Глава IV. Развитие и Танатос



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Глава IV. Развитие и Танатос



 

Что случилось тогда, в момент «опохлебкивания»? И о каком именно моменте идет речь? О 1986 годе? 1987? 1988? Не поняв этого, мы не поймем, как теперь нам избыть случившееся (программа-максимум) или хотя бы не усугубить его, повторив тогдашнее (программа-минимум).

Программа-максимум и программа-минимум не могут быть даже разработаны (и уж тем более осуществлены) без политической теории развития. Политической... теории... развития...

Самое трудное – не потерять связь между теорией развития и текущей политикой. Теория развития интересна сама по себе. И так легко увлечься ею... Мне – так, наверное, еще легче, чем моему читателю.

Столь же легко превратить обсуждение развития в предлог для тех или иных политических игр. Или даже для сведения каких-либо счетов – политических, идеологических и так далее.

Кто-то скажет: «А вы не шарахайтесь из крайности в крайность! Избегайте и метафизических абстракций, и участия в слишком злободневных дискуссиях». Мудрый совет... Только вот понятно, каков будет интеллектуальный продукт, если его создатели к такому совету прислушаются. Тот, кто будет избегать крайностей, никогда не получит никакого синтеза. Ибо синтез как раз и требует работы с этими самыми крайностями (тезисом и антитезисом – так ведь?).

И опять-таки кто-то скажет: «А тот, кто увлекается крайностями, не получит вообще ничего». Совершенно справедливая констатация. Увлекаться крайностями ни в коем случае нельзя. С ними надо работать. Весь вопрос в том, ради чего.

У меня на этот вопрос ответ есть. Я работаю с крайностями для того, чтобы построить политическую теорию развития. Именно политическую! Само это название – «политическая теория развития» – как раз и связывает крайности: теорию развития и политику.

Другой вопрос, зачем нужна политическая теория развития. Понятно, что, вообще-то говоря, она нужна. Но зачем она нужна сейчас? Почему сейчас есть особая необходимость в построении именно данной теории?

Академическому ученому такой вопрос покажется диким. Политическая теория развития – это «терра инкогнита». Желание посетить такую «терра» для ученого столь естественно... Но я не академический ученый. И никогда не стал бы десантироваться на эту «терра» из одного лишь интеллектуального любопытства. Не хочу сказать, что оно отсутствует. Но оно никак не исчерпывает мою мотивацию.

Мне кажется, что ход вещей неумолимо требует этой самой политической теории развития. Именно политической! Без нее мы можем оказаться в положении, не намного лучшем, чем в конце 80-х годов XX века. Мотив «не оказаться в этом гнусном положении» для меня ничуть не менее силен, чем самодостаточное интеллектуальное любопытство.

Я уже показал в самом начале исследования, что о развитии начал говорить Владимир Путин. И что только потом эта тема была подхвачена Дмитрием Медведевым. Хронологически это так. И политически тоже.

А еще я показал, что игру в преодоление бессубъектности (соединение развития как стратагемы с правящей партией) тоже начал Владимир Путин. Опять же, это не вопрос для обсуждения. Это несомненный факт.

Так какова же роль Медведева в предмете под названием «судьба развития»? Почему эту роль можно считать особой? Почему свой газетный марафон я назвал «Медведев и развитие»?

Вдумайся, читатель, стал бы Путин играть в игру под названием «превращение "зайчиков" в "ежиков"», если бы не было фактора по имени Медведев? Конечно, не стал бы. Приобрела бы проблема развития без Медведева политический обертон? Конечно, нет! Только появление Медведева позволило (безосновательно или основательно – неважно) говорить о Путине как творце ужасного (или благодатного) застоя и о Медведеве как возможном творце благодатной (или ужасной) оттепели. А ведь без этого разговора тема развития не приобретает собственно политического привкуса. И зачем тогда нужна именно политическая теория развития?

И, наконец, главное. Оперативная информация, к которой я апеллирую только в крайних случаях, но от использования которой не собираюсь отказываться, о чем предупредил читателя еще в методологическом введении, говорит о том, что очень крупные глобальные игроки рассматривают Медведева как римейк Горбачева. Является ли Медведев подобным римейком или нет – неважно. Важно, что «они» его рассматривают в качестве такового. А также то, что эти «они» очень влиятельны. Медведев может обмануть подобные ожидания, а может их подтвердить. Поживем – увидим. По мне, так буквальных повторов вообще не бывает, и Медведев похож на Горбачева не больше, чем Путин на Брежнева. Но ошибочные суждения крупных глобальных игроков и сил – это тоже фактор процесса.

