ТОП 10:

Александра Коллонтай (1872–1952)



Первая в мире женщина-посол. С 1923 года полномочный и торговый представитель в Норвегии, с 1926 — в Мексике, с 1927 — полномочный представитель в Норвегии, в 1930–1945 — посланник, а затем посол СССР в Швеции. Её имя овеяно легендами. Одна из самых загадочных женщин советской России. До глубокой старости сводила с ума мужчин.

* * *

Есть такие женщины, которым Бог не дал таланта быть хранительницей семейного очага. Хотя, казалось бы, всем остальным природа их наградила: и красотой, и грацией, и обаянием, и умением любить, и умом… Но желанием создать семейный уют Шурочка Коллонтай была обделена так же, как бывает иногда человек начисто лишён слуха или голоса.

Александра Михайловна Домонтович (Коллонтай) родилась 31 марта 1872 года в богатом трёхэтажном особняке в семье полковника генерального штаба. Женился он лишь в сорок лет, на женщине с тремя детьми, которая ушла от мужа. Так что Шура была её четвёртым ребёнком, но для отца — первым и любимым. В девочке перемешалась русская, украинская, финская, немецкая и французская кровь.

Воспитание она получила домашнее, но экзамены на аттестат зрелости в петербургской мужской гимназии сдала лучше многих гимназистов.

Ей было шестнадцать, она обожала танцевать, и её любимым партнёром по танцам был Ванечка Драгомиров. Они были признаны на балах самой блистательной парой. Ей казалось, что она влюблена, но когда Ваня попытался её убедить, что они должны быть вместе навеки, Шурочка подняла его на смех. Ваня пустил себе пулю в сердце.

Некоторое время спустя блистательный адъютант императора Александра III сорокалетний генерал Тутолмин просил руки Шуры Домонтович, но получил решительный отказ. Отправляясь по делам в Тифлис, отец взял Шуру с собой. Здесь она проводила время с троюродным братом — черноволосым красавчиком и весельчаком, молодым офицером Владимиром Коллонтаем. Говорили они о политике и о социальной несправедливости, читали Герцена. Владимир покорил сердце и ум юной красавицы. Шура вернулась в столицу, но Коллонтай приехал следом и поступил в Военно-инженерную академию. Родители мечтали о другой партии для дочери и не разрешили видеться влюблённым, что, естественно, только разогрело страсть. Чтобы охладить дочь, отец отправил её развеяться в Париж и Берлин под присмотром её сводной сестры. Но переписка между влюблёнными не прекращалась, а в Европе Шура узнала про профсоюзы, Клару Цеткин, «Коммунистический манифест», — про всё то, что в России было запретным. И именно сладость запретного плода заставила её заявить: выхожу замуж за Коллонтая!

Они были счастливой и красивой парой. Муж был мягок и добр, старался во всём ей угождать, он был горазд на выдумки и забавы. Упрекнуть его было не в чем, но она хотела чего-то другого. Чего? Она сама не знала. Шура начала работать в публичной библиотеке, где собирались столичные вольнодумцы. Её сыну, Мише, не исполнилось ещё и полугода, а его мать, нахватавшись первых сведений о том, что не всё в этом мире гармонично и справедливо, уже была одержима жаждой участвовать в избавлении человечества от вселенского зла. Но пока она ставила перед собой цели попроще. Например, выдать замуж ближайшую подругу Зою Шадурскую за друга мужа офицера Александра Саткевича. Ради этого она даже придумала жить «коммуной», пригласив и Зою, и Саткевича в свой дом. Надо сказать, что в средствах молодая семья не была стеснена — отец выделил замужней дочери значительное содержание. Вечерами собирались вчетвером, читали вслух социальную публицистику, отобранную Шурой. Зоя слушала страстно, Саткевич — внимательно, муж — зевая. Заходили новые друзья хозяйки дома — учителя, журналисты, артисты — и до хрипоты спорили о политике.

Саткевич не пленился Зоей, но зато хозяйка дома полностью и безраздельно завладела его чувствами. Образовался мучительный любовный треугольник. С этого времени Шуру Коллонтай начали безраздельно волновать проблемы свободы любви, семейного счастья, долга, возможности любви к двоим мужчинам. Она теоретизировала, но ни на что не могла решиться. Ей нравились оба. Зоя ушла из «коммуны» и снимала квартиру, где Шура тайно встречалась с Саткевичем. Наконец, она покинула супружескую квартиру, сняла комнаты для себя, сына и няни, но вовсе не для того, чтобы расторгнуть брак с Коллонтаем и вступить в новый. Она не хотела семейного уюта, дом ей нужен был, чтобы делать дело — читать и писать. Саткевич был в её квартире желанным, но редким гостем.

