ТОП 10:

Мария-Анна де Шатору (1717–1744)



Фаворитка французского короля Людовика XV. Пользовалась большим влиянием на короля. По её совету Франция вступила в союз с Пруссией во время войны за австрийское наследство. В 1744 году Людовик XV, желая отличиться перед ней военными подвигами, принял командование французскими войсками во Фландрии и Эльзасе и одержал громкие победы.

* * *

Рано потеряв мужа, маркиза де ла Турнелль переселилась в Версаль к своей старшей сестре, госпоже де Мальи, бывшей в то время фавориткой короля. На Людовика XV, которому уже наскучила её старшая сестра, Мария-Анна произвела сильное впечатление.

Однажды после полуночи, переодевшись врачом, он отправился к ней в сопровождении герцога де Ришельё. Перед тем как взойти на королевское ложе, молодая женщина выдвинула свои условия. Она потребовала немедленно и публично отослать свою сестру и возвести себя в статус официальной любовницы, какой была покойная де Монтеспан; предоставить прекрасные апартаменты, достойные её положения, ибо не желала, как её сёстры, ужинать и тайком заниматься любовью в маленьких комнатах. Она хотела иметь свой двор и чтобы король открыто приходил к ней ужинать. В случае недостатка в деньгах она желала получать их в королевской казне с правом собственной подписи. А если она забеременеет, то не будет скрывать этого, и дети её будут считаться законными.

Людовик XV был сильно влюблён — он согласился на эти условия, и 17 января 1744 года палаты парламента узаконили королевский дар: герцогство де Шатору передавалось во владение де ла Турнелль. Судя по документам, мадам де ла Турнелль получила этот подарок за услуги, оказанные королеве. Но обмануться по этому поводу было сложно.

В марте 1744 года, подстрекаемый королём Фредериком II, король Франции вынужден был, в свою очередь, объявить войну Марии-Терезе Австрийской, Англии и Голландии… Положение было не блестящим: враг стоял на берегах Рейна и во Фламандии. В любой момент он мог захватить французскую территорию.

Де Шатору отвлеклась от придворных сплетен. Она помогала советами королю и заслужила сравнение с Агнессой Сорель.

Однажды утром она пришла к королю и ясно дала ему понять, что пришло время стать настоящим властителем, заняться военными делами и возглавить армию. Людовик XV колебался, и она написала ему замечательное письмо:

«Вы не были бы королём, если бы вас можно было любить ради вас самого. Король сам должен заботиться о своём авторитете. Если народ ваш ропщет, сделайте так, чтобы голос ваш был для него всё равно что голос отца. О сир! Что может быть важнее для короля, чем быть окружённым счастливыми людьми? Когда я предложила Вашему Величеству приступить к командованию армией, я была далека от мысли подвергнуть вашу жизнь опасности, — она принадлежит государству. Но отец отвечает за детей своих. Ваше присутствие, сир, вдохновит войска, вселит в них уверенность и заставит победить, — вы завоюете все сердца. Сир, простите мне мою откровенность — Вы не можете вменить мне в вину то, что я ратую за Вашу славу. Стоит ли опасаться, что правда может не понравиться вам? Когда она становится необходимой, её не боятся. Если бы я не заботилась о вашем величии, это значило бы, что я не люблю вас».

Это обращение тронуло Людовика XV. Уже через месяц он отправился во Фламандию, чтобы взять командование в свои руки… Но поскольку он не мог расстаться с де Шатору, то взял её с собой, что породило множество сплетен. Народ считал, что король выставляет армию на посмешище. И осмелился высказать ему своё неодобрение.

В одном из городов с Людовиком случился казус. Поужинав у де Ришельё, он решил провести вечер с герцогиней. Надеясь остаться незамеченным, монарх вышел через потайную дверь. Но поджидавшие его горожане принялись кричать во всё горло: «Да здравствует король! Да здравствует король!»

Смущённый Людовик XV быстро нырнул в садик, но зеваки продолжали следовать за ним. Монарху пришлось бежать по улицам под иронические окрики, а де Шатору — спать в этот вечер в одиночестве…

Чтобы избежать в будущем подобных ситуаций, Людовик XV распорядился выделить герцогине соседний с его резиденцией дом с тайным ходом от одного особняка к другому. Во всех городах Фламандии рабочие стали, посмеиваясь, прорубать стены… В Меце, к несчастью, не удалось найти два подходящих для этого дома. Фаворитка остановилась в аббатстве Сен-Арну, король — на той же улице, но чуть дальше. Де Шатору, которая не могла долгое время обходиться без любви, не могла сдержать слёз. Тогда епископ нашёл выход: из досок выстроили галерею, соединившую любовников.