В любом случае, появление Медведева на политической сцене находится в особом соотношении с политической (и именно политической) проблемой развития. Без Медведева проблема развития оставалась бы сентенцией, в лучшем случае, административно-управленческой установкой. Вместе с Медведевым она приобрела политический характер. И, что бы ни произошло завтра и послезавтра, такая метаморфоза проблемы развития уже не отменяема. Это случилось! Даже если все переменится любым образом, случившееся уже неизымаемо из истории, а значит, и из политики. Это очень важно, читатель.

Но еще важнее то, что подобное появление политика, превратившего умозрительную при всем ее трагизме проблему развития в проблему политическую, – это в любом случае некий большой римейк. А значит – и возможность понять весьма глубокие вещи. Нужные для нас вне всякой зависимости от того, что будет происходить на узко понимаемой политической сцене.

Мы должны попытаться использовать имя Медведев для этого более глубокого понимания, возможного лишь при рассмотрении большого римейка, каким бы он ни был по существу – имитационным или действительным, губительным или плодотворным. Попробуем использовать этот ключ для того, чтобы открыть дверь, войти в комнату, где находятся какие-то ответы на интересующие нас вопросы. Для этого используем метод раскачки – от общего к частному и обратно. Равно как и уже обсужденный нами диалог с элитной Пустотой, которая уже на что-то откликнулась и по мере моего движения по исследовательскому пути будет откликаться все сильнее и сильнее.

Для начала, читатель, попробуем отжать все, что можно, из организованной нами формально-лингвистической связи.

Слово «Медведев» – средоточие конкретного, частного, политического в рамках наших аналитических построений.

Слово «развитие» – средоточие общего, метафизического, экзистенциального в рамках тех же построений.

Поставь между словами соединительный союз «и» – и формальная связь возникнет («Медведев И развитие»). Но толку ли от этой формальной связи?

Для того, чтобы такая связь наполнилась хоть каким-то содержанием, надо от лингвистической формализации перейти к чему-то другому. К чему?

Если не перейти ни к чему по-настоящему содержательному, то слова съедят друг друга. И неважно, какое из слов окажется поглощенным. Важно, что никакой связи между словами не будет. И политической теории развития не будет. Будет либо нечто сугубо конъюнктурное («отдадим дань новой политической моде»). Либо что-то из разряда тех или иных игр. Когда одно из слов произносится с пафосом, а другое с уничижением. Но если не игра и не мода, то что?

Поиск смыслов! Только за счет такого поиска может возникнуть политическая теория развития. И если ради нахождения смыслов надо работать с крайностями (метафизикой и политической злобой дня), то и надо работать. А как иначе?

Итак, каковы политические смыслы, востребованные разговором о развитии, который повели сразу два (подчеркиваю – два) главных действующих политических лица текущей российской политики – Путин и Медведев?

ПЕРВЫЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ СМЫСЛ – прямой и буквальный. Медведев – политик, отвечающий за страну, которая его избрала (все видели, что страна именно его и избрала), – говорит, что нужно развитие. Почему нужно считать, что он несерьезен? А что, развитие не нужно? Мы можем без него обойтись? Нет, не можем. Нет сейчас для России более острой проблемы, чем проблема развития. Путин, который поднял тему развития, будучи президентом, – став премьером и возглавив «Единую Россию», по-прежнему говорит о развитии.

Что? Эти разговоры обнажают элитную Пустоту? Тем важнее становятся разговоры о развитии в политическом, да и экзистенциально-политическом, смысле слова. Будут ли преодолевать Пустоту, заполняя ее чем-то... Будут ли в эту Пустоту падать... Любой из этих сценариев затронет не только заполняющих или падающих, но и Россию, находящуюся в весьма специфическом состоянии «всепохлебничества».

Сказано – пусть вяло и с оглядкой на разнокачественный прагматизм, но сказано – развитие или гибель. Какой бы смысл высокие официальные лица в свое заявление ни вкладывали – буквальный или иной, – сказанное начинает ворожить помимо воли сказавших.

Они имели в виду реальное осуществление развития? Тогда нужно переводить слова в дела. Они не переводятся? Тогда что имелось в виду? Что-то ведь имелось в виду? Даже если политики имели в виду одно, а элитная Пустота другое – как это начинает переплетаться? Кто тут победит, а кто проиграет?

Начинаем это рассматривать – и что получаем? Что есть и ВТОРОЙ МАСШТАБНЫЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ СМЫСЛ, который может быть вложен в обсуждение развития. И этот второй смысл носит операциональный характер. (Есть такая дисциплина – теория операций.)

С операциональной точки зрения, слово есть способ влияния на реальный процесс, а значит, и способ управления этим процессом. Как именно вы влияете на процесс с помощью слова – это отдельный вопрос. Слово «развитие», разным образом вбрасываемое в процесс, может оказать на процесс то или иное воздействие.

Оно может (а) ускорить развитие, (б) замедлить развитие и (в), коварно легитимировав нарушение функциональной нормы, породить очередную деструкцию.

Ведь функционирование и развитие – это два абсолютно разных (системщик скажет – ортогональных) «вектора». Возможно интенсивное развитие при минимуме функциональной активности. И наоборот – можно так наращивать функциональную активность, что для развития места вообще не останется.

Любой, кто занимался этим самым развитием профессионально, поймет меня с полуслова. Но ведь им мало кто занимался подобным образом. И потому необходимы поясняющие примеры.

Ребенок находится под опекой родителей, которые частично избавляют его от трат энергии на обеспечение функционирования. Но ребенок – существо с огромным профицитом энергии. Зачем ему профицит? Для развития. Старик, став беспомощным, тоже находится под опекой. Но по причине дефицита энергии. Есть разница?

Больному человеку облегчают функционирование в санатории или на больничной койке потому, что у него дефицит энергии. Но отшельник – часто полный сил человек – тоже начинает экономить энергию, переходя на упрощенное функционирование. Это называется «освободиться от суеты». У отшельника огромный профицит энергии. На что он ее тратит? На развитие.

Что такое нынешняя Россия? Старик, дитя, отшельник, белка, крутящая гигантское функциональное колесо? Есть ли энергетический профицит? Если нет, то какое развитие? А если есть? Любой специалист знает, что профицит энергии или будет направлен на развитие, или взорвет систему. У СССР 1985 года был профицит энергии. И что же произошло?

В апреле 1985 года состоялся пленум ЦК КПСС, вошедший в историю под названием Апрельский. На нем был провозглашен абсолютно позитивный и спасительный для страны курс на УСКОРЕНИЕ социально-экономического развития страны. Рычагами ускорения назывались научно-техническая революция, технологическое перевооружение и активизация «человеческого фактора». Если бы хватило политического мужества не отступать в дальнейшем от заявленных целей, страна не только бы сохранилась, но и завоевала новые позиции.

В любом случае следует констатировать, что в апреле 1985 года началась короткая, но важнейшая в политическом и историческом плане фаза периода перемен. И борьба за оценку этого исторического периода является политической борьбой, имеющей значение для будущего. XXVII съезд КПСС (февраль 1986 года) тоже, по сути, был съездом, проходившим под флагом этого самого совершенно позитивного УСКОРЕНИЯ.

Все подорвал Октябрьский пленум 1987 года, на котором Ельцин бросил вызов Горбачеву. Профицит энергии перенаправили – с развития на деструкцию, с «ускорения» на «перестройку».

И, когда я слышу о деструктивных силах, вбивающих клин между Путиным и Медведевым, я сразу вспоминаю этот самый Октябрьский пленум. Тогда мы поняли: РАЗВИТИЕ подорвано. Окончательный демонтаж РАЗВИТИЯ происходил на XIX партийной конференции, состоявшейся в июне 1988 года. Туг-то страна и завалилась в перестройку как таковую («гласность», сведение политических счетов, «Борис, ты не прав!»... и понеслось).

Итак, с апреля 1985 года началась недолгая позитивная фаза процесса перемен... Она не была свободна от самых разных двусмысленностей и внутренних противоречий. Но она БЫЛА. И содержала она в себе, в числе прочего, вполне серьезную и единственно спасительную заявку на РАЗВИТИЕ. Как только энергию перенаправили с развития на что-то другое (политическое «бодание» на высшем уровне) – этот позитив обнулили. Игра случая? Или спецтехнология?

«УСКОРЕНИЕ»... То бишь пролог к РАЗВИТИЮ! Сначала научно-техническому, а потом и другому... Если это произойдет, Советский Союз сохранится, укрепится, получит новый исторический шанс! Госдеп США, ЦРУ, Пентагон, администрация президента США, спецслужбы НАТО захлебнулись в экспертных записках, живописующих «ужасные последствия» этого самого ускорения. Наш геополитический противник бросил все силы на то, чтобы сорвать ускорение. Точнее, не допустить, чтобы оно перешло в нечто большее. Во что же большее?

Уже несколько раз я оговаривал, что мобилизационный прорыв – это одно, а мягкая модернизация – это другое. Оговорю еще раз. Вопрос столь важен, что тут, знаете ли, не до стилистического и жанрового изящества.

