Е.П.Блаватская об историческом Иисусе




ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Е.П.Блаватская об историческом Иисусе



 

Мы не верим ни в какую магию, которая превзошла бы кругозор и способности человеческого ума, ни в «чудо», божественное или дьявольское, если оно подразумевает нарушение законов природы, вечно существующих. Тем не менее, мы принимаем… что человеческое сердце еще не выразило себя полностью и что мы никогда еще не постигали и даже не понимали степени его сил.

Е.П.Блаватская [263]

 

О нашей соотечественнице существует, больше невероятных слухов и домыслов, нежели понимания её подлинных заслуг перед человечеством. В третьем томе Критико-биографического словаря русских писателей и ученых, вышедшем в 1892 г., в очерке о Блаватской говорилось: «Регистрировать всё, что писалось о Блаватской, нет и приблизительной возможности. Чрезвычайно заинтересовавши своею Теософиею [264] Западную Европу, Сев[ерную] Америку и Индию, Блаватская вызвала огромнейшую панегирическую и полемическую литературу: многие десятки книг, сотни журнальных и тысячи газетных статей. Известность её так велика, что в солидном лондонском словаре “Men of the time”, где знаменитейшим людям нашего времени посвящено по одному столбцу, Блаватской отведено целых три. Нет также ни одного другого новейшего европейского или американского энциклопедического словаря, где бы ей не было отведено значительное место» [265]. Нередко Елену Петровну за неутомимую Энергию, силу мысли, грандиозность проделанного труда совершенно оправданно называли «Сфинксом девятнадцатого века» [266]. Во многом, этот эпитет отражает её авторитет в области тайнознания, где в известной исторической перспективе до сих пор ей нет равных. Американский литератор П.Цвайг писал, что «всего за несколько лет Теософское общество произвело самый настоящий переворот в оккультном мышлении Европы и Америки» [267].

Но если обратиться к области философии, то можно отметить, что и здесь картина мироздания, представленная Блаватской, её ответы на вопросы о соотношении сознания и материи, об эволюции органической жизни, об истории народов и религий, по глубине проработки и масштабности осуществленного синтеза поистине поражают. Сообщенные ею знания и форма их изложения сегодня, к сожалению, еще не включены в категорию научных. Вместе с тем, мы знаем, что «Тайная Доктрина» Блаватской постоянно лежала на рабочем столе Альберта Эйнштейна [268], автора теории относительности, работавшего последние тридцать лет своей жизни над созданием единой теории поля. Великий ученый, открывший закон связи пространства и времени, искал ответы на свои вопросы о строении мироздания в “ненаучных” трудах Блаватской. У Е.П.Блаватской было немало друзей в научном мире. В Теософском обществе состояли американский изобретатель Томас Эдисон, ведущий химик и физик XIX Уильям Крукс, знаменитый французский астроном Камиль Фламмарион, американский философ Уильям Джеймс. В литературе приводится длинный перечень идей Блаватской, которые спустя годы и десятилетия были приняты в науке как фундаментальные основы бытия [269].

