ТОП 10:

Акмеизм как литературное течение. Манифесты акмеизма



В 1910-е годы символизм как художественное течение переживает кризис. Явственно дали о себе знать направления, которые встали во враждебную позицию и к символизму, и друг к другу: акмеизм, эгофутуризм.

В среде поэтов, стремившихся вернуть поэзию к реальной жизни из туманов символизма, возникает кружок «Цех поэтов» (1911), во главе которого становятся Гумилев и Городецкий. Членами «Цеха» были в основном начинающие поэты: Ахматова, Зенкевич, Мандельштам. Собрания «Цеха» посещали Клюев и Хлебников. «Цех» начал издавать сборники стихов и небольшой ежемесячный журнал «Гиперборей».

В 1912 г. на одном из собраний «Цеха» был решен вопрос об акмеизме как о новой поэтической школе. Названием этого течения подчеркивалась устремленность к новым вершинам искусства. Основным органом акмеистов стал журнал «Аполлон» (Маковский), в котором публиковались литературные манифесты, теоретические статьи и стихи участников «Цеха».

Акмеизм объединил поэтов, различных по идейно-художественным установкам и литературным судьбам. В этом отношении акмеизм был еще более неоднородным, чем символизм. Общее, что объединяло акмеистов,– поиски выхода из кризиса символизма. Но создать целостную мировоззренческую и эстетическую систему акмеисты не смогли, да и не ставили перед собой такой задачи. Отталкиваясь от символизма, они подчеркивали глубокие внутренние связи акмеизма с символизмом. «На смену символизма,– писал Гумилев в статье «Наследие символизма и акмеизм»,– идет новое направление, акмеизм ли (akme– высшая степень чего-либо, цвет) или адамизм (мужественно твердый и ясный взгляд на жизнь), требующее большего равновесия сил и более точного знания отношений между субъектом и объектом, чем то было в символизме. Однако чтобы это течение утвердило себя во всей полноте и явилось достойным преемником предшествующего, надо, чтобы оно приняло его наследство и ответило на все поставленные им вопросы. Слава предков обязывает, а символизм был достойным отцом». Говоря об отношениях мира и человеческого сознания, Гумилев требовал всегда помнить о непознаваемом. Но только не оскорблять своей мысли о нем более или менее вероятными догадками – вот принцип акмеизма. Отрицательно относясь к устремленности символизма познать тайный смысл бытия, Гумилев декларировал нецеломудренность познания непознаваемого, детски мудрое, до боли сладкое ощущение собственного незнания, самоценность окружающей поэта действительности. Акмеисты в области теории оставались на почве философского идеализма. Программа акмеистического принятия мира выражена в статье Городецкого «Некоторые течения в современной русской поэзии»: «После всяких «неприятий» мир бесповоротно принят акмеизмом, во всей совокупности красот и безобразий».

В стихотворении «Адам» Городецкий писал:


В прозрачном ветре больше блага

Для сотворенных к жизни стран.

Просторен мир и многозвучен,

И многоцветней радуг он,

И вот Адаму он поручен,

Изобретателю имен.

Назвать, узнать, сорвать покровы

И праздных тайн и ветхой мглы.

Вот первый подвиг. Подвиг новый –

Живой земле пропеть хвалы.


Стремясь освободить поэзию от мистического тумана, акмеисты принимали весь мир - видимый, звучащий, слышимый. Но этот безоговорочно принимаемый мир оказывался лишенным позитивного содержания. Акмеистическое жизнеутверждение было искусственной конструкцией: значимо в нем лишь отталкивание от универсальных трагических коллизий символизма, своего рода капитуляция перед сложностью проблем, выдвинутых эпохой всеобщего социально-исторического кризиса.

Акмеистическое течение выразило присущее определенной части русской интеллигенции стремление укрыться от бурь «стенающего времени» в эстетизированную старину, «вещный» мир стилизованной современности, замкнутыйкруг интимных переживаний. В произведениях акмеистов крайне характерно разрабатывается тема прошлого, точнее – отношений прошлого, настоящего и будущего России. Их интересуют не переломные эпохи истории и духовных катаклизмов, в которых символисты искали предвестий современности, а эпохи бесконфликтные, которые стилизовались под идиллию гармонического человеческого общества. Ретроспективизм и стилизаторские тенденции свойственны в те годы и художникам «Мира Искусства» (К. Сомов, А. Бенуа). Порывая с традиционной проблематикой русской исторической живописи, они противопоставляли современности и ее социальным трагедиям условный мир прошлого, сотканный из мотивов ушедшей дворянско-усадебной и придворной культуры. Это была программная установка на беспроблемность исторического мышления. Интерес для художников представляла «эстетика» истории, а не закономерности ее развития. Любовная тема связана уже не с прозрениями в другие миры, как у символистов; она развивается в любовную игру, жеманную и легкую. Поэтому в акмеистической поэзии так часто встречаются жанры пасторали, идиллии, маскарадной интермедии, мадригала.