13 августа 1898 года Шура Коллонтай отправилась за границу, оставив сына на попечение родителей. Ей было двадцать шесть.

Коллонтай выбрала Швейцарию, чтобы получить образование. Но она заболела нервным расстройством, уехала в Италию, где писала статьи для газет и журналов, которые никто не печатал. Нервное расстройство усилилось, врачи посоветовали вернуться домой. Тогда она в последний раз попыталась жить нормальной женской жизнью в семье. Муж заболел, она ухаживала за больным. Но роль заботливой жены ей наскучила, а возобновившиеся свидания с Саткевичем ставили перед ней неразрешимые проблемы. Коллонтай уехала в Швейцарию.

Она записалась в семинар профессора Геркнера, много читала, её статьи появились в солидных журналах. Она писала о Финляндии — о проектируемых реформах, об экономике, о рабочем движении, и стала авторитетным экспертом по этой стране. Шура быстро приобретала новые связи: подружилась с Розой Люксембург, с Плехановым и его женой. Изредка она приезжала в Петербург, встречалась с другом, но не с мужем. Мать умерла, сын жил с дедом. Саткевич мечтал жениться на Шурочке, потому что гражданский брак для полковника был неприемлем. Но она была категорически против. Она уже приспособилась к другой жизни. Она познакомилась с Каутским и Лафаргами, стала знатоком русского рабочего движения и специалистом по Финляндии.

Когда умер отец, возникло множество бытовых проблем. Ей в наследство перешло имение, которое приносило большие доходы, позволявшие безбедно жить в Европе. Ей нужны были деньги, но заниматься их добыванием, обременять себя финансовыми отчётами не хотелось. Она поручила все дела по имению Саткевичу. К тому времени к их отношениям привыкло даже строгое начальство полковника, и Шура и Александр уже ни от кого не таились. Дом отца продали, Коллонтай сняла хорошую квартиру, верная подруга Зоя жила с ней в качестве домработницы. Она готовила, стирала, гладила и шила, а кроме того, писала для газет очерки, фельетоны, рецензии. Шура Коллонтай предпочитала только творчество: она была уже автором трёх книг по социальным проблемам, много писала о женском движении, о пролетарской нравственности, которая придёт на смену буржуазной.

В 1905 году А. Коллонтай обнаружила в себе ещё один талант — талант оратора. Включившись в агитационную работу нелегалов, она с пафосом выступала на рабочих собраниях. На одном из них она познакомилась с соредактором первой легальной газеты социал-демократов в России Петром Масловым, которого отчаянно критиковал Ленин. Пухленький, рано начавший лысеть русский экономист произвёл на Шуру неизгладимое впечатление. Она говорила только о нём, и Пётр Маслов — степенный, расчётливый — бросился в омут любви, хотя и состоял в законном браке.

Маслов получил возможность прочитать цикл лекций в Германии. Коллонтай приехала на учредительный съезд социал-демократов в Мангейм, где круг её знакомых в высшей элите европейской социал-демократии значительно расширился. Но, главное, в Берлине, где она остановилась на несколько дней, её ждал Маслов. А в Петербурге Пётр смертельно боялся огласки, тайные свидания радости не приносили. Но популярного экономиста снова пригласили в Германию, а Коллонтай — на конгресс Интернационала. Личное сочеталось с общественным.

Тем временем бурная революционная деятельность Коллонтай не осталась без внимания властей. Её арестовали, но выпустили под залог. Пока она укрывалась у писательницы Щепкиной-Куперник, друзья приготовили ей заграничный паспорт, и она сбежала. Её разлука с Петербургом на этот раз растянулась на восемь лет. Вскоре за ней последовал Пётр Маслов, правда, ему пришлось взять с собой семью. Тайная любовь продолжилась в Берлине. Но Шура, как и большинство русских эмигрантов, не могла усидеть на одном месте. Для Коллонтай домом была она сама, крыша над головой и стол для работы. Но, главное, она великолепно знала несколько европейских языков и легко адаптировалась в любой стране.

Роман с Петром Масловым начал тяготить Шуру Коллонтай, поскольку превратился в тривиальный адюльтер, а о браке с ним она и слышать не хотела. Она уехала в Париж, сняла комнату в скромном семейном пансионе. Но Пётр бросился за Шурой, прихватив, как всегда, своё семейство. Он приходил к ней каждый день, но ровно в половине десятого торопился домой. Её это угнетало.