Социолог Теодор Роззак в главе «Тайная Доктрина госпожи Блаватской» справедливо отметил естественную реакцию общества на творчество одной из «величайших незакрепощенных женщин своего времени» (речь идет о XIX веке): «Понятно, что каждое её действие или слово встречалось в штыки, особенно когда она имела смелость бросить вызов наиболее укоренившимся интеллектуальным ортодоксиям своего времени… Но даже теперь люди, не прочитавшие ни единой её строчки, твердо убеждены, что она была обманщица и чудачка» [270]. Названная характеристика Блаватской, помешавшая занять её имени должное место в науке, стала следствием действий иезуитов [271] и английских колониальных властей, организовавших во время отсутствия Блаватской в Индии (она находилась в Европе) провокацию, направленную на подрыв её влияния в этой стране [272]. В ответ на её разрушительную критику католицизма, в печать был выплеснут целый поток злостной клеветы миссионерского органа «Христианская Коллегия» в Мадрасе. Немалую роль сыграл и отчет Общества для психических исследований (ОПИ), представленный неким Ходжсоном. Последний оказался молодым карьеристом и вынес заказанный ему в Лондоне вердикт: «г-жа Блаватская заслуживает того, чтобы навсегда войти в историю в качестве одной из самых искусных, изобретательных и интересных мошенниц» [273]. Целый век этот клеветнический вердикт кочевал по книгам, энциклопедиям и средствам массовой информации – повсюду, где только заходила речь о её жизни и деятельности. Лишь через сто лет после опубликования отчета Ходжсона справедливость восторжествовала: само ОПИ выпустило пресс-коммюнике, предназначенное для газет и ведущих журналов Великобритании, Канады и Соединенных Штатов Америки. Оно открывается словами: «Согласно новейшим исследованиям, госпожа Блаватская, соосновательница Теософского общества, была осуждена несправедливо» [274]. Доктор Вернон Харрисон, эксперт ОПИ по подлогам и фальшивкам, заново проверив все обстоятельства этого дела, и цитируя в этом коммюнике возражения Блаватской, что несправедливые обвинения «будут в свое время разоблачены другими авторами», пишет: «Я прошу у неё прощения за то, что нам потребовалось сто лет для подтверждения правоты этих слов». Харрисон утверждает, что «отчет (Ходжсона, – А.В.) пестрит тенденциозными утверждениями, предположениями, преподносимыми как факт или возможный факт, неподтвержденными показаниями безымянных свидетелей, предвзятым отбором свидетельств и откровенной ложью» [275].

Столь пространное пояснение о Блаватской нам понадобилось ввиду недостаточной информированности многих читателей о столь неординарной и загадочной личности и в связи с тем, что на страницах нашей книги мы будем неоднократно обращаться к авторитету её работ.

Ниже приводятся аргументы Блаватской в защиту историчности Иисуса Христа, опирающиеся на талмудические источники. Иные аргументы читатель сможет найти у Блаватской в её главных трудах. Отметим, что по заявлению самой Блаватской, она около сорока лет обучалась у посвященных каббалистов [276] (а также в Индии и в Латинской Америке у адетов соответствующих учений). В этой связи передаваемые ею сведения можно рассматривать как ценную информацию, идущую из глубины веков от современников составителей Библии и вероятных свидетелей распятия Иисуса, а её дешифровка аллегорий и символов опирается на глубокое, теоретическое и практическое знание мировых традиций.

 

Отличию исторического Иисуса от Иисуса Евангелия Блаватская посвятила многие страницы своих главных трудов: «Разоблаченная Изида» и «Тайная Доктрина». Она доказывала, что в известных нам текстах канонических Евангелий представлен в основном не исторический, а мистический и мифологический Иисус, который через иносказание Евангелий в главных чертах являет тот сходный образ, который известен по аналогичной мистическо-мифологической биографии похожих героев у прочих народов.

Блаватская категорически отвергала церковную интерпретацию евангельского жизнеописания как исторический документ. Но это вовсе не означало ни отрицания ею Евангелий, ни историчности Иисуса Христа. Тексты Евангелий, в каком бы они виде до нас не дошли, несли, согласно Блаватской, ту же самую сакральную истину, которая обнаруживается в индийских, египетских, шумерских, вавилонских, кельтских, греческих и пр. легендах и мифах. Подобным заявлением Блаватская ничего принципиально нового не сообщала, – об этом много писали как до неё, так и после. Заслуга Блаватской заключалась в систематизации знаний, ставших достоянием современного ей религиоведения и предоставление некоторых ключей, благодаря которым смысл мировых мифов на уровне начальной стадии тайнознания (оккультизма, эзотеризма) оказался доступным исследователям.

Непосредственно об историческом Иисусе Блаватская написала совсем мало. В этом можно видеть две причины. Во-первых, исторические свидетельства в отношении существования Иисуса во времена Блаватской практически отсутствовали. Сегодня можно встретить в церковно-апологетической литературе до трехсот “доказательств” историчности Христа. Но все эти “факты” были легко опровергнуты еще в XIX веке, так что церковь вынуждена была занять в отношении догмата о рождении Спасителя, совершении им чудес и о его смерти на кресте чисто философскую позицию. Теологи заявили, что данный вопрос не является предметом науки, а является предметом веры. С этим вполне можно согласиться, поскольку, действительно, отсутствие так называемых «объективных» доказательств само по себе еще не может служить основанием для отрицания любой реальности. В доказательном естествознании, мягко говоря, далеко не всегда хорошо понимаются те законы и связи, которые выявлены им экспериментальным путем и которые затем просто слепо используются в практической деятельности без ясного осознавания их внутренней природы. К примеру, космонавтика уже сорок лет осваивает космос, при этом совершенно не зная природы так называемой «силы гравитации».