Декоративно-пасторальная атмосфера, гедонистические настроения в поэзии акмеистов и в живописи «мирискусников» 1910-х годов сочетались с ощущением грядущей катастрофы, заката истории, с депрессивными настроениями.



В предисловии к первому сборнику стихов Ахматовой «Вечер» (1912) Кузмин писал, что в творчестве молодой поэтессы выразилась повышенная чувствительность, к которой стремились члены обществ, обреченных на гибель. За мажорными мотивами «конквистадорских» стихов Гумилева – чувство безнадежности и безысходности. Недаром с таким постоянством обращался поэт к теме смерти, в которой видел единственную правду, в то время как жизнь бормочет ложь (сб. «Колчан»). За программным акмеистическим жизнеутверждением стояло внутреннее депрессивное настроение. Акмеисты уходили от истории и современности, утверждая только эстетическую функцию искусства.

Некоторые акмеисты звали вернуться из символистских «миров иных» не только в современность или историческое прошлое, но и к самим потокам жизни человека и природы. Зенкевич писал, что первый человек на земле – Адам и был первым акмеистом, который дал вещам их имена. Так возник вариант названия течения – адамизм. Обращаясь к самым «истокам бытия», описывая экзотических зверей, первобытную природу, переживания первобытного человека, Зенкевич размышляет о тайнах рождения жизни в стихии земных недр, эстетизирует первородство низших организмов, зародившихся в первобытной природе. Так причудливо уживались в акмеизме и эстетское любование изысканностью культур прошлого, и эстетизация первозданного, первобытного, стихийного. Городецкий писал: «Нам казалось, что мы противостоим символизму. Но действительность мы видели на поверхности жизни, в любовании мертвыми вещами и на деле оказались лишь привеском к символизму».

Новизна эстетических установок акмеизма была ограниченной и в критике явно преувеличена. Отталкиваясь от символизма, поэтику нового течения Гумилев определял крайне туманно. Поэтому под флагом акмеизма выступили многие поэты, не объединяемые ни мировоззренчески, ни стилевым единством, которые вскоре отошли от программ акмеизма в поисках индивидуального творчества.

Но были и общие поэтические тенденции, которые объединяли художников этого течения. Складывалась некая общая ориентация на другие, чем у символистов, традиции русского и мирового искусства. Внимание к художественному строению слов подчеркивает теперь живописную, графическую четкость образов; поэзия намеков и настроений заменяется искусством точно вымеренных и взвешенных слов. Для акмеизма призывы от туманной символики к прекрасной ясности поэзии и слова не были новы. Первым высказал эти мысли несколькими годами ранее Михаил Алексеевич Кузмин – поэт, творчество которого было исполнено эстетского жизнерадостного приятия жизни, всего земного, прославления чувственной любви. К социально-нравственным проблемам современности Кузмин был индифферентен.

Наиболее авторитетными учителями для акмеистов стали поэты, сыгравшие заметную роль в истории символизма, – Кузмин, Анненский, Блок. Литературным манифестам акмеистов предшествовала статья Кузмина "О прекрасной ясности", появившаяся в 1910 году в журнале "Аполлон". Статья декларировала стилевые принципы прекрасной ясности: логичность художественного замысла, стройность композиции, четкость организации всех элементов художественной формы.

В январе 1913 года появились манифесты акмеистов: статьи Гумилева "Наследие символизма и акмеизм" и Городецкого "Некоторые течения в современной русской поэзии" (журнал "Аполлон").

Статья Гумилева "Наследие символизма и акмеизм" открывается следующими словами: "Для внимательного читателя ясно, что символизм закончил свой круг развития и теперь падает". Гумилев назвал символизм достойным отцом, но подчеркивал, что новое поколение выработало иной, мужественно твердый и ясный взгляд на жизнь. Акмеизм - попытка заново открыть ценность человеческой жизни, реального мира. Окружающая человека действительность для акмеиста самоценна и не нуждается в метафизических оправданиях. Простой предметный мир должен быть реабилитирован, он значителен сам по себе, а не только тем, что являет высшие сущности.

Главным в поэзии акмеизма становится художественное освоение многообразного и яркого реального земного мира. Еще категоричнее высказался Городецкий в статье "Некоторые течения в современной русской поэзии": "Борьба между акмеизмом и символизмом есть прежде всего борьба за этот мир, звучащий, красочный, имеющий формы, вес и время. Символизм, заполнив мир соответствиями, обратил его в фантом, важный лишь постольку, поскольку он сквозит и просвечивает иными мирами, и умалил его высокую самоценность. У акмеистов роза опять стала хороша сама по себе, своими лепестками, запахом и цветом, а не своими мыслимыми подобиями с мистической любовью или чем-нибудь еще". Время акмеистов было гораздо более кратким: «мир», который был ими так безоговорочно принят в декларациях 1911—1913 годов, был вскоре взорван войной.