На траурном митинге у могилы Лафаргов Коллонтай заметила на себе пристальный взгляд молодого мужчины — прямой, открытый, властный взгляд. После похорон он подошёл, похвалил её речь, поцеловал ручку. «Он мне мил, этот весёлый, открытый, прямой и волевой парень», — писала она немного позже. Тогда они долго бродили по городу, зашли в бистро. Она спросила, как его зовут. Александр Шляпников, революционер-пролетарий. Ночью он привёз её в пригород, в скромный дом для малоимущих, где снимал убогую комнату. Ему было двадцать шесть, ей — тридцать девять. Утром последовали объяснение и разрыв с Петром Масловым. Решили с Санькой уехать в Берлин, но она ещё задержалась в Париже: прибыл муж, Владимир Коллонтай. Не читая, Шура подписала заготовленные его адвокатом документы о разводе, где всю вину брала на себя. Теперь её бывший муж мог спокойно жениться на любимой женщине, с которой давно жил и которая любила их с Шурой сына Мишу.

Коллонтай писала Зое, что безмерно счастлива с новым другом. Только с ним она по-настоящему почувствовала себя женщиной. Теперь, живя с пролетарием, она считала, что стала лучше понимать жизнь и проблемы рабочих. Шляпников выполнял ответственные поручения Ленина, поэтому не часто бывал дома. Когда же им удавалось подольше жить вместе, Шура замечала, что друг начинает её раздражать. Мужчина, который при всей непритязательности всё-таки требовал минимального ухода и внимания, был обузой. Он мешал ей работать, писать статьи и тезисы лекций. Имение давало всё меньше денег.

Мировая война застала Коллонтай с её сыном, Мишей, в Германии. Они вместе отдыхали в это лето в курортном городке Кольгруб. Их арестовали, но через два дня её выпустили, так как она была врагом того режима, с которым Германия вступила в войну. С трудом удалось вызволить Мишу, и они выехали из страны. Шура отправила сына в Россию, а сама уехала в Швецию, где был в то время Шляпников. Но из Швеции её выслали за революционную агитацию без права возвращения когда-либо. Выгнали навсегда. Она остановилась в Норвегии. Наезжавший иногда Шляпников тяготил её, кроме того, Саткевич сообщил о своей женитьбе. Её это расстроило. Сказывались и долгая разлука с Россией, и бездеятельность. У неё началась депрессия, она писала о своём одиночестве и ненужности. И в этот момент её пригласили с лекциями в США, к тому же сам Ленин поручил ей перевести его книгу и попытаться издать в Штатах. Коллонтай выполнила его задание, да и лекции имели бешеный успех. Она объехала 123 города, и в каждом прочитала по лекции, а то и по две. «Коллонтай покорила Америку!» — писала газета.

Она устроила Мишу, через своих знакомых, на военные заводы США, что освободило его от призыва в действующую армию. Мать решила поехать вместе с сыном. Шляпников хотел присоединиться — она не позволила ему. Это был разрыв.

Коллонтай находилась в Норвегии, когда в России царь отрёкся от престола. Ленин сам написал Шуре, чтобы она спешно возвращалась на Родину, а потом дал ей через своих людей деликатное поручение. На вокзале в Петербурге её встретил Шляпников, сразу взял один из чемоданов. Предполагалось, что в нём были деньги, которые Ленину выделило германское правительство на революцию в России. Вскоре приехал и сам Ленин в пресловутом запломбированном вагоне в окружении ближайших соратников. Коллонтай уже была избрана в исполком Петроградского Совета, поэтому, узнав о болезни бывшего мужа, она едва нашла время его навестить, но прийти на его похороны она не смогла: была целиком поглощена революционной работой.

Газеты следили за каждым её шагом, называя её Валькирией Революции. Про её вдохновенные речи на митингах складывались легенды. Толпа всюду встречала её восторженными криками. Её ошеломительный ораторский успех побудил Ленина доверить ей самое трудное: воздействовать на матросов, которые совершенно не поддавались большевистской агитации. Коллонтай отправилась на военные корабли. Её встретил председатель Центробалта матрос Павел Дыбенко, богатырь и бородач с ясными молодыми глазами. Он на руках перенёс Шуру с трапа на катер. С этого дня он сопровождал её во всех поездках, но роман развивался довольно медленно. Вряд ли её смущала разница в возрасте — он был на семнадцать лет моложе. Все говорили, что в двадцать пять она выглядела на десять лет старше, а когда ей стало за сорок, она казалась двадцатипятилетней. Дыбенко был выходцем из неграмотной крестьянской семьи, он отличался лихостью, буйным темпераментом и импульсивностью. Она решила, что встретила человека, предназначенного ей судьбой.

Молва о пылкой любви Валькирии Революции со знаменитым вождём балтийских матросов дошла едва ли не до каждого российского гражданина. «Это человек, в котором преобладает не интеллект, а душа, сердце, воля, энергия, — писала Коллонтай про Дыбенко. — В нём, в его страстно нежной ласке нет ни одного ранящего, оскорбляющего женщину штриха». Однако она писала о нём и другое: «Дыбенко несомненный самородок, но нельзя этих буйных людей сразу делать наркомами, давать им такую власть… У них кружится голова». Она поехала к нему на фронт. Дыбенко переводили из одной части в другую — Шура следовала за ним. Но быть «при ком-то» она не хотела, это ранило её самолюбие. Дыбенко получил приказ разгромить Колчака, Коллонтай вернулась к своей работе в женотделе ЦК и женской секции Коминтерна заместителем Арманд.