Для громадного числа верующих наличие сверхчеловеческого, сверхдуховного не является голым суеверием, а реально ощущается, то есть осознается как существующее событие. Но, вместе с тем, для социального оправдания основ веры общепринятые виды доказательства по-прежнему носят приоритетный характер, что, в частности, подтверждает энтузиазм и жар теологов, с которым они встречают любые сообщения о нахождении какого-либо исторического свидетельства в пользу существования Иисуса Христа. Таким образом, при отсутствии прямых исторических свидетельств любое выступление против общепризнанной версии о Христе (а до открытий Кумрана, во времена Блаватской и не было таких свидетельств) могло бы быть расценено как безнравственная попытка подорвать веру миллионов и сотен миллионов в Бога. Такое открытие без доказательств было бы воспринято не иначе, как духовный вандализм, бросающий тысячелетние духовные накопления человечества в жертву каких-то сомнительных гипотез. Но Блаватская как раз делала все от неё зависящее, чтобы христианскую веру, вопреки давлению материализма, сохранить. Второй том «Разоблаченной Изиды» начинается словами:

 

“Если бы было возможно, мы не давали бы этот труд в руки многих христиан, которым чтение его не принесет пользы и не для которых он был написан. Мы имеем в виду тех, кто искренне и чистосердечно верят в свои церкви, и тех, чья безгрешная жизнь отражает блестящий пример Пророка из Назарета, чьими устами дух истины громко говорил человечеству… Являясь анализом религиозных верований вообще, этот том в особенности направлен против богословского христианства, главного противника свободной мысли. Он не содержит ни одного слова против чистых учений Иисуса, но нещадно разоблачает их вырождение в пагубно вредные церковные системы, которые разрушают веру человека в свое бессмертие, в своего Бога и подрывают всякую нравственную свободу” [277].

 

Излишняя откровенность о подлинной истории Иисуса в преддверии грядущего мирового социального переустройства, о котором писала Блаватская (см. далее), могло только усугубить положение. Ведь для многих людей, особенно для городской среды, и прежде всего – люмпенов, этого социального дна, религия, как бы здесь её ни понимали, была единственным источником нравственности, а страх Божьего посмертного наказания – одним из немногих регуляторов сдержанного социального поведения. В преддверии будущих бурь было бы непростительной ошибкой лишить людей веры в их идеал, не построив на месте тысячелетних иллюзий достойную замену. Особая роль в грядущем мировом переустройстве отводилась России и её, как говорил Достоевский, народу-богоносцу. Именно поэтому, зная трепетное отношение на Руси к вере отцов и к образу Христа, Блаватская воздерживалась от высказываний о Православии и о Русской церкви, а её религиоведческие работы были написаны исключительно на английском языке, что до 1990 г. фактически стало препятствием преждевременного проникновения в Россию её разрушительных для неподготовленного веросознания произведений. Резкость и прямота её обвинений по адресу Западной церкви [278], так непохожая на искусительную тонкость иезуитских речей, рекрутирующих сторонников папы, скорее отталкивала нетвердые души. Это явно не способствовало её успеху на Родине, но зато позволяло по-детски наивным православным душам оставаться при их образе Бога, как здесь его привыкли видеть, нежели без обретения истинной веры оказаться опустошенными и озлобленными.

«Двадцатый век, – писала Блаватская за 12 лет до окончания XIX столетия, – припас для человечества очень странные события, и он может даже оказаться последним» [279]; « …Почти через девять лет (от 1888 г., т.е. в 1897 г.) закончится первый цикл первых пяти тысячелетий, начавшийся с великим циклом Кали Юги. И тогда последнее пророчество, заключающееся в этой книге («Тайной Доктрине») – первом томе рекорда пророчеств на Черный Век [280] – исполнится. Ждать нам не долго и многие из нас будут свидетелями зари Нового Цикла, при окончании которого немало счетов будет ликвидировано и итогов сведено между расами» [281]. В связи с разразившейся мировой революцией, но в еще большей степени – Второй мировой войной, в конце которой у Германии едва не появилось ядерное оружие, заявление Блаватской о возможной катастрофе вряд ли покажется преувеличением.