О прорыве как наимягчайшей модернизации заявил И.Дискин. Я уже столько раз, казалось бы, эту его заявку проблематизировал. Нужно ли снова заниматься тем же? Увы, совершенно необходимо. Не о понятиях спорим – о политике, причем донельзя животрепещущей.

Если прорыв – это просто термин и не более, то, конечно, его надо определить. Я дал свое определение и повторю его еще раз.

Прорыв – это осуществление запредельного задания в условиях, когда запредельность этого задания преобразует субъект, который должен это задание выполнить.

Если говорится о прорыве как наимягчайшей модернизации, то необходимо дать определение такого прорыва и показать, почему это прорыв, а не просто модернизация. Если же прорыв – это просто любая модернизация, то зачем двумя разными словами называть одно и то же?

Кроме того, прорыв – не только термин. Это – технология, в каком-то смысле даже теория. Одно из частных следствий синергетики как таковой, теории нелинейных динамических систем. То есть прорыв – это еще и теория прорыва.

Теория – не термин. В терминах можно позволить себе определенную меру раскованности. И называть прорывом все подряд. В том числе и апеллируя к неким бытовым ощущениям. Есть у вас преграда на пути? Вы ее преодолели – значит, прорвались, осуществили прорыв. Какая преграда? Да какая угодно. Швейцар стоял у двери кабака и орал: «Не пущу!» Вы швейцара отпихнул и, вошли... Прорвались! Вас жена в Монте-Карло не пускала, боялась, что вы там проиграетесь в пух и прах да еще любовницу заведете. Вы дуру бабу уболтали... Прорвались!

В сущности, Иосиф Дискин как раз и использует слово «прорыв» в качестве термина. Он, конечно, не про швейцара у клубной двери и не про не пускающую в Монте-Карло злую жену... Он про модернизацию. Россия должна модернизироваться. На пути модернизации стоят определенные преграды. Прорыв Дискина – это преодоление преград на пути модернизации.

Можно так использовать слово «прорыв»? Безусловно, можно! И я никоим образом не хочу в использовании Иосифом Дискиным слова «прорыв» для названия книги о мягких способах осуществления российской модернизации видеть какую-то злокозненность. Мол, ввели мы слово «прорыв» в конце 80-х годов в оборот, говоря о теории прорыва... А тут – спустя двадцатилетие – Дискин взял слово, использовал его в противоположном по сути значении... Возникла лингвистическая путаница, а значит, и путаница политическая...

Не люблю я теории заговора и концепции происков. И считаю, что Дискин имел полное и абсолютное право говорить о прорыве как о преодолении препятствий на пути модернизации.

Но повторяю еще и еще раз! «Прорыв» – не термин, а теория. Описывающая то, что нам может оказаться, увы, бесконечно необходимо.

Приведу тот же пример с казино. Вы – робкий, несильный человек. Швейцар вас грубо оттолкнул, когда вы хотели пройти в казино, и сказал что-то, что вас фундаментально задело. Под влиянием этого фундаментального переживания вы преображаетесь. А преобразившись, откидываете детину-швейцара, как пушинку, и действительно прорываетесь в казино. Не проходите, а прорываетесь. А почему вы преобразились? Потому что испытали запредельную для вас нагрузку (в данном случае – нагрузку оскорбления). И, пережив эту нагрузку, не сломались, а создали из «себя прежнего» – «себя нового». Вы не умом и по чьей-то директиве это сделали. Вы нелинейным образом, войдя в специальное состояние, изменили собственную структуру.

Не только мягкая модернизация, но и модернизация «линейно-мобилизационная» не имеет ничего общего с прорывом. Прорыв – это нелинейная мобилизация. Пока вода кипит, это не прорыв. А вот когда появляются так называемые «ячейки Бенара», и вода начинает переструктурировать самое себя, переходя от термодинамической диффузии к термодинамической конвекции (турбулентности и так далее), то это уже прорыв. И только это – прорыв.

В принципе известно (или, по крайней мере, намечено), как побудить систему к прорыву. Это авангардное, неполное и в чем-то трагическое знание. Увы, оно может оказаться нам абсолютно необходимо. Может быть, нам к нему придется обратиться. И такое обращение не должно дополнительно осложняться терминологической путаницей.

Завершив крайне краткий теоретический экскурс, вернемся к политической истории и политике как таковой. И разберемся (с опорой на экскурс, ради чего он здесь и осуществлен) с совокупностью фаз интересующего нас процесса, протекавшего с 1985 по 1991 год.

Процесса, который может повториться.