В то время Коллонтай уже очень многое поняла в революции. В дневнике она писала, что рабочие жестоко разочарованы, но в статьях призывала работниц к новым усилиям на пути строительства новой жизни. И несмотря на все намерения порвать с Павлом, она продолжала с ним встречаться. Но её мучила ревность. Ей скоро пятьдесят, и она чувствовала молодую соперницу рядом с ним. Однажды она ждала его до поздней ночи, а когда он пришёл, упрекнула его. Павел пытался застрелиться, ранил себя. Оказывается, та девушка поставила ультиматум: «Или я, или она». Коллонтай выходила друга и простилась с ним навсегда.

Коллонтай давно не нравилось то, что творилось в большевистской партии. Она чувствовала, что внутрипартийная борьба добром не кончится, и решила спрятаться. Её люто ненавидел Зиновьев. По его просьбе Сталин отправил Шуру в Норвегию, по сути, в почётную ссылку.

В Норвегии её другом, помощником и советником стал Марсель Боди, французский коммунист, секретарь советской миссии. Очевидно, он и был последней любовью Александры Коллонтай. В нём был европейский лоск и почтительность, и он был на двадцать один год младше Шуры.

Через некоторое время она стала главой советской дипломатической миссии в Норвегии, а потом первой в мире женщиной-послом в Швеции. В Швецию ей писали и Дыбенко, и Шляпников. Иногда она ездила на тайные, тщательно законспирированные встречи с Боди. В России свирепствовал террор. Письма друзей были полны уныния.

В один из приездов в Москву её вызвал Ежов — спрашивал о Боди. Она оборвала с французом всякую связь. Потом Коллонтай узнала об аресте Шляпникова и даже не пыталась помочь, понимала — бесполезно. Его расстреляли в 1937 году. Потом арестовали Саткевича. Семидесятилетнего профессора казнили по постановлению, подписанному Ежовым. Дыбенко арестовали как «участника военно-фашистского заговора» и расстреляли в июле 1938 года. «Жить — жутко», — писала Коллонтай. Готовилось дело об «изменниках-дипломатах», в списке была и её фамилия. Но громкого процесса не последовало, дипломатов «убирали» тихо. Коллонтай почему-то уцелела.

В марте 1945 года Молотов сообщил телеграммой в Швецию, что за послом прилетит специальный самолёт. Во Внуково Шуру встретил внук Владимир. Пётр Маслов умер своей смертью в 1946 году. Коллонтай умерла, не дожив несколько недель до восьмидесятилетия. Её похоронили рядом с Чичериным и Литвиновым.

Ингрид Бергман (1917–1982)

Актриса шведского происхождения. Приехала в США в 1939 году. Снималась в фильмах «Интермеццо» (1939), «Касабланка» (1942), «По ком звонит колокол» (1943) и «Газовый свет» (1944, премия «Оскар»). Оставив мужа и родив ребёнка от режиссёра Роберто Росселлини, она нарушила негласную мораль Голливуда и много лет подвергалась остракизму. За время «ссылки» снялась в Европе в нескольких фильмах, один из самых известных — «Стромболи» (1949). Возвратившись в США, снялась в фильмах «Анастасия» (1956, «Оскар») и «Убийство в Восточном экспрессе» (1974, «Оскар»).

* * *

Роберто Росселлини был типичнейшим итальянцем. Он любил Италию, спагетти и католические легенды. Он любил Франциска Ассизского и… Анну Маньяни, с которой в конце сороковых жил в счастливой любви. И ещё он крайне редко смотрел голливудские фильмы и едва ли мог представить себе, что его картины, столь итальянские по своему духу, снятые про итальянцев и для итальянцев, кто-то станет смотреть в Америке…

«Я видела ваши фильмы, и они произвели на меня глубокое впечатление. Если вам нужна шведская актриса, которая хорошо говорит по-английски, ещё не забыла свой немецкий, не слишком хорошо понимает по-французски, а по-итальянски не знает ни слова, кроме „люблю тебя“, то я готова приехать, чтобы сделать с вами фильм. Вот уже десять лет, как я чувствую себя запертой в системе, которая не даёт мне стать счастливой и за пределы которой я хочу вырваться. С вами». Удивление Роберто Росселлини было велико. Взглянув на заокеанский штемпель, он воскликнул: «Но я даже не знаю, кто такая эта Ингрид Бергман!» Но письменное признание в любви произвело впечатление. Росселлини ответил. Он написал незнакомой шведке из Голливуда, что собирается снимать фильм «Стромболи, земля божья». Можно подумать о совместной работе… Встречу назначил в парижском баре «Сен-Жорж». Накануне Анна Маньяни, обедавшая с Роберто в римском ресторане, узнав, что он собирается снимать другую актрису, в ярости вывалила ему на голову блюдо макарон. «Развод по-итальянски», — сострили будущие биографы актрисы… Но было уже поздно. Письмо Ингрид Бергман изменило и её судьбу, и судьбу Росселлини.