«Эту галерею, — радостно объяснял он жителям Меца, — соорудили, чтобы облегчить королю поход к церкви!»

Но горожане сразу догадались, для чего предназначалась галерея. Некоторые добавляли даже, что если Людовик XV приехал в Мец, чтобы подать дурной пример провинциалкам, то лучше бы он оставался в Версале.

В начале августа 1744 года король был приглашён герцогом де Ришельё на изысканный ужин. На нём присутствовали все придворные дамы, сопровождавшие фаворитку. Было безумно весело. «И там, — писал мемуарист, — мсье де Ришельё чаще держался за зад своей соседки, чем за ложу». Счастливый король — ведь он мог на несколько часов забыть о тяготах войны — был почти весел и любезен со всеми дамами. Герцог де Ришельё разошёлся, и в его голове мелькнула шальная мысль — проводить Людовика XV, де Шатору и мадемуазель де Лорагэ, сестру фаворитки и бывшую любовницу короля, в отдельную комнату, где стояла огромная кровать. Ришельё предусмотрительно закрыл всех троих. Разумеется, никто никогда не узнает, что же там произошло. Но последствия были плачевны. На следующий день король слёг — врач определил у него лихорадку.

В Меце поднялась паника. Горожане молились, ставили свечи, распевали псалмы. Людовик XV, содрогаясь от мысли о скорой кончине, послал за духовником, отцом Перюссо. Этот хитрый иезуит, один из тех, кто ненавидел де Шатору, предварительно договорившись с епископом Суассонским Фитц-Джеймсом, решил воспользоваться случаем… Приблизившись к постели больного короля, он немедленно перешёл в наступление: «Если вы хотите получить последнее причастие, прогоните вашу сожительницу».

Два этих почтенных прелата сменяли друг друга до самого вечера и в конце концов сломили короля. В семь часов, чувствуя, что силы покидают его, он согласился, прошептав: «Пусть она уедет далеко, всё равно куда…»

Епископ тотчас же поспешил в комнату, где де Шатору и её сестра с тревогой ожидали известий. «Они услышали, как открылась двустворчатая дверь, — писал герцог де Ришельё, ставший свидетелем этой сцены, — и увидели, что к ним направляется Фитц-Джеймс; глаза его сверкали, когда он объявил: „Король приказывает вам, мадам, сейчас же покинуть этот город!“»

Он вышел, чтобы немедленно отдать приказ о разрушении деревянной галереи, соединявшей апартаменты короля и герцогини, дабы народ узнал о происшедшем разрыве: «Словно громом поражённые, — писал далее Ришельё, — сёстры, застывшие, только что не умершие, ничего ему не ответили».

Герцог де Ришельё знал страсть короля к мадам де Шатору. Он дал понять, что от имени короля воспротивится их отъезду, и всю ответственность за это взял на себя. Фитц-Джеймс настаивал на своём: короля будут соборовать лишь после отъезда сестёр.

В то время как Людовик XV получал последнее причастие, мадам де Шатору с сестрой спасались бегством под градом оскорблений и угроз. Вслед им бросали камни, запускали вёдра с водой и даже «ночные горшки, наполненные мочой». В Коммерси толпа готовилась разбить карету и разорвать сестёр в клочья. Если бы не вмешательство городского управляющего, это, несомненно, удалось бы. На всём пути крестьяне осыпали женщин грязными ругательствами, считая их виновницами болезни короля. Самые страшные оскорбления предназначались де Шатору…

Однако, перезрев свой позор, до Парижа она так и не доехала, объяснив это в письме герцогу де Ришельё, своему доверенному лицу: «Думаю, что король набожен, пока он беспомощен… Когда немного поправится, он сразу же обо мне вспомнит, он не устоит — непременно заговорит обо мне, и тогда уж как-нибудь мягко и осторожно расспросит у Бебеля или Бишельё, что со мною сталось. Они же на моей стороне — дело моё будет выиграно. Верю, что короля вылечат и всё уладится. Я не еду в Париж. Поразмыслив как следует, я решила остаться с сестрой в Сент-Менехулде».

В то время как де Шатору остановилась в Сент-Менехулде, в Мец приехала обеспокоенная королева. Застав короля в постели, она разразилась рыданиями и «целый час» провела рядом, обнимая его и жалея. Король считал себя обречённым. Он мужественно претерпел эти проявления чувств и даже в минуту слабости покаянно произнёс: «Мадам, я прошу у вас прощения за скандал, которому я виной, за всё горе и печали, что я вам причинил».