«Бунт» акмеистов оформился в рамках журнала «Аполлон», издававшегося с конца 1909 г. Самим названием журнал утверждал приоритет гармонического, стройного, жизнеутверждающего искусства. В нем печатались и корифеи символизма (Брюсов, Иванов, Блок, Белый), и будущие акмеисты (Ахматова, Городецкий, Гумилев). В первом же номере «Аполлона» появился стихотворный цикл Гумилева «Капитаны». Романтическая хвала бунтарям и неприязнь к "странам отцов" имели здесь несомненный групповой подтекст: певцы "земного", "простого", "здешнего" восставали против символистской утонченной духовности и мистических порывов.

Противостояние в недрах «Аполлона» его «молодой редакции» «седым мудрецам» (которых олицетворял Иванов) выплеснулось в открытые споры и дискуссии — в «Обществе ревнителей художественного слова» («Академии стиха»), в литературно- артистическом кабаре «Бродячая собака», на страницах журналов. В конце 1911 г. по инициативе Гумилева и Городецкого возник «Цех поэтов» — объединение, предполагавшее тщательное и серьезное изучение «жизни стиха» с особенным вниманием к проблемам «ремесла». Читались и обсуждались стихи, требовалась убедительная аргументация. В «Цех» принимали большинством голосов тайной баллотировкой. Не обязательно все присутствовавшие на собраниях были членами «Цеха» и будущими акмеистами. Участники «Цеха» создали и свой небольшой журнал — «Гиперборей» (редактор Лозинский). Вышло десять номеров (октябрь 1912 — декабрь 1913 г.). Здесь печатались стихи «цеховых» поэтов, а также короткие рецензии на поэтические сборники (автором большинства рецензий был Гумилев). При журнале возникло и одноименное издательство, выпускавшее сборники стихов; в нем появились «Четки» Ахматовой (1913), «Камень» Мандельштама, сборники стихов Гумилева — «Колчан» (1916), «Костер» (1918), «Фарфоровый павильон» (1918). В конце 1912 г. сформировалось то сообщество, которое мы знаем собственно под именем поэтов акмеизма .

. В январском номере «Аполлона» за 1913 г. доклады Гумилева «Наследие символизма и акмеизм» и Городецкого «Некоторые течения в современной русской поэзии» были опубликованы и стали манифестами новой школы. Был и третий манифест — статья Мандельштама «Утро акмеизма», не принятая тогда, по не вполне ясным причинам, Гумилевым и Городецким (опубликована по инициативе Нарбута в воронежском журнале «Сирена» в 1919 г.). В ней критика символизма была более тонкой, но не более убедительной. Зато сформулированное здесь кредо новой школы можно считать зачатком той «альтернативной» концепции акмеизма, которая впоследствии была развита его исследователями. Ахматова,— «Начинался не календарный, Настоящий двадцатый век». Символистам же она решительно отводит место в прошлом веке: «XX век начался осенью 1914 года, вместе с войной. Календарные даты значения не имеют. Несомненно, символизм явление XIX века. Наш бунт против символизма правомерен, потому что мы чувствовали себя людьми XX века и не хотели оставаться в предыдущем». При всем преклонении перед Блоком, у поздней Ахматовой в «Поэме без героя» он предстанет окончательно остановленным в том времени.

Парадоксальность ситуации заключалась в том, что к 1914 г., с которого Ахматова начинает XX век, «завершен» был не только символизм, но и акмеизм,— тот, каким он предстал в своих ранних декларациях. С началом войны прекращаются и заседания «Цеха».

Позднее делались попытки возрождения Цеха. «Второй цех» просуществовал лишь до весны 1917 г. В 1920 г. Гумилев «задумал и в третий раз возродил "Цех поэтов",— как вольное общество людей, не объединенных ничем, кроме ремесла и дружбы». Гумилев в первые послереволюционные годы активно участвовал в просветительской деятельности. В третьем «Цехе» уже не было Ахматовой и Мандельштама, были те же Адамович, Оцуп, Лозинский. В основном же вокруг «Цеха» группировалась поэтическая молодежь, живущая поэзией, восторженно и самозабвенно постигающая ее законы.

В исследованиях о «преодолевших символизм» обычно подчеркивается конкретность, вещность, предметность как неотъемлемые свойства поэтики акмеистов, их внимание к «земному» — в противовес мистически-абстрактному символизму.

 







Последнее изменение этой страницы: 2016-08-06; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.227.235.220 (0.025 с.)