Ещё двухлетней крошкой Ингрид потеряла мать. А когда ей исполнилось одиннадцать лет, умер отец — художник и фотограф. Сироту вырастил сердобольный дядя. Вначале её судьба не отличалась от обычной судьбы второсортной шведской актрисы: актёрская школа в Стокгольме, первые робкие успехи в театре и кинематографе.

А мечтой скромной девушки из Стокгольма было — ни много ни мало — стать в Голливуде второй Гретой Гарбо. Однако сияющий Голливуд был ещё очень далеко, когда в холодном заснеженном Стокгольме она встретила свою первую любовь — молодого, серьёзного и симпатичного Петера Лундстрёма, студента-медика, непревзойдённого мастера красиво вальсировать, ставшего впоследствии её мужем. И это именно Петер — уже в Голливуде — способствовал тому, чтобы мечта девушки наконец сбылась. Когда крупный голливудский продюсер Дэвид Селзник предложил ей контракт на фильм, сомнительный с точки зрения морали тех времён, именно Петер сказал «да». Кто знает, согласилась бы сама Ингрид, что пересилило бы в душе — мечты или лютеранское воспитание, отличавшееся большой строгостью. Уже завоевав известность в Америке, уже побывав — но только на экране — в объятиях Хэмфри Богарта, Шарля Буайе, Грегори Пека, Кэри Гранта — первых любовников Голливуда, — она всё ещё заливалась краской и хмурила брови, едва какой-нибудь малознакомый мужчина, пригласивший её на танец, сжимал её талию слишком крепко. Но творческие дела шли полным ходом. Успех следовал за успехом. «Утром, просыпаясь, я счастлива, что мне нужно идти на работу. А вечером я покидаю студию с чувством тяжести в душе», — говорила Ингрид.

Именно тогда она случайно увидела фильм Росселлини «Рим — открытый город», а спустя некоторое время — «Пайзу». Оба фильма ошеломили Ингрид Бергман. «Этот тип сделал два шедевра, а такие шедевры шли в маленьких полупустых кинотеатриках. Тогда я решила написать ему. Вот уже десять лет я снимаюсь в одних и тех же романтических фильмах. А как хотелось бы мне сделать что-нибудь реалистическое, как „Пайза“».

Вскоре после встречи в Париже, куда Росселлини приехал уже одиноким, а Ингрид Бергман — вместе с Петером, пребывавшим по-прежнему в эмпиреях семейного счастья, Роберто приехал в Голливуд на переговоры с продюсером. Он жил у Ингрид и Петера. Позже она сказала: «Мне кажется, я влюбилась в Роберто, как только увидела „Рим — открытый город“». Спустя полгода после парижского знакомства Ингрид одна приехала в Рим — к Роберто. Он показал ей Италию. Она пришла в восторг. «Я нашла место, где хочу жить». Журнал «Лайф» опубликовал фотографию счастливой пары, и… «Так весь мир узнал, что я потерянная женщина».

Скандал разразился, когда Петер получил её письмо из Италии. Она писала, что влюблена в Роберто и счастлива. Петер искренне не понимал её: «Такая связь не для честной и доброй хозяйки…» Позже знаменитый Хэмфри Богарт, увидев её в Риме, сказал: «Ты сильно промахнулась, выйдя замуж за этого Росселлини. Могла бы стать звездой первой величины в Америке. А сейчас, в Риме, кто ты есть?» Ингрид Бергман ответила просто: «Я — счастливая женщина».

Вскоре после окончания съёмок «Стромболи» Ингрид родила от Росселлини сына и развелась со своим первым мужем. Их дочь Пиа осталась с отцом. Многих американцев поведение звезды, считавшейся «душечкой и очаровашкой», повергло в шок. С трибуны американского Сената актрису заклеймили как «приверженицу культа свободной любви», «апостола деградации», а сенатор из Колорадо Эдвин Джонсон призвал внести изменения в законодательство, дабы Департамент торговли впредь лицензировал кинобизнес и следил за его моральными устоями. Проклятия звучали в Сенате США, хотя Ингрид имела шведское гражданство.

И началась жизнь в чёрно-розовых тонах — так назвали её позднее биографы. В чёрных — потому что бурный темперамент «стопроцентного итальянца» доставлял ей немало хлопот. И в розовых — ведь у неё была счастливая разделённая любовь, совместная работа. И дети — сын Роберто и дочери-близнецы Изота-Ингрид и Изабелла. «Оставить Роберто? Как вы могли подумать такое?!» — искренне отвечала она на скрытые полунамёки, а то и открытые предложения. Да, этот брак далеко не безоблачен. Росселлини был темпераментным, влюбчивым, безумно ревнивым — и он ревновал не только к другим мужчинам, но и к другим режиссёрам. Он пресекал любые попытки Ингрид вырваться. И когда это всё-таки происходило, она с большим успехом снималась у Жана Ренуара и Анатоля Литвака. Оба фильма «зрительские», рассчитанные на успех и его снискавшие. Росселлини откровенно выказывал пренебрежение к её удачам. Это обижало её, как, впрочем, и многое другое теперь.

«Жизнь с Роберто никогда не была скучной». Ингрид Бергман сказала эти слова уже перед самым разводом: Росселлини влюбился в жену своего продюсера молоденькую Сонали, а у Ингрид появились поклонники, и в их числе элегантный спокойный Ларс Шмидт — швед, занимающийся театральной антрепризой на Бродвее. Развод звёздной пары наделал много шума и сопровождался унизительной борьбой за детей. И она обрела покой и счастье, возвратясь в Америку, где её не забыли, а, напротив, встретили с плакатами: «Счастливого возвращения!» И Росселлини, и Бергман предстояло ещё многое сделать в кинематографе. Роберто остался убеждённым реалистом. Ингрид вернулась к амплуа романтических героинь и вновь завоевала себе славу в Голливуде. Она вышла замуж за Ларса Шмидта. Их брак продлился двадцать лет…

В середине семидесятых она заболела раком груди. Лечение лишь ненадолго продлило ей жизнь. Ингрид умерла в 1982 году… В одном из последних фильмов с участием Бергман «Осенняя соната» её героиня говорит: «Я никогда не копалась в своей душе. Просто жила». Ингрид Бергман просто жила…

Жаклин Кеннеди (1929–1994)

Первая леди США, жена президента Джона Ф. Кеннеди, затем — мультимиллионера Аристотеля Онассиса. Эта красивая и уверенная в своих силах женщина постоянно находилась в центре внимания мировой общественности.

* * *

Внешне Жаклин Бувье производила впечатление классической «принцессы-девственницы». Если говорить об образовании, то она по всем статьям превосходила Кеннеди. А также славилась красотой и шармом. Её шокировало, когда из уст мужа вылетали такие словечки, как «хрен», «трахнуть», «чёртов идиот» или «сукин сын». Одно из их первых любовных свиданий произошло в Арлингтоне, штат Виргиния, на заднем сиденье открытого автомобиля Кеннеди. Их потревожил было полисмен, но, узнав «сенатора-плейбоя», срочно ретировался.

Ради Кеннеди Джекки расторгла помолвку с Джоном Гастедом, но было бы наивно ждать в награду букет цветов или коробку конфет. Предложение руки и сердца пришло по телеграфу. Свадьба блистательных Джека и Джекки в 1953-м стала событием года.

Супружество не обещало быть лёгким. Джекки была аристократкой, а Кеннеди — порождением ирландских болот, политическим авантюристом и забиякой.

Труднее всего было смириться с его распутством. Джекки и не рассчитывала на супружескую верность, но она не была готова к постоянному, всепоглощающему разврату. На пару с конгрессменом и своим другом Джорджем Смазерсом Кеннеди снял квартиру в вашингтонском отеле «Кэрролл Армс», где они могли наслаждаться молодыми женщинами.

Джекки шпионила за мужем, а в качестве компенсации за своё унижение совершала набеги на модные магазины и появлялась на публике с друзьями-мужчинами, чтобы возбудить его ревность.

Однажды на торжестве в Белом доме она напилась шампанского и танцевала со всеми мужчинами подряд. Ревность ревностью, но Кеннеди и не подумал что-то менять. Понемногу Джекки начала привыкать к такой жизни.

«Наверное, на свете не существует верных мужей, — делилась она с подругой. — В мужчинах столько всего намешано — и хорошего, и плохого».

Не исключено, что у Джекки завелись собственные грешки. Поговаривали об интрижке с телохранителем. Эвелин Линкольн упоминает о «блестящем итальянском графе». Джекки оказывала не совсем обычное внимание владельцу компании «Фиат». Возможно, это была месть за откровенный флирт Кеннеди с его женой.

Любовь к Джекки американцев была столь велика, что она не беспокоилась за свою репутацию. «Разве что я сбегу с Эдди Фишером».

Так или иначе, они оставались мужем и женой до его трагической гибели в 1963 году, когда его застрелил наёмный убийца Освальд.