Процесса, который бессмысленно называть горбачевским. Бессмысленно, как мы убедимся позже, называть его и оттепелью (медведевской или иной). Потому что «оттепель» – это адресация к хрущевским трансформациям, а они ничего общего с трансформациями 1985–1991 годов не имели, при всем иллюзорном сходстве.

Именно для того, чтобы разобрать тонкую структуру процесса, разворачивавшегося с 1985 по 1991 год, – причем разобрать так, чтобы оказаться теоретически вооруженными в условиях, когда процесс может повториться, пусть и в существенно модифицированном виде, – я и затратил время на развернутое объяснение. Объяснение того, чем прорыв как преодоление любым образом любого препятствия отличается от прорыва как преодоления системой непосильного для нее задания путем трансцендентации. То есть переделки собственной структуры и получения иных возможностей.

Назовем весь процесс 1985–1991 годов «временем перемен». Помните, что пели на улицах? «Мы ждем перемен!»

Назовем первую фазу этого процесса (1985–1986 годы) «ускорением».

Слово «ускорение» может сбить с толку тех, кто не понимает различия между сложными системами (например, автомобилем) и системами сверхсложными (человеческим обществом). Для того, чтобы детально разъяснить эти различия, нужно написать отдельную книгу – а значит, уйти от политической теории развития к теории развития как таковой. Но если вообще эти различия не обсуждать, то общество окажется сбитым с толку.

Ну так вот, даже в самых сложных автомобилях все обстоит очень просто. И совсем не так, как в сверхсложных системах. В автомобиле вы жмете на газ и за счет этого ускоряетесь. Машина едет быстрее... Потому что вам нужно быстрее добиться определенной цели. Какой цели? Если совсем буквально, то некоего географического пункта (например, вашего загородного дома, в котором вас гости ждут).

Но ведь никто, надеюсь, не находится в абсолютной зависимости от такой избыточно банальной буквальности... В принципе речь идет о любой цели. Например, о прибытии нашего общества в точку определенного материального благополучия. Для прибытия в эту точку нужно иметь такой-то валовый внутренний продукт и таким-то образом его распределять. Но искомого валового внутреннего продукта нет. И движение от имеющегося продукта к искомому идет слишком медленно. А значит, движение надо УСКОРИТЬ. То есть осуществить формальное ускорение.

Низкая скорость движения экономического автомобиля? Например, три процента роста ВВП в год? УСКОРЯЕМСЯ! Обеспечиваем рост в четыре, пять процентов. Мало? Жмем еще сильнее на педаль нашего экономического автомобиля. Получаем шесть процентов. Мало?

Жмем еще сильнее. Но оказывается, что «педаль» нажата до предела, а «скорость» (рост валового внутреннего продукта или другой материальный показатель) не увеличивается. Что вам надо делать? Вам надо менять конструкцию автомобиля. То есть останавливать движение и переходить к созданию другой конструкции. Например, рыночной экономики. Или политической демократии.

НО ЭТО В СЛУЧАЕ, ЕСЛИ ВЫ ИМЕЕТЕ ДЕЛО С АВТОМОБИЛЕМ КАК С ОБЫЧНОЙ СЛОЖНОЙ СИСТЕМОЙ, А НЕ С ОБЩЕСТВОМ КАК СО СВЕРХСЛОЖНОЙ СИСТЕМОЙ. И ЕСЛИ ВЫ ПУТАЕТЕ АВТОМОБИЛЬ С ОБЩЕСТВОМ, А СЛОЖНУЮ СИСТЕМУ СО СВЕРХСЛОЖНОЙ, ТО ВЫ ОБРЕЧЕНЫ.

В сверхсложных (социальных и иных) системах наращивание задания, увеличение нагрузки (прессинг, разогрев или же социальное ускорение) не выводят систему в простой режим насыщения. Автомобиль выводят – нажал газ до конца, и все. Но это потому, что он сложная система, а не сверхсложная. А в сверхсложных системах это самое наращивание задания, как его ни назови, подводит систему не к точке насыщения, а к точке СОВСЕМ ИНОГО РОДА...

Увы, сейчас все говорят о точке бифуркации. Но вряд ли хотя бы один процент говорящих понимает, что конкретно имеется в виду. Гуманитарии, впрочем, и не обязаны понимать. Не обязаны-то они не обязаны... А как без этого понимания разобраться в политическом процессе? И потому я хотя бы «на пальцах» попытаюсь что-то объяснить, прося прощения у тех, кто и без объяснения «на пальцах» все понимает.

Если правильный рост задания, даваемого сверхсложной системе, называть ее ускорением, то по ту сторону ускорения наступает не насыщение, а прорыв. А если задание будут наращивать неправильно, то «по ту сторону» вместо прорыва может быть коллапс...