Угрызения совести положительно сказались на состоянии его здоровья — уже через неделю ему стало лучше. Эта новость вызвала взрыв ликования во всём королевстве. Повсюду зазвонили колокола… Народ так радовался за своего короля, за дорого Людовика XV, что с этих пор прозвал его Любимым.

Королева наивно полагала, что он вернётся к ней и будет делить с ней ложе, как в старое время. Она мечтала об этом… но быстро протрезвела. Как только к королю вернулись силы, он стал громко жаловаться: нечестный духовник коварно воспользовался его болезнью, его беспомощностью и вынудил недостойно поступить с «особой, чья вина заключалась лишь в чрезмерной любви к нему». Целый месяц он только и думал, что о своей герцогине. Наконец 14 ноября в десять часов вечера, не в силах больше сдерживаться, он тайно покинул Тюильри и отправился на улицу Бак к ней домой. «Он желал, — писал де Ришельё, — вновь вдохнуть её очарование; решил без посредников узнать условия её возвращения ко двору; жаждал получить прощение за всё происшедшее во время его болезни в Меце».

Войдя к де Шатору, король был неприятно удивлён: огромный флюс обезобразил лицо молодой женщины. Разумеется, он сделал вид, что ничего не заметил… Он просил вернуться её в Версаль.

Красавица, однако, оказалась злопамятной: «Я вернусь лишь при условии, если герцог де Буйон, герцог де Шатийон, Ларошфуко, Балерой, отец Перюссо и епископ Суассонский будут изгнаны».

Король, горевший желанием возобновить близость с герцогиней, согласился на все её требования. Для пущего примирения, счастливые, они немедленно возлегли на ложе страсти. «Мадам де Шатору, — рассказывал Ришельё, — решила доказать поистине без страха и упрёка любовнику своё расположение. Трудное путешествие, необычные волнения, сложные противоречия и долгое воздержание донельзя их распалили. Они были так возбуждены, так несдержанны, что король оставил свою возлюбленную с приступом сильной головной боли и с высокой температурой. Она серьёзно заболела». Бедняжка не смогла от этого оправиться — через две недели она умерла. Такова её судьба.

Цзян Цинн (1914–1991)

Любовница, а затем жена лидера китайских коммунистов Мао Цзэдуна. После смерти Мао попыталась стать его политической наследницей, но «заговор четырёх» потерпел провал.

* * *

В Китае женщин испокон веков считали низшими существами, и они не раз мстили за это, брали реванш. Госпожа Мао с честью заняла место в ряду императриц далёкого прошлого, регентш, неумолимых и жестоких. Это была женщина, совершенно лишённая моральных устоев, очень расчётливая и хитрая, ничего не делавшая просто так.

Если она становилась чьей-то любовницей, то ради того, чтобы стереть этого человека в порошок. Если активно включилась в коммунистическое движение, то лишь потому, что вовремя угадала, куда подул ветер перемен. Больше всего в ней поражали выносливость, невероятное умение приспосабливаться к любым, самым драматическим ситуациям и — жажда жить, что в её понимании означало господствовать. Она желала стать Единственной, стать наследницей Мао и его «империи»… Почему же великий Мао был до такой степени «под каблуком» у этой женщины, которую никак нельзя было назвать красивой…

Цзян Цин родилась в провинции Шаньдун в семье мелкого предпринимателя Ли Дэвэня в 1914 (по другим сведениям, 1912) году. В 1928 году поступила на театральные курсы. Через два года вышла замуж за торговца по фамилии Хуан. Этот союз немногим пережил медовый месяц. После развода Цзян Цин перебралась в Циндао, где работала в университетской библиотеке. Она вращалась среди киношников, театральной публики, успешно завязывая всё новые знакомства и отдаваясь прелестям богемной жизни.

Трудно сказать, какую именно карьеру стремилась сделать юная Цзян Цин — начинающая актриса… Но ещё до знакомства с Мао она говорила, что выйдет замуж за «первого человека в Китае». Когда Цзян Цин появилась в Яньане, ей было 26 лет. Она вынуждена была оставить свою работу в кино. Причиной тому стал громкий скандал вокруг связи Цзян Цин с актёром и критиком Тан На. Когда Цзян Цин бросила своего немолодого покровителя и двоих рождённых от него детей, Тан На пригрозил, что покончит жизнь самоубийством. Вокруг этой истории поднялся шум. Она попала на страницы газет и стала сенсацией. При этом все единодушно указывали на Цзян Цин как на виновницу личной трагедии Тан На. В её адрес сыпались обвинения.