По предположению Эвелин Линкольн, роман Джекки с Аристотелем Онассисом начался в октябре 1963 года, всего за месяц до злодейского убийства её мужа в Далласе, штат Техас.

Онассис всё чаще и чаще навещал в Нью-Йорке Джекки. Они регулярно встречались в её квартире и порой даже ужинали в ресторанах. На них мало кто тогда обращал внимание. Предполагалось, что Онассис, который постоянно охотился за знаменитостями, оказывал знаки почтения самой известной даме в Америке.

Джекки чувствовала себя в безопасности с этим человеком, который во многом походил на её свёкра. Ей приятно было находиться в его обществе, она подзаряжалась от этого человека, обладавшего огромной жизненной энергией. Ей нравилось, что он внимателен к ней, её поражала его необычная щедрость. Она начала доверять ему свои сокровенные мысли, рассказывала ему о своём браке, о жизни в Белом доме, о том, каково ей было быть первой леди. Жаклин говорила ему, что ей очень трудно, так как в финансовом отношении она полностью зависела от семьи Кеннеди. Они вспоминали те дни, когда впервые встретились на юге Франции, где тогда находились родители Джека Кеннеди, ещё не президента, а сенатора.

Убеждённая в том, что только Онассис может дать ей счастье и покой, которые были необходимы ей и детям, Жаклин приняла решение выйти за него замуж как можно скорее. Она стала приглашать его в Хианнис-Порт, чтобы он мог больше времени проводить с Каролиной и Джоном, надеясь, что они подружатся с ним.

Сообщения о втором браке Жаклин Кеннеди появились на страницах газет всего мира. Заголовки дышали негодованием. «Она больше не святая», — кричала «Верденс ганг». «Джекки, как вы могли?» — вопрошала «Стокгольм экспрессен». «Джон Кеннеди умер вторично», — утверждала стамбульская «Дейли морнингер». Затем последовали комментарии людей, близко знавших супружескую пару.

Роза Кеннеди: «Моя семья меня уже ничем не может удивить».

Мария Каллас: «Джекки поступила правильно, обеспечив своих детей дедушкой. Аристотель богат, как Крез».

Коко Шанель: «Все знали, что эта вульгарная женщина не будет всю жизнь верна мёртвому мужу».

Лишь кардинал Кушинг от всего сердца пожелал ей всего хорошего: «Она имеет право выходить замуж за кого угодно. Можно ли проклинать её за это?»

Газеты продолжали писать о свадьбе двоих знаменитостей. Мало кто из женщин за всю мировую историю так приковывал к себе глаза всего мира, как это делала Джекки. В течение пяти лет люди восхищались ею и испытывали чувство вины по поводу убийства её мужа. В тот миг, когда она вышла замуж за человека другой веры и иной культуры, люди, которые боготворили её, отвернулись от неё. Став женой международного пирата, который закончил лишь шесть классов средней школы, она разрушила миф о самой себе. Чары развеялись. Но даже упав с пьедестала, Джекки продолжала вызывать к себе повышенный интерес.

Её фото появились на обложках журналов «Тайм» и «Ньюсуик» вместе со статьями, в которых её называли новой первой леди острова Скорпио, где ей служили 72 человека, новой хозяйкой виллы в Клифаде с десятью слугами, владелицей роскошной квартиры в Париже с пятью слугами, гасиенды в Монтевидео с тридцатью восемью слугами и квартиры на Пятой авеню в Нью-Йорке с пятью слугами.

Шутки всё более и более приобретали характер чёрного юмора.

Вот анекдот, который любил рассказывать конгрессмен Моррис Удал во время президентской кампании: «Репортёр, берущий интервью у Никиты Хрущёва, упоминает тот факт, что Ли Харви Освальд побывал в своё время в России. Репортёр спрашивает затем русского лидера, изменился ли бы ход мировой истории, если бы Освальд остался в СССР и застрелил бы Хрущёва. Тот задумался на минуту и, наконец, ответил: „Ну, я полагаю, что прежде всего Аристотель Онассис не женился бы на госпоже Хрущёвой“».

Онассиса пресса характеризовала как тщеславного человека, одержимого идеей покупки самой знаменитой женщины мира, которую он внёс в свою коллекцию знаменитостей. «Он одержим знаменитыми женщинами, — говорила Мария Каллас. — Он преследовал меня, так как я была знаменита». Позднее оперная дива стонала: «Сначала я потеряла свой вес, потом голос и, наконец, Онассиса».

Жаклин естественным образом стремилась к человеку, предлагавшему ей беззаботную жизнь, в которой ей уже не придётся зависеть от семьи Кеннеди. Да, она получила вёдра бриллиантов и шубы из соболя стоимостью в 60 000 долларов, равно как бесценные картины, антиквариат и дорогие изделия, но настоящее счастье так и не пришло.