Как же происходит прорыв (в последний раз, во избежание гибельной путаницы, скажу читателю, что ВОВСЕ не дискинский, а в каком-то смысле и АНТИдискинский)?

Вы даете задание сверхсложной системе: надо, мол, перенести столько-то тепла с уровня А на уровень Б. Система, приняв ваше задание, использует известный ей механизм передачи тепла. И до тех пор, пока она его использует, она является сложной, а не сверхсложной. То есть ее потенциал сверхсложности спит. Но систему можно разбудить! Как?

Вы наращиваете задание. Система не хочет использовать свой потенциал сверхсложности. И пытается с помощью привычного механизма выполнить ваше задание, то есть передать больше тепла с уровня А на уровень Б.

Но вы еще наращиваете задание! Причем правильным образом, то есть понимая, чего хотите. Понимая, что система сверхсложная, что ее надо разбудить и в этом ваше спасение. Понимая, что разбудить спящий потенциал сверхсложности – это совсем не то же самое, что сломать, растоптать, отжать досуха, повысить норму эксплуатации и так далее.

Итак, вы настойчиво и правильно повышаете задание, а система уже не может – ну, совсем не может – с помощью привычного для нее механизма выполнить задание, передав столько, сколько вы требуете, тепла с уровня А на уровень Б. Если вы НАСТАИВАЕТЕ на своем задании, причем настаиваете именно ПРАВИЛЬНЫМ образом, и если ваша система сверхсложная (даже обычная, физическая, но сверхсложная), то сверхсложная система, разбудив свой потенциал сверхсложности, сама найдет новый механизм передачи тепла, обеспечивающий выполнение вашего задания. Например, система начнет передавать тепло не хаотически (нормальным термодинамически-стохастическим образом, что для нее привычно), а через механизмы турбулентности, создавая упорядоченную структуру шестигранных или цилиндрических вихрей (так называемые «ячейки Бенара», о которых я уже говорил).

Что значит подойти к точке бифуркации? Это значит разбудить спящий потенциал сверхсложности. Что значит начать прорыв через зону бифуркации? Это значит правильно задействовать потенциал сверхсложности (например, через эти самые «ячейки Бенара»), Задействовали его правильно – прорвались.

ЗА УСКОРЕНИЕМ СЛЕДУЕТ ПРОРЫВ.

ПРОРЫВ – ЭТО РЕСТРУКТУРИЗАЦИЯ СВЕРХСЛОЖНОЙ СИСТЕМЫ ЗА СЧЕТ ПРАВИЛЬНОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ЕЕ ПОТЕНЦИАЛА СВЕРХСЛОЖНОСТИ.

И тут обязательно надо понимать, как устроен потенциал сверхсложности данной сверхсложной системы. Тут нельзя с дрожащими губами говорить о «живом творчестве масс». Или же, играя волевыми желваками на скулах, признаваться, что «мы не знаем общества, в котором живем».

Сверхсложная система может осуществить прорыв, задействовав свою тонкую структуру, которая и является хранителем ее потенциала сверхсложности. Важно подчеркнуть, что эта тонкая структура является не структурой вообще, а структурой именно той системы, к которой вы адресуетесь. Вы адресуетесь к своей, а не чужой сверхсложной системе. К ее особым точкам, ключевым потенциалам, сеткам возможностей. Если вы вместо этого адресуетесь к соседней системе (американской или какой-то другой) или к своей ложной догме по поводу реальной системы, вы провалитесь. И тогда и впрямь лучше не ускоряться.

Кстати, надо отметить, что рынок как таковой не имеет ничего общего с потенциалом сверхсложности. Рынок – это не «ячейки Бенара». Это классический термодинамический перенос. Рыночные атомы суетятся, толкают друг друга, температура растет Но и план – это не потенциал сверхсложности. Это, в лучшем случае, нагрузка на систему. Если вы способны сделать так, чтобы нагрузка была.

А вот если нагрузка правильная и система начинает переносить тепло не за счет столкновения атомов, а за счет более или менее регулярных струй, вихрей, протуберанцев, то это значит, что вы добились прорыва. По какой именно из веток бифуркационного альтернативного разветвления пойдет процесс, зависит от того, как именно вы его будете подталкивать. Но для этого вы должны знать тонкую структуру системы. И понимать, что использовать уравнения линейной термодинамики (рынка) в зонах бифуркации бессмысленно. Что тут начинается другая термодинамика. Та самая, которой занимается вполне конкретная наука под названием «синергетика».