Для знакомого с восточной философией такие предсказания не кажутся удивительными. Между окончанием одного «века» (1897 г.) и началом другого «века» (1942 г. и далее) пролегает время смут и хаоса, или «переходный период». Но по какой границе должен произойти разлом, так называемая трещина между прошлым и будущим? Где, в каких народах родятся те, кому уготовано перенести всю расплату за накопленную тысячелетиями карму, весь ужас переходного периода? Предсказание Блаватской тем более интересно, что не менее известный писатель Виктор Гюго совершенно иначе представлял себе наступавший XX век, выражая распространенные тогда настроения: «В двадцатом веке войны умрут, эшафоты умрут, вражда умрет, королевская власть умрет, догмы умрут, но человек будет жить... И потому все приветствуют благородный двадцатый век, который примет наших детей и который наши дети получат в наследство!»

Предсказание о предстоящих испытаниях XX века, ожидающих в первую очередь Запад [282], Блаватская в художественной форме выразила в рассказе «Кармические видения» (1888). Данное пророчество Блаватской о будущем Германии и её роли в предстоящей мировой истории Льюис Мамфорд в 1964 г. сравнивал с аналогичным полностью сбывшимся предсказанием о грядущей войне Карла Юнга [283]. Европейские обозреватели того времени предрекали, что грядёт тысячелетие мира и процветания. На фоне такого всеобщего умиротворения Елена Петровна пишет рассказ, в котором предрекается начало мировой войны и появление оружия, способного мгновенно уничтожать миллионы людей. В этом рассказе олицетворением Германского (западноевропейского?) этноса, его Духа, показывается Хлодвиг, завоевавший в V веке Галлию и основавший Франкское государство. Ему, вновь родившемуся в наше время, по закону кармы уготовано ринуться в предстоящие мировые войны. Но куда может быть направлен удар Разрушения и Хаоса, использующий народы западноевропейских стран как наиболее пригодное орудие? Весь ход предыдущей тысячелетней истории Европы показывает: на Восток, то есть на Россию. Характер 1888 года, указанный Блаватской как один из мрачных, удивительным образом подтверждается: в момент выхода «Кармических видений», в июне 1888 года от рака горла умирает только что вошедший на трон после смерти отца Фридрих III. Любимого многими правителя, безвременно почившего, сменяет его сын, будущий кайзер Вильгельм II – одно из главных действующих лиц той ужасной бойни, какой стала первая Мировая война – прелюдия второй Мировой.

Окончание 5000-летнего цикла Блаватская связывала с появлением многих научных открытий: «Мы находимся у самого конца Цикла в 5000 лет настоящей арийской Кали Юги; и между этим временем [1888] и 1897-м годом будет сделан широкий прорез в покрове Природы, и материалистическая наука получит смертельный удар» [284].

В связи со сказанным Блаватской о грядущей научной революции интересно бросить ретроспективный взгляд на состояние механистической науки того времени. Вот что говорил Дейвид Дейтц в работе «Новый обзор науки»: «История цивилизации знает не так уж много примеров, когда взгляды последующего поколения учёных столь разительно отличались бы от взглядов их предшественников в науке, как это было с физиками в девятнадцатом и двадцатом веках. На исходе девятнадцатого века физиками владело чувство, что задачи, которые поставила перед ними их наука, близки к за­вершению. Один выдающийся учёный, произнося в 1893 году речь, заявил даже, что все самые значительные открытия в области физики уже сделаны. Обрисовав историю развития этой науки, он завершил свой обзор изложением добротных и, как он полагал, исчерпывающих теорий своего века. Физика поствикторианской эпохи, заключил он с грустью, будет сво­диться к прибавлению десятичных знаков в значениях основных физических констант. А всего два года спустя, 28 декабря 1895 года, Вильгельм Конрад Рентген представил секретарю Вюрцбургского науч­ного общества письменное сообщение об открытии Х-лучей (рентгеновских лучей)… Очередным крайне важным шагом в физике того времени стало открытие явления радиоактивности, сделанное в 1896 г. Антуаном Анри Беккерелем в Париже» [285].

Выдающийся американский физик Роберт Милликен вспоминал:

«Радиоактивность произвела революцию в человеческом мышлении» ибо говорила о нестабильности атомов и их взаимопревращении. «Именно это открытие более всего ошеломило и взбудоражило воображение, поскольку заставило отказаться от представлений о неизменности химических элементов и предположить, что грёзы алхимиков ещё могут осуществиться» [286] .

Следующий покров Природы был прорван в 1897 г., когда Дж.Дж.Томсон заявил об открытии электрона, подтвердив тем самым одно из утверждений «Тайной Доктрины» о том, что «атом должен состоять из частиц, или субатомов». До этого открытия проф. Бутлеров, например, защищая материализм, писал: «Допущение делимости атома равняется допущению бесконечной делимости Субстанции, что равносильно сведению Субстанции к нулю или к ничему. Из одного чувства самосохранения, материализм не может допустить бесконечной делимости; иначе ему придется распрощаться навсегда со своим основным принципом и, таким образом, подписать свой собственный смертный приговор» [287]. Тем не менее, за десять лет до открытия, Блаватская, приводя эти слова Бутлерова, утверждала: «Атом делим и должен состоять из частиц или субатомов. А эти суб-атомы?…Но бесконечная делимость Атомов сводит материю к простым центрам Силы, т. е., исключает возможность представления материи, как объективной субстанции. Этот заколдованный круг является роковым для материализма» [288]. Карл Комптон, бывший в своё время президентом Массачусетского технологического института, в 1936 г. сказал о значении открытия электрона: «…На мой взгляд, ни одно из открытий не имело такого потрясающего эффекта, как открытие электрона… За одно только поколение это открытие превратило косную науку физику, описательную науку химию и стерильную науку астрономию в динамично развивающиеся области знания…» [289].

Известный физик Р.Милликен, оценивая совершившиеся открытия, по сути подтвердил сказанное Блаватской о смертельном ударе, который будет нанесен новейшими открытиями материалистической науке (механицизму): «В результате, догматический материализм в физике умер». Ему вторил Раймонд С.Йейтс: «Старая школа полностью сдала свои позиции. Физики разом потеряли почву под ногами. На них обрушилась лавина тяжелых вопросов. Из фундамента материализма выпал последний камень…» [290]. Наконец, в 1905 г. Эйнштейн вывел знаменитую формулу Е=mc2. С этого времени в научный обиход вошла аксиома о том, что масса, или вещество, эквивалентна Энергии и что пространство и время – не независимые параметры континиума.

Другими словами заявление Блаватской о грядущей через десять лет научной революции, которая нанесет механицизму смертельный удар, оказалось абсолютной истиной.

В отношении церковной религии, которой предстояло столкнуться с грядущими социальной и научной революциями, Блаватская провидчески писала не менее точно, нежели о научных и социальных потрясениях: «Буквальная вера в Библию и вера в воплощенного Христа (в человека-Бога) не продлится еще и четверти века. Церкви должны будут расстаться со своими излюбленными догмами, или двадцатый век станет свидетелем падения и разрушения христианства, и вместе с ним даже самой веры в Христа, как в чистого Духа» [291].

Читатель согласится, что в России, да, впрочем, и во многих других странах, это пророчество исполнилось с абсолютной точностью. «...Теологическое христианство должно отмереть, и никогда более не воскреснет в своем прежнем виде, – писала Блаватская далее. – Это было бы само по себе наиболее счастливым решением всех проблем, если бы не опасность естественной реакции, которая безусловно последует: результатом и следствием столетий слепой веры будет грубый материализм, до тех пор, пока утрата старых идеалов не будет восполнена новыми идеалами, – неопровержимыми, потому что универсальными и воздвигнутыми на скале вечных истин, а не на зыбучих песках человеческих фантазий. Чистая нематериальность должна в конце концов заместить ужасный антропоморфизм такого рода идеалов в концепциях наших современных догматиков».[292] И это предвидение, как мы знаем, исполнилось и продолжает исполняться.