Впервые в жизни она могла не думать о деньгах. Счета отсылались прямо в офис Онассиса, где их оплачивал сам магнат, который был рад угодить жене.

Он организовывал её отдых — путешествия и круизы по всему миру в каютах, где всегда имелось шампанское, фрукты и цветы. Он приглашал толпы знаменитостей, чтобы только развлечь её. Жаклин ездила в «роллс-ройсах», её охраняли телохранители, в её распоряжении имелись частные самолёты. Став миссис Аристотель Онассис, она могла иметь всё, что можно купить за деньги.

Однако она не могла защитить себя от судьбы. На неё вскоре обрушились несчастья. Ей пришлось пережить такие трагедии, что Джекки практически превратилась в бесчувственное существо. Она страдала вместе с мужем из-за внезапной смерти его свояченицы и таинственной смерти его первой жены. Вместе они похоронили его любимого сына, Александра. Они пережили скандал, связанный со смертью молодой женщины, которая утонула, купаясь вместе с Тедди Кеннеди. Они оплакивали смерть Джозефа Кеннеди, смерть кардинала Кушинга и Стаса Радзвилла. Позднее их потрясло известие о том, что у Тедди Кеннеди обнаружили рак и ему ампутировали ногу. Они пережили попытку к самоубийству Кристины Онассис и её брак, который длился девять месяцев. В конечном счёте они потеряли всё, к чему стремились.

После путешествия в Акапулько состояние здоровья Онассиса резко ухудшилось. В это время он занимался постройкой пятидесятидвухэтажного небоскрёба в Нью-Йорке с двумястами пятьюдесятью квартирами и девятнадцатью этажами, выделенными под офисы. «Олимпик Тауэрс» — так назывался этот небоскрёб — выходил окнами на собор Св. Патрика.

Он больше не притворялся, что их брачные отношения с Джекки складываются нормально. Теперь он редко появлялся с ней в общественных местах и всегда в сопровождении других лиц. Джекки жила своей жизнью в квартире на Пятой авеню, он проживал в парижском отеле «Пьер». В конце концов, под давлением дочери, Онассис начал готовиться к разводу.

15 марта 1975 года, в субботу, Онассис умер. Кристина в момент смерти находилась у его постели, а жена — за 3000 миль от него.

Он позаботился о Джекки, выделив ей ежегодный пансион в 155 000 долларов до конца дней. Такую же сумму получали оба её ребёнка. Полагая, что она захочет оспорить это решение, он проинструктировал своих адвокатов, чтобы те препятствовали ей всеми легальными способами.

«Аристотель Онассис спас меня в тот миг, когда моя жизнь была полна призраков, — сказала она. — Он много для меня значил. Вместе с ним я обрела любовь и счастье. Мы пережили много чудесных мгновений, которые я никогда не забуду и за которые я буду вечно благодарна ему».

Жаклин больше не была одинока. Её личной жизнью стал Морис Темплеман, финансист, маклер по сбыту алмазов и бриллиантов. Они познакомились ещё в 1950-е годы, когда Морис был внештатным консультантом одного из политических деятелей. Темплеман выходец из патриархально-ортодоксальной семьи (родился в 1929 году в бельгийском городе Анвер; в 1940-м покинул Европу вместе с родителями, ускользнув от нацистов). Любопытно, что внешне он чуть-чуть напоминал грека-миллиардера Онассиса, низкорослый и упитанный, выглядел гораздо старше своих лет. Он обладал двумя изысканными достояниями: коллекцией египетских древностей и 12-метровым судёнышком «Релемар» («Вольный странник моря»), на котором он с Джекки совершал морские прогулки.

Самое диковинное в их отношениях заключалось не в том, что Морис четыре года жил в квартире Жаклин, а в том, что он всё ещё юридически состоял в прежнем браке. У него было трое взрослых детей и законная супруга Лили, которая просила Мориса уйти от неё, узнав о его интимной связи с Джекки Кеннеди.

Морис Темплеман был для Джекки не только обаятельным компаньоном, спутником жизни. Он также был её финансовым советником. Инвестиции, рекомендованные им, дали экс-мадам Онассис возможность обладать состоянием, оцениваемым приблизительно в 120 миллионов долларов.

По словам двоюродной сестры Мориса Розы Шрейбер, «Джекки в первый раз вышла замуж ради обретения высокого социального статуса; во второй раз вступила в брак для гарантированной обеспеченности. А третья интимная связь основана на большой дружеской привязанности и взаимоуважении. По глубинной основе и сути своей эти отношения — самые чистые и здравые из всех перечисленных».







Последнее изменение этой страницы: 2016-08-14; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.228.21.186 (0.022 с.)