Я понимаю, что слово «синергетика», как и слово «бифуркация», бесконечно замылено и при этом у современного пиарщика-логомана абсолютно лишено содержания. Но что прикажете делать? Прорыв – это действительно синергетический процесс. А ускорение – это первая стадия прорыва. В сущности, ускорение и прорыв образуют единое синергетическое целое.

Чтобы наиболее просто и емко раскрыть смысл невероятной трагедии, случившейся с нашим любимым Отечеством и скупо называемой «распадом СССР», я приведу одну присказку и один анекдот.

Присказка, к которой я уже обращался: «Если бы у моей тети были колеса, то была бы не тетя, а дилижанс».

Анекдот: «Слушай, ты знаешь, кто такие Маркс и Энгельс?» – «Нет, не знаю.» – «Если бы ты побольше ходил на политучебу, то знал бы, кто такие Маркс и Энгельс!» – «А ты знаешь, кто такой Розенблюм? Если бы ты поменьше ходил на политучебу, знал бы, кто спит с твоей женой».

Если бы Горбачев и другие поменьше ходили к рыночникам, то знали бы, что такое прорыв. Знали бы, что все не исчерпывается альтернативой «рынок – план» («иного не дано!»)... Если бы они посещали хотя бы мозговые штурмы, которые шли в (не слишком даже узком) кругу советских синергетиков (физиков, химиков, биологов и так далее), то у нас был бы шанс. И он назывался бы «от ускорения – к прорыву».

Но если бы Горбачев и другие ходили к синергетикам, то «была бы не тетя, а дилижанс»... Однако они не ходили к синергетикам. И в этом смысле, может быть, у нас шанса и не было. Но тогда у нас его не было вообще. Потому что единственным нашим шансом на спасение СССР был новый виток развития. А единственным нашим шансом на новый виток развития являлось двуединство ускорения и прорыва. И в этом был позитивный потенциал периода перемен. Я подчеркиваю, что он был. И это для меня является тем осевым утверждением, вне которого мы ничего не поймем в том, что происходит сейчас.

«Ах, ох, открытое общество!» Кому мозги пудрите? Абсолютное открытие общества – это превращение сверхсложной системы, которой является общество, в бесструктурный газ, подчиняющийся только законам линейной термодинамики. Такое превращение в принципе лишает общество малейшего шанса выбираться из тупиков застоя. Сейчас в таком тупике находится западная цивилизация. Если она раздробила свою сверхсложность до этого газа, у нее нет никаких шансов на выход. То есть на ускорение и прорыв. И тогда мир ждут весьма мрачные перспективы.

Но я не знаю, можно ли в принципе добить такую сверхсложную систему, как общество, превратив ее в лишенную сверхсложности открытую примитивность, так восхваляемую Карлом Поппером и его последователями. Наверное, в принципе это можно сделать с какими-то капитулировавшими социумами. Но не все сдадутся без сопротивления.

А сопротивление будет опираться на фундаментальную амбициозность сверхсложных систем. На их нежелание упрощаться, превращаясь в атомарный газ. «Не ставьте из себя! Открывайтесь!», – говорят идеологи открытого общества, рекламируя свой проект невероятного упрощения как наращивание сложности. А человечество в целом и большинство народов «ставит из себя» вопреки этим грозным призывам.

Россия же особенно «ставит из себя» и этим особенно раздражает. Но если она перестанет «ставить из себя», то она уже не будет Россией. Тогда забудьте о государственности. Да и о развитии тоже. Потому что развитие как единство ускорения и прорыва адресует только к тому началу, которое «ставит из себя». Самое таинственное то, что это начало, называемое «синергийным» людьми, достаточно чуждыми религии, присуще не только сверхсложным социальным сообществам. Оно каким-то и впрямь таинственным образом пронизывает мир.

Синергия – это воля к образованию и усложнению форм. Еще раз подчеркну, что об этом синергийном начале говорят не только религиозные люди, но и свободные от религиозной заданности нобелевские лауреаты... Они говорят, что смысл слова «синергия» отнюдь не исчерпывается его религиозным значенном... Что источники, порождающие образование и усложнение форм, анализируются сейчас с помощью математических формул и тончайшей аппаратуры...

И при всем при том, конечно же, связь синергетики с синергией, о которой говорят люди религиозные, присутствует. Это не такая простая связь... Но она есть. И здесь мы опять-таки сталкиваемся с анализом крайностей. Есть математика – и есть чудо. Казалось бы, где есть математика, там нет чуда – и наоборот. Ан нет. Есть специальные отрасли знания, связанные с так называемой «странностью». Суть в том, что некоторые – модулированные волей – события случаются чаще, чем это должно быть в соответствии с так называемым «нормальным» (иначе – гауссовым) распределением вероятностей. Далеко не просто объяснять что-то подобное людям, которые этим специально не занимаются, но...