Однако, она предвидела и другую опасность грядущего XX века: грубый материализм и полное забвение духовных ценностей могли привести к подлинной планетарной катастрофе. И здесь она оказалась полностью права, потому что фашизм, появившийся на завершении Кали-Юги, продемонстрировал самое жуткое и зловещее лицо бездуховной цивилизации, обрисовал то чудовищное будущее, которое может ожидать планету. В 1889 году, за два года до своей смерти, Блаватская провидчески написала о двух альтернативах, ожидающих XX век, у истоков выбора которых стояли и священнослужители:

«Однако время мертвой буквы (Писания) и теократии (господства священников) уже прошло; и мир должен дви­гаться дальше под страхом стагнации и гибели. Ментальная эволюция движется pari passu (вровень) с эволюцией физической, поскольку их общей целью яв­ляетсяЕдиная Истина[293]. ЭтуЕдиную Истину можно назвать сердцем человечества, тогда как эволюция – это его кровь. Остановите на миг кровообращение, и сердце перестанет биться. То же самое можно сказать и об организме человечества! Именно слу­ги Христовы стремятся убить или хотя бы парализовать Истину, лягая ее копытом “мертвой (или мертвящей) буквы”! То, что Коулридж говорил о политическом деспотизме, вполне справедливо и в отношении деспотизма религиозного. И ритуалистическая церковь, чей здравый смысл парализован ныне в тисках предрассудков, – если только она не уберет свою тяжелую руку, гнетущую ныне мил­лионы верующих nolens volens (волей-неволей), – обречена уступить свое место религии и – умереть. Очень скоро ей придется сделать выбор. Ибо, когда люди узнают об истине, которую она так заботливо скрывает от них, для нее останутся только два возможных варианта развития событий: церковь исчезнет по воле людей или, если массы все же предпочтут остаться неве­жественными рабами мертвой буквы, она исчезнет вместе с людьми. Хватит ли служителям вечной Истины, превратившим оную в белку, обреченную скакать на одном месте в экклезиастическом коле­се, [хватит ли] человеколюбия, чтобы избрать первую из двух альтернативных необходимостей? Кто знает?» [294]

Сказанное выше, в преддверии грядущих социальных катаклизмов, объясняет крайнюю осторожность Блаватской и завуалированность её высказываний о Христе, так что выдержки из её сочинений, которые мы представим в нашей книге, даже для многих приверженцев Блаватской могут оказаться полной неожиданностью.

Другой причиной, которая, возможно, объясняет малое количество сведений в трудах Блаватской об историческом Иисусе, является особая сложность данного образа, бесконечное нагромождение вокруг него всевозможных домыслов, что, безусловно, требовало подробнейшего и аргументированного изложения. Как известно, смерть помешала Блаватской завершить работу над третьим томом «Тайной Доктрины», в котором планировалось изложить жизнеописания Учителей, Пророков и Спасителей человечества. В результате мы имеем разрозненные отдельные высказывания Блаватской об историческом Иисусе, которые частично стали доступны массовому читателю на русском языке не более десяти лет назад. Полное же собрание сочинений Блаватской на русском языке до сих пор отсутствует.

 

Аргументы Блаватской, которые обосновывают утверждение о том, что Иисус Христос как исторический персонаж существовал задолго до описанных в Евангелиях событий, можно найти в одной из её статей, опубликованной в Теософском журнале в 1883 г. Здесь в краткой журнальной форме, на примере свидетельств двух самых авторитетных и известных деятелей пред- и постхристианского времени, воспитанных в иудейской вере, фактически современников евангельского Христа (речь идет о Филоне Александрийском и Иосифе Флавии), дается ответ одному из читателей (назвавшемуся «Нуль»). Блаватская пишет:

«А если, паче чаяния, “Нуль” будет настаивать на защите своего евангелического Христа от тех, кто считает его мифом, основанным на историческом Иешу из Лидды, тогда мне придется попросить его объяснить нам следующее:

1) Как могло случиться, что Филон Александрий­ский, самый точный и самый образованный из ис­ториков-современников евангелического Иисуса; человек, родившийся на 10 лет раньше и умерший на 15 лет позже его; человек, который несколько раз в течение своей долгой жизни приезжал в Иерусалим из Александрии, где он жил, и который, вероятно, посещал Иерусалим по прошествии всего лишь нескольких лет после мнимого (т.е. описанного в Евангелиях, – А.В.) распятия; короче гово­ря, автор, который, описывая различные религиоз­ные секты, общества и объединения Палестины, прилагал все усилия, чтобы ничего не пропустить, даже из числа едва достойных упоминания – как, спрашиваю я, могло случиться, что Филон Александрийский никогда ничего не слышал об Иисусе, распятии или любом другом событии, причисленном к так называемым фактам христианской теологии?

2) Почему 16 знаменитых строчек Иосифа Фла­вия (37 – 100 гг. н.э.) о Христе [295], строчек, появившихся подобно латке на новой одежде и лишенных всякой связи с пред­шествующим и последующим содержанием текста, почему эти строки отвергаются большинством самих же христианских теологов? Они приписывают эту явную подделку Евсевию Памфилу (Кесарийскому) [296], епископу Кесарийскому, этому “властителю лицемерных отцов церкви” и “бесчестных писателей”, как его называ­ли Барон Бунсен, Нибур, д-р Ларднер и некоторые другие.

Но если все эти авторы ошибаются и упомя­нутые строки не являются вставкой, как они пола­гают, почему тогда сам Пейли, автор, страстно желавший признания своего “Взгляда на доказательст­ва христианства”, вынужден был, к своему сожале­нию, признать, что “свидетельство” (Иосифа) очень трудно считать удовлетворительным. Тем более, что Иосиф (Флавий) – после того как фальсификатор (сделавший вышеназванную вставку, – А.В.), в конеч­ном итоге, заставил его признать в Иисусе “мессию евреев” и выказать ему такое почтение, что он едва ли осмеливался называть его человеком, – умер в возрасте 80 лет упрямым ортодоксальным евреем, презрительно замалчивая, если не полностью игнорируя, появление и распятие мессии (т.е. Того, Кого столько веков горячо ожидал весь народ Израиля, – А.В.) и все, связан­ное с ним!

3) Как “Нуль” объяснит факт полного умолчания и явного игнорирования Иисуса (евангельского [297], – А.В.) и его распятия в “Мишне”? “Мишна” [298], составленная Хиллелом [299] в 40 г. до н.э., изданная и дополненная (примерно до начала 3-го столетия нашей эры) в Тиверии [300], где были совершены все деяния библейских апостолов и чудеса Христа; “Мишна”, которая содержит полный перечень всех еретиков и восстаний против автори­тета еврейского Синедриона с 40 г. до н.э. и при­мерно до 237 г. н.э.; короче говоря, летопись дея­ний Синагоги и истории фарисеев, тех самых, ко­торых обвиняют в смерти Иисуса, – как случилось, что ни один из известных раввинов, авторов “Мишны”, похоже, никогда не слышал об Иисусе (евангельском, – А.В.) или не замолвил ни единого слова в защиту своей секты, обвиненной в богоубийстве, и фактически хранил абсолютное молчание относительно этого великого события? Странные пропуски “всемирно признанных фактов”!…

Совершенно верно, – соглашается Блаватская с выпадом своего оппонента, – “Основное кредо теософов – нет ничего невозможного; но только до тех пределов, пока это не вступает в противоречие со здравым смыслом и не претендует на нечто сверхъестественное, в теологическом смысле этого слова. В против­ном случае, если мы поверим в способности Иешуа (Иисуса) влиять на движение солнца, в увеселительную прогулку Ионы-пророка в желудке кита или возвращение к жизни полуразложившегося тела Лазаря, то я не вижу причины, почему бы нам, в таком случае, не провозгласить свою непоколебимую веру в Ханумана, обезьяну-бога (и предводителя войска, помогавшего Раме в войне против демонов, – А.В.), и его стратегический талант; в Архата (Кришну, – А.В.), заставившего гору Меру вращаться на кон­чике своего пальца; или в реальное внутриутробное развитие и последующее рождение Гаутамы Будды в образе белого слона. Мы, по крайней мере теософы, которые не “подвергают сомнению наш девиз”, бе­рем на себя смелость провести разграничительную линию в том месте, где психофизические феномены превращаются в чудовищные несуразности – чуде­са [301], которые мы в избытке находим в Библии». [302]

 

Но отрицание соответствия евангельского Христа историческому Иисусу Христу никогда не превращалось Блаватской в снижение, и тем более, в низвержение евангельского образа как идеала (!), с которым миллионы верующих связывали самое светлое и самое лучшее. Она лишь категорически возражала против притязаний иерархов церкви на истину в тех вопросах, в которых они были некомпетентны, а тем более на сомнительное их посредничество перед вратами вечности. Отвечая другому читателю журнала, Блаватская спустя четыре года (в 1887 г.) после вышеприведенной статьи писала:

«Жил ли на самом деле Иисус из Нового Завета, существовал ли он как исторический персонаж или же был малопримеча­тельной фигурой, вокруг которой оказались собран­ными библейские аллегории, Иисус из Назарета, описанный Матфеем и Иоанном (Евангелия от Матфея и от Иоанна, – А.В.), остается идеалом, к которому должен стремиться каждый будущий мудрец и западный [303] кандидат-теософ. То, что он дей­ствительно был Сыном Божьим, так же несомненно, как и то, что он был не единственным, а также не первым и не последним “Сыном Божьим” в цепи “Божьих Сынов” или детей Божественной Мудро­сти на этой земле» [304].

Здесь можно заметить, что Блаватская говорит об Иисусе, но ничего не говорит о Христе, или о том, что было аллегорически описано как «голубь, спустившийся на Иисуса с небес».

В истории религий мира только христианство отличилось небывалыми битвами за понимание главного символа своей религии – образа Иисуса Христа. Ни одна религия не знает столько сожженых и замученных своими же единоверцами “еретиков”. Совершенно очевидно, что бесконечные споры в понимании природы Иисуса Христа не могли возникнуть на пустом месте и должны были иметь какие-то исторические причины. Если не списывать все беды людей на происки «падшего ангела», то справедливо будет предположить, что причины яростных споров заключались в том числе и в тех сведениях, или в преданиях, которые сохранились среди христиан о подлинной жизни Иисуса.

Широко распространен стереотип, будто догматы церкви, установленные на Соборах, чуть ли не продиктованы Святым Духом, а, значит, и их содержание, в частности об Иисусе Христе, – непререкаемо, ибо – абсолютно. В это можно было бы поверить, если бы только значение формул о природе Христа не менялось многократно. Так, проф. А.В.Карташев (1875-1960) [305], стремясь связать часто взаимоисключающие решения Соборов, прекрасно зная специфические подробности созыва и хода этих форумов, принятия ими решений (иногда с последующими подделками документов прошлых Соборов), вынужден был написать:

 

«…Аппарат вселенского собора по одному формальному своему совершенству еще не дает абсолютной гарантии безошибочности суждений (были и еретические вселенские соборы). Этот орган церкви, как и все другие органы, не суть какие-то автоматы непогрешимости. Все они проверяются последующей рецепцией (восприятием, включением ранее созданного, – А.В.) церкви и, в случае приятия ею, приобретают ту или иную степень авторитетности и непогрешимости… Церковь себя, однако, не обожествляет, не монофизитствует, но признает действие в себе полноты ограниченной природы человеческой. А потому… церковь не связывает сама себя неизменностью и неотменимостью своих постановлений. При достаточных основаниях решения одного собора отменяются другим ради блага церкви. Так, отцы собора Антиохийского 268 г. ради борьбы с Павлом Самосатским воспретили термин homooysios, а Никейский собор (325 г.) воздвиг его как знамя Православия… Церковь весьма убедительно показала, что элемент божественного откровения – богодухновенность – не исключает соединения его с человечески ограниченной и даже дефективной оболочкой формы, слова и буквы… Если таково церковное понимание богодухновенного авторитета слова Божия (Священного Писания, – А.В.), то тем скромнее и умереннее должно быть оцениваемо признание церковью также богодухновенного авторитета за своими вероучительными и соборными постановлениями и писаниями своих святых учителей и отцов» [306].

 





Последнее изменение этой страницы: 2016-04-26; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.236.156.34 (0.016 с.)