и манера русских использовать ласкательные суффиксы для образования новых существительных! Классические образцы такой «метафизики по поводу всего» можно найти у Ф. Ницше, позднего Л. фон Витгенштейна, В.В. Розанова.

С другой стороны, предметность метафизики превосходит любую конкретную предметность, на которую мы направляем свой теоретический взор. На то они и вечные первоосновы, чтобы не сводиться ни к одному из своих частных и временных предметных проявлений, а всегда бесконечно превосходить их. Отсюда – гораздо более распространенная позиция в истории философии: предмет метафизики умопостигаем и требует особых методов для своего схватывания: умозрения, рефлексии, интуиции. Здесь метафизика тяготеет не столько к обыденному и научному видам опыта, сколько к мистике, искусству и религии.

В целом, обе позиции в понимании предмета метафизики правомочны, оставляя нам возможность для личностного выбора и проявления своей философской индивидуальности.

Но как невозможно строго и однозначно определить предмет метафизики в целом, также, в свою очередь, невозможно строго определить входящие в нее дисциплины и границы между ними. Во-первых, все части метафизики взаиморефлексивны, и жестко разделить, скажем, проблемы онтологии от теоретико-познавательных проблем зачастую не представляется возможным. Поди попробуй отделить бытие какого-либо объекта от его данности нам всегда в виде того или иного вида знания! Во-вторых, творческий ученый-теоретик чаще всего совершенно не интересуется тем, по какому разделу метафизики проходит обсуждаемая им проблема или написанная статья – по онтологическому, гносеологическому или какому-либо еще. Такими «классификационными» проблемами чаще интересуются преподаватели философии, а не оригинальные мыслители. И все-таки выделение разделов внутри метафизики – проблема не чисто школьно-схоластическая, а вполне научная, на которую написаны десятки серьезных исследовательских трудов и вокруг которой до сих пор ведутся нешуточные теоретические споры. Свое понимание трех фундаментальных разделов метафизики, а также общую канву их исторических взаимоотношений мы обосновали выше.

Здесь еще раз повторим, что по нашему мнению онтологияпредставляет собой раздел метафизики, нацеленный на выявление всеобщих закономерностей бытия как такового, неважно о какой конкретно разновидности бытия идет речь – природной, культурно-символической, духовной или личностно-экзистенциальной. Любая онтология – признает ли она исходным материальное, идеальное или какое-то другое бытие – всегда пытается выявить некие общие структуры и характеристики существования самой по себе объектности[598], на которую направлено ее внимание, оставляя в стороне вопросы о закономерностях познания этой объектной данности и об отношение к ней со стороны познающего субъекта.

Аксиология, напротив, представляет собой такой раздел метафизики, который направлен на выявление всеобщих ценностных оснований бытия субъекта, его практической деятельности и поведения. Общую аксиологию интересует не бытие как таковое и не законы его познания (хотя и это ей может быть интересно), а прежде всего человеческое отношение к бытию и та системаценностных представлений(о красоте, благе, справедливости и т.д.), в соответствии с которыми это отношение формируется и развивается.

Теория познанияобразует своеобразное посредствующее звено между онтологией и общей аксиологией. Ее интересует взаимодействие между познающим субъектом и познаваемым объектом.В отличие от онтологии, которая ищет закономерности самого бытия, и общей аксиологии, которую интересует его ценностное человеческое измерение, гносеологию занимают следующие вопросы: «как приобретается знание о бытии любого объекта?» и «как оно с ним соотносится?».

Мы можем уточнить дефиницию философской теории познания, данную в самом начале данного раздела, следующим образом: гносеология (теория познания) есть философское учение о всеобщем в познавательных взаимоотношениях между субъектом и объектом.Или в несколько иной, но в принципе равноценной, формулировке: гносеология есть философское учение о всеобщем во взаимоотношениях между познающим сознанием и бытием, на которое оно направлено.

В вышеприведенном определении словосочетание «учение о всеобщем» наличествует неслучайно. Дело в том, что познавательный процесс изучают сегодня многие научные дисциплины. Помимо уже названных выше, назовем такие, недавно сформировавшиеся научные направления, как нейролингвистика, теория искусственного интеллекта, кросскультурная психология и т.д. Они обладают своими особыми методами, языком, фактуальным базисом, сформировавшимся научным сообществом т.д. Возникает естественный вопрос: а остается ли место для философского учения о знании в условиях столь бурного прогресса частных когнитивных дисциплин? Не является ли она метафизическим умозрительным анахронизмом, подменяющим строгие научные факты и обобщения сомнительными метафизическими спекуляциями?