Известно же, что бутерброд странным образом чаще падает маслом вниз. Подчеркиваю – странным образом.

Специалисты называют это «эффектом странности». Две крайности – математика и чудо – связаны между собой словом «странность».

Развитие – процесс актуализации странности. Странность – это способность самых разных организованностей (сверхсложностей) выявлять свое синергийное или синергетическое начало. Выявление этого начала происходит за счет актуализации спящих возможностей, приводящих к развитию и без того сверхсложных организованностей (уже упоминавшиеся «ячейки Бенара» и прочее).

Развитие – принципиально нелинейный процесс, который может быть осуществлен только при наличии спящих потенциалов в сверхсложных организованностях.

Эти спящие потенциалы не похожи на «дремлющие силы рынка», к которым пытался адресоваться Ельцин, или на план, к которому адресовался Брежнев. По крайней мере, корректировка пятилетних планов, ставшая синонимом застоя, уж никакого отношения к развитию не имела. Но даже если бы корректировок не было... И если бы план носил напряженный некорректируемый характер – этого тоже мало.

План должен был становиться в чем-то сверхнапряженным и одновременно – тонким и гибким. А главное – правильным образом сочетаться с тонкой структурностью ИМЕЮЩЕЙСЯ сверхсложной системы. И-МЕ-Ю-ЩЕЙ-СЯ! Не желанной («чтобы было как в США») и не химерической («развитой социализм»), а ИМЕЮЩЕЙСЯ.

Итак, сверхсложную систему можно разбудить, наращивая напряженность правильного задания (ускорение), и побудить к самоизменению, выходу за собственные границы, к самотрансцендентации. Если это побуждение будет реализовано, то произойдет прорыв. Но реализовано побуждение будет только если сверхсложная система начнет «СТАВИТЬ ИЗ СЕБЯ», то есть задействует свою спящую сверхсложность.

Как помешать этому? Если противник хочет помешать этому, то что он должен сделать? Он должен помешать этой сверхсложной системе СТАВИТЬ ИЗ СЕБЯ. Он должен убедить эту сверхсложную систему в ее ничтожности и чудовищности. Он должен разбудить в ней не спящие силы, а комплекс неполноценности.

Вот это-то и сделала перестройка.

В ЭТОМ СМЫСЛЕ ПРОЦЕСС ПЕРЕМЕН СОДЕРЖИТ В СЕБЕ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ И ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ ПОЛЮСЫ. ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ – ЭТО УСКОРЕНИЕ ПЛЮС ПРОРЫВ (обращение к спящей сверхсложности с тем, чтобы она пробудилась). ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ – ЭТО ПЕРЕСТРОЙКА (такое обращение к спящей сверхсложности, которое, навязав ей идею ее ничтожности и виновности, усыпит ее навсегда).

Перестройка – не всеобъемлющая характеристика процесса перемен, не синоним перемен как таковых, не олицетворение духа развития. Она извращение этого духа. Она отрицание собственного начала, которое в случае СССР и было ускорение плюс прорыв.

Давать сегодня какую-либо интегральную оценку процессу перемен – это безумие. И это полный политический тупик.

Вы скажете, что процесс перемен весь целиком омерзителен? Вы заснете застойным сном, и разбудят вас «оранжисты», управляемые все тем же противником.

Вы восславите процесс перемен весь целиком? Вам подсунут эту самую перестройку, и вы проделаете путь от Горбачева к Ельцину во второй раз. Путь развала и деградации.

Мне интересна теория развития сама по себе. Но политическая теория развития – это создание аппарата дефиниций и методов, позволяющих избежать повторения перестройки. И в этом смысле такая теория не блажь и не произвольная «терра инкогнита», а острейшая политическая задача. Насущнейшее требование, вытекающее, увы, на самого хода вещей.

Носится нечто скверное в воздухе? Да или нет? Я считаю, что носится.

Это скверное что-то напоминает? Я считаю, что напоминает.

Оно адресует к событиям двадцатилетней давности? Адресует.

Нужно эту адресацию учесть? Нужно.

А как ее учесть? Проклясть скопом все, что тогда было, и заснуть? Это аморально и бесперспективно.

Значит, надо анализировать то, что было. И выявлять в нем погубленные возможности. А также конкретный потенциал этой самой «скверны». А как иначе? Вот я это и делаю. И что на выходе?



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-20; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 44.192.253.106 (0.041 с.)