Глава VII. От брэндов эпохи – к медведевскому личностному ядру



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Глава VII. От брэндов эпохи – к медведевскому личностному ядру



 

Продвинувшись уже достаточно далеко, мы можем, как мне кажется, попытаться выявить смысловое ядро анализируемых текстов. Я убежден, что выявление смыслового ядра анализируемых текстов позволит нам сделать следующий шаг и выявить личностное ядро. Существующее у любого человека, а у крупного политического деятеля тем более.

Кто-то, правда, скажет, что у пиар-конструктов нет ядра. Но чем дальше я продвигаюсь в понимании анализируемой мною текстуальности, тем меньше я склонен считать ее стопроцентным пиаром. И тем больше мне начинает казаться, что за пиаровскими оболочками (а какой политический текст XXI века обойдется без них!) есть глубокая человеческая органика, она же – личностное ядро. И что именно это личностное ядро, а не пиарщики и спичрайтеры, определяет смысловое ядро анализируемых мною текстов.

Конечно же, медведевская натуральность (она же – личностное ядро) не тождественна ВСЕМУ, что говорит Медведев как политический деятель. Ни у одного человека нет полного совпадения между говоримым и сокровенным. А уж по отношению к политику говорить о подобном совпадении просто смешно.

Политические лидеры всегда говорят о политически целесообразном. Об экономике знаний и о том, что надо уйти от сырьевой ориентации нынешней российской экономики, Медведев говорит с политическими целями, очень аккуратно противопоставляя себя предшественнику и отвоевывая то главное, что интересует политика – реальную власть.

Совсем другое дело – зачем Медведев говорит о том, что наше общество будет осуществлять переход к экономике знаний, уход от сырьевой ориентации, иногда называемой даже «сырьевой иглой», на основе стратегии и, я бы даже сказал, философии передышки. Которая нам нужна дозарезу. А ее антипод – потрясения – нам дозарезу не нужен. Медведев не говорит при этом, что передышка будет. Он говорит только, что она нужна. Что-то тут есть от ниспослания передышки как благодати. Причем что-то, не имеющее отношения к политической целесообразности, к игре, к борьбе. А, напротив, имеющее отношение к органическому для Д.Медведева смыслу.

Мы провели анализ реальности и убедились, что уже в марте 2008 года говорить о передышке было бессмысленно. Надо было готовиться к чему-то прямо противоположному.

Мы убедились, что даже при самом поверхностном взгляде на эту самую реальность уже было понятно: она не даст передышки, которую власть считает необходимым благом. Благом спасительным и очевидным.

Мы убедились... Стоп. Мало ли в чем мы еще убедились... Как от этих убежденностей, добытых с большим трудом, перейти к тому, в чем есть медведевская органика, натура, подлинность? К этому самому смысловому ядру текстов Медведева, скрытому за разнообразными и разнокачественными пиар-оболочками, а также к ядру его политической личности? Что-то мне подсказывает, что спокойствие, стабильность, передышка наиболее близки к искомому, хотя еще и не тождественны оному.

Но разве спокойствие, стабильность, передышка – не очевидное благо? Разве кто-то может хотеть – и именно хотеть – не передышки, а потрясений? Толп на улицах, воющих «долой»? Дымящихся руин разбомбленных городов?

Любой политик, конечно, предпочитает, чтобы его политическим конкурентом был политический Чикатило, Джек Потрошитель – садист, жаждущий очевидного зла (разбомбленных городов, плачущих детей... «ужасов войны» Гойи...). Поди ж ты плохо, когда ты ревнитель блага, а твой враг жаждет зла ради зла. Такая позиция очень выигрышна. Она как тост «за все хорошее». «Вам нужно абсолютное зло (потрясения), нам...» В варианте П.Столыпина – Великая Россия (благо). Тут еще противопоставление не доведено до лингвистической безусловности. У Д.Медведева – доведено. Почему противопоставление «потрясений – Великой России» не является лингвистически безусловным? Потому что нет однородности противопоставляемого. Для однородности надо противопоставлять потрясения – их отсутствию. Спокойствию, передышке. Медведев так и делает. Впрочем, он и о Великой России говорит. Как говорит? Конечно, более сдержанно, чем Столыпин. И все же... Впрямую о Великой России Медведев не говорит, но...

Он на II Гражданском форуме говорит, что у современной России есть все возможности стать благополучным, успешным государством. Тут же – о том, что Россия должна закрепиться в верхних строчках мировой «табели о рангах».

В Нижнем Новгороде он говорит о том, что страну надо сделать сильной, крепкой, с которой бы считались.

Правда, как мы помним, говоря в Нижнем Новгороде 27 февраля 2008 года о глупостях, которых избежали страны Европы, Д.Медведев называет в череде не допущенных этими странами глупостей как то, что «они не распадались на части» (полностью солидарен с такой оценкой), так и то, что они «не собирались снова».

Называть «собирание снова» глупостью, конечно, можно.

Но, во-первых, слушатели не могут не расценивать это как конкретный политический сигнал: «Соединяться (восстанавливать СССР) – это глупость, которую мы не допустим».