И здесь, при внимательном методологическом анализе, выясняется, что философское учение о знании просто-напросто жизненно необходимо представителям частных научных дисциплин.

Во-первых, любая конкретная когнитивная наука основывается на всеобщих метафизических предпосылках в виде базовых теоретико-познавательных категорий. Так, ни одна дисциплина, изучающая познавательный процесс не обойдется без употребления категорий истина, познание, сознание, чувственное, рациональное и т.д. Осознание наличия таких категориальных смысловых оснований своих наук, а также их дальнейшая разработка – удел крупных теоретиков, а не ученых-экспериментаторов. Последние могут вовсе не осознавать неявного философского фундамента, на котором покоятся их эмпирические построения. Именно с их стороны чаще всего и слышатся пренебрежительные отзывы о философии. Серьезный же теоретик – всегда немного метафизик и гносеолог, ибо лишь теория познания способна выполнить функции систематической рефлексии над философскими основаниями частных наук и, соответственно, выступить в роли их методологического и мировоззренческого фундамента.

Во-вторых, благодаря своему всеобщему категориальному гносеологическому языку, о природе которого мы еще поговорим чуть ниже, философия обеспечивает рациональный диалог между различными науками, изучающими познавательный процесс, тем самым, выполняя важнейшую интегративную функциюв условиях специализации и дифференциации современного научного знания.

В-третьих, все конкретные науки рассматривают познавательный процесс под определенными, строго фиксированными углами зрения. Они «рассекают» единый объект в разных проблемных плоскостях. Философская же гносеология стремится дать целостное понимание познавательного процесса, выполняя систематизирующую и обобщающую функции применительно к результатам, полученным в конкретных науках.

Исходя из этого, можно дать следующее уточняющее определение теории познания: гносеология есть всеобщее знание о знанииили рефлексия «второго уровня», где рефлексивному осмыслению подвергается не только сам познавательный процесс, но и знание, полученное при его рефлексивном анализе в частных когнитивных дисциплинах (рефлексия «первого уровня»).

При этом не следует думать, будто только философия нужна конкретным наукам о знании. На самом деле, она нуждается в них ничуть не меньше, чем они в философии. С одной стороны, факты науки служат материалом для глобальных теоретико-познавательных обобщений, а, с другой стороны, именно научные факты и теоретические модели конкретных наук служат проверочной инстанцией для философских универсальных построений. Образно говоря, без гносеологии частные науки метафизически слепы и беспомощны, а гносеология без частных наук практически бессильна. Союз философии и науки – это своеобразный «союз неба и земли», где теория познания без «научной земли» рискует выродиться в произвольную игру праздного метафизического ума, а частные науки о знании без «философского неба» могут легко скатиться на позиции бескрылого фактонакопительства или продуцирования общих схем, давно известных и чаще всего давно отвергнутых профессиональной философской мыслью.

Обратим здесь внимание читателя на одну очень важную закономерность. В гносеологических исканиях ХХ века наиболее серьезных и общезначимых результатов достигали те мыслители, которые были одновременно крупными знатоками каких-то конкретных наук. Так, Э.Гуссерль был блестящим математиком, учеником Вейерштрасса. Э. Кассирер - великолепным знатоком истории науки. Будучи личным другом А. Эйнштейна, он написал философские исследования по квантовой механике и теории относительности; а также вошел в историю гуманитарных наук как создатель оригинальных концепций мифа и языка. П.А. Флоренский был не только гениальным богословом и философом, но искусствоведом, лингвистом и математиком. Он сумел создать теорию диэлектриков, без которых не было бы знаменитого ленинского плана ГОЭЛРО, а также внес серьезный вклад в создание теории вечной мерзлоты и получение из морских водорослей агар-агара ценнейшего сырья для парфюмерной промышленности. А.Ф. Лосев был компетентнейшим филологом, математиком и теоретиком музыки. То же самое будет справедливо и относительно других крупных гносеологов ушедшего столетия: Б. Рассела и Ж. Пиаже, А. Пуанкаре и К. Лоренца.

Однако философское учение о знании никогда не смогло бы выполнить своих многообразных конструктивных функций относительно науки и культуры в целом, если бы у него не было своих – вечных и имманентных – проблем, определяющих его метафизическое своеобразие.







Последнее изменение этой страницы: 2016-06-26; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.229.122.166 (0.014 с.)