Уже тогда Цзян Цин знала, чего она хочет. Её жизнь с 18 лет была связана с коммунистической партией, и дальнейшую свою судьбу она также связывала с политикой. Она планировала свою жизнь.

Как же Цзян Цин попала в личное окружение Мао? Как удалось ей пройти заслон из соратников, охраны, жены, наконец?

Ещё в Шанхае, по словам Цзян Цин, до неё доходили слухи о странствующем вожде красных Мао Цзэдуне и его грозном соратнике Чжу Дэ. Она могла только мечтать о встрече с ним. Мао сам заметил Цзян Цин, когда она приехала в Яньань. Он разыскал её и пригласил на свою лекцию в Институт марксизма-ленинизма. Удивлённая и преисполненная благоговейного трепета, Цзян Цин сначала отказалась, но позже, поборов смущение, приняла приглашение. Так началась их связь, которая долгое время тщательно скрывалась от окружающих.

Их свадьба тоже связана со скандальной историей. Известно, что в Политбюро ЦК КПК тогда раздавались голоса против развода Мао Цзэдуна с третьей женой — Хэ Цзычжэнь, которая в то время находилась на лечении в СССР, и особенно против женитьбы на женщине с сомнительной репутацией. Этот вопрос обсуждался даже на заседании Политбюро, однако Мао Цзэдун настоял на своём, заявив, что свою личную жизнь он будет устраивать так, как хочет, несмотря ни на что. Кан Шэн — земляк Цзян Цин — сыграл главную роль в урегулировании этого семейного дела. Он дал на Политбюро поручительство за Цзян Цин и с той поры стал её доверенным лицом.

Цзян Цин всегда в разговорах с журналистами стремилась снять с себя ответственность за развод Мао Цзэдуна с Хэ Цзычжэнь. «Когда я приехала в Яньань, Мао не жил со своей женой уже больше года. Они были разведены, и она лечилась в Советском Союзе». Цзян Цин описывала бывшую жену Мао, как упрямую и недалёкую женщину, не способную понять «политический мир Мао». Да, она признаёт, что Хэ вместе с Мао проделала «великий поход», но она, Цзян Цин, интуитивно и сразу постигла таинственный мир вождя.

Но и саму Цзян Цин постоянно мучила неуверенность в чувствах Мао к ней. Она помнила о печальной судьбе своих предшественниц, а их было три. Она знала, что Мао развёлся с первой женой, которая, правда, была навязана ему родителями. Затем он женился на дочери глубоко уважаемого им профессора. Она родила ему троих сыновей. Впоследствии эта жена была казнена гоминьдановцами. Третью жену он отправил в Советский Союз — якобы для лечения, а после возвращения заключил в психиатрическую больницу. Перед глазами у Цзян Цин были примеры бесчисленных разводов в высшем руководстве. У Лю Шаоци было шесть жён.

Но Цзян Цин была осторожна, и она была актриса. Она вышла замуж за Мао в 1939 году и стала лишь тихой и неприметной домохозяйкой. Это условие было поставлено Мао руководством коммунистической партии. Внешность молодой жены обманчива. Глядя на фотографию Цзян Цин в яньаньский период, видишь миловидную женщину, тонкую и гибкую как лотос, с нежной кожей лица и припухлыми губами. Цзян Цин начала играть ещё одну очень важную и убедительную роль. Она не просто жена — она его друг, соратник. В воспоминаниях о Мао Цзян Цин писала, что ни разу, даже по ошибке, не назвала его мужем или по имени. Она всегда называла его только Председателем. Она оберегала его, но не так, как оберегает жена любимого человека, а как оберегает секретарь своего высокопоставленного начальника. Ни на что не претендуя, она старалась лишь быть полезной ему во всей его деятельности. Незаметно в её маленьких ручках сосредоточилась немалая власть.

В 1960-х годах Цзян Цин вновь открыто вмешалась в большую политику и оказала немалое влияние на стиль и методы «культурной революции» в Китае.

Цзян Цин стала помощником Председателя по вопросам культуры и образования, другими словами — «патрульной культурной революции». Она теперь могла силой заставить всех забыть о её прошлом.

Цзян Цин раньше вообще ничего не рассказывала о периоде 1930-х годов. Эпизоды её биографии того времени дали повод нынешним китайским руководителям изображать её как женщину лёгкого поведения, которая приобщилась к коммунистическому движению по заданию гоминьдана.

Газета «Жэньминь жибао» уже после ареста Цзян Цин сообщала о том, что в период «культурной революции» она стремилась всеми средствами ликвидировать все следы своей прошлой деятельности. Так, в 1968 году Цзян Цин поручила своим агентам из секретной организации под видом «красных охранников» совершать обыски в домах, где могли находиться фотографии, документы, относящиеся к 1930-м годам, и уничтожать всё, что могло её скомпрометировать.

В 1964 году Цзян Цин встретила человека, которому было известно её прошлое. Она поспешно установила связь с агентом Линь Бяо и заявила: «Вам следует воспользоваться этими смутными временами и схватить моего врага. Если у вас есть какие-либо враги, скажите мне, я сама разделаюсь с ними».

«Врагов» у китайской культуры и Цзян Цин было много. Драматурги, артисты, учёные, литераторы, музыканты — те, кто ещё продолжал «служить горстке помещиков, кулаков, контрреволюционеров, правых и буржуазных элементов», противопоставляя себя пролетарской культуре.

Цзян Цин провозгласила «крестовый поход», который казался бы комичным, если бы не был чудовищным. В «культурном строительстве», вдохновляемом Цзян Цин, в основном действовали хунвэйбины. Цзян Цин не ведала сомнений, у неё самой не было никакого образования, если не считать трёх месяцев обучения в драматической школе в Цзинани в юности. При случае же она скромно признавалась в своём невежестве.

Цзян Цин выступала на митингах хунвэйбинов. В 1966 году она с восторгом объявила, что началась гражданская война, считая её единственным средством проведения пролетарских начал в духовную жизнь. Носители буржуазных начал должны были подвергнуться «революционной ликвидации». «С молотом в руке, — объявила она, — подняв сжатый кулак, я пошла в наступление на всё старое».

Особой гордостью Цзян Цин было создание образцовых спектаклей «янбань си». В 1972 году во время визита в Китай президента США Р. Никсона, Цзян Цин пригласила его на представление революционного балета «Женский красный батальон». Когда президент попросил назвать имена драматургов, композиторов и режиссёров, создающих подобные спектакли, Цзян Цин торжественно отвечала ему, что «они созданы массами».

«Культурная революция» вознесла Цзян Цин на вершину власти. Но жена Председателя стремилась к власти абсолютной, она мечтала стать «красной императрицей», преемницей 70-летнего Мао. Говорят, что, когда Мао умирал, кто-то услышал, как Цзян Цин сказала: «Мужчина должен отрекаться в пользу женщины. Женщина тоже может быть монархом. Императрица может существовать даже при коммунизме».

Теперь утверждают, что Мао предостерегал партию против попыток переворота со стороны Цзян Цин. В китайской печати писали, что Председатель Мао перед смертью со всей серьёзностью рассказал товарищу Хуа Гофэну историю о Лю Бане, который перед смертью осознал, что императрица Люй и другие из её клана вступили в заговор с целью предать страну и узурпировать власть.

Кончина Мао 9 сентября 1976 года (он умер неожиданно) привела к резкому обострению политической борьбы. Похороны Мао, которые были обставлены как национальная трагедия, не слишком долго занимали умы его наследников. Ещё не был решён вопрос о том, как поступить с останками — захоронить в земле, кремировать или забальзамировать, ещё не отзвучали речи, посвящённые погребальному ритуалу, как наследники попытались взять власть.

Цзян Цин и её приближённые были арестованы во дворце. Вскоре появились официальные сообщения о заговоре «банды четырёх» — Чжан Цуньцяо, Ван Хунвэня, Цзян Цин, Яо Вэньюаня, которые готовились наследовать Мао и установить «фашистскую диктатуру».

Падение Цзян Цин — «красной звезды» — было стремительным. Она враз потеряла всё: власть, политический вес и, главное, заманчивую перспективу повторить судьбу жён императоров Китая, которые наследовали их корону, их деятельность, их культ. Поражение было тем обиднее, что переворот подавили без всякой борьбы. За арестом вдовы «красного солнышка» не последовало никаких потрясений ни в партии, ни в государстве. Пожизненное заключение она отбывала сначала в тюрьме, а затем в хорошо охраняемом особняке. Её путь закончился петлёй: ранним утром 14 мая 1991 года Цзян Цин обнаружили повесившейся в одной из комнат её пекинской резиденции.

Так закончилась карьера великой жены великого Мао, о которой когда-то мечтала молодая актриса с поэтическим именем Цзян Цин, в переводе — «Голубая Река».







Последнее изменение этой страницы: 2016-08-14; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 18.204.227.250 (0.016 с.)