А во-вторых, многие скажут: «Как это они не собираются снова? Собираются, да еще как! И по минимуму – Германия еще как собиралась. И по максимуму – уже собирается, по сути, новая Священная Римская Империя. Именуемая теперь Объединенная Европа. Собираясь, она прямо адресует к такой преемственности. К Карлу Великому и так далее. Медведев ставит их нам в пример. Так мы тоже так хотим».

Но подобные частности, актуализируя наше рассмотрение, как ни странно, мешают уловить что-то гораздо более существенное. Его, этого «более существенного», что называется «до и больше». Даже не знаю, с чего начать...

Начну с цитаты, чтобы не пороть отсебятины. Из выступления Д. Медведева на той же встрече с избирателями в Нижнем Новгороде: «Мне кажется, главная цель жизни любого нормального человека, кем бы он ни работал – дворником или президентом, заключается в том, чтобы просто по-человечески прожить эту жизнь, оставить о себе добрую память, оставить после себя детей и внуков, добиться нормальных результатов на работе. Ставить же перед собой какие-то глобальные цели можно, и каждый из нас имеет, наверное, эти цели, но они не должны заслонять именно главного – надо прожить свою жизнь нормально, по-человечески, чтобы не было стыдно». Это – о цели жизни любого нормального человека...

Ну, вот мы и дошли до смыслового ядра текста. А в чем-то и до ядра личности. В любом случае – пиар тут, что называется, «побоку». Молодой, решительный, отнюдь не лишенный амбиций лидер хочет что-то сказать о своем понимании блага. Своем, понимаете, а не о том, которое ему навязывают пиарщики. Он говорит о целях... Как глобальных (что не есть главное), так и сокровенно-сущностных. Словосочетание «цель жизни любого нормального человека» – это из области сокровенного, личностного, сущностного. И лишено, как мне представляется, всяческого притворства.

По Медведеву, цель жизни – одна у всех нормальных людей, хоть дворника, хоть президента... И ничто не должно заслонять этого. А если заслоняет – то вы ненормальны. Единая для всех цель жизни – это первичное. Успех – вторичное. Успех зависит от типа деятельности... Цитирую: «...Успех деятельности президента заключается в том, чтобы улучшить качество жизни для людей, улучшить качество жизни в стране, сделать страну сильной, крепкой, с которой бы считались, которая бы развивалась и где жить было бы не стыдно, а комфортно. Поэтому и целью моей деятельности просто будет работа над улучшением качества жизни всех наших людей, а нас немало – нас более 140 миллионов. Это самая сложная цель, которую себе только можно представить».

Мне кажется, что в приведенных цитатах содержится нечто неизмеримо более важное, чем то – глупость ли «снова собираться»... В этих цитатах содержится личностное начало, транслирующее определенный смысловой заряд. А значит, и заряд политический. Ведь Д.Медведев – президент РФ! И меня до крайности поражает то, что никто не захотел присмотреться к его текстам под предлагаемым мною сейчас экзистенциальным, транспиаровским, сущностным, личностным углом зрения. Что никто не захотел это все... Ну, как бы это поточнее сказать... Интеллектуально и экзистенциально освоить?

Многие мои друзья удивлены тем, что я с таким увлечением занялся освоением неблизкого мне по духу мета- и паратекста. Зная наверняка, что я (а) вообще неконъюнктурен и (б) достаточно вменяем для того, чтобы понять, что конъюнктура ну уж никак не требует подобного освоения... Зная (в), что я в принципе лишен желания подкапываться под Д. Медведева, В.Путина и Кремль как таковой, мои друзья недоумевают: «Почему ты тратишь на это столько времени и сил?».

Я удивляю моих друзей... А они – меня. Я их не понимаю... Я не понимаю, как можно жить в стране, которую любишь (а у меня нет друзей, которые не любят Россию), и не вчитываться в тексты политических лидеров. Вообще в любые их тексты...

И особенно в те тексты, где предъявляется философия жизни и деятельности, причем, уверен, предъявляется достаточно искренне. Философия жизни пронизана идеей нормальности... Мне почему-то вспомнилась моя мать, внимательно слушавшая длинные речи Никиты Сергеевича Хрущева. Мне тогда было лет 13–14...

«Мама, – спросил я, – как ты можешь все это подолгу слушать? Да еще с таким интересом?»

«Понимаешь, – ответила мне мать, – он говорит о том, что лучше – если десять несушек будут нести по двадцать яиц или двадцать несушек по десять яиц?.. Но он не говорит о том, о чем говорил его предшественник, и он (глаза матери чуть увлажнились, что бывало нечасто), он такой нормальный...».

Мать значила (и значит) для меня невероятно много. Она умерла летом 1985 года. Через всю жизнь она пронесла ненависть к поломавшему ее жизнь Сталину и восхищение советским гуманистическим проектом. Сказать в конце 80-х годов, что я от имени всей семьи обнуляю наш исторический счет к Сталину, мне было невероятно трудно. Но я не мог этого не сделать.

Беспрецедентная политическая истерика по поводу «сталинщины» стала силой, сметающей все сразу – советский проект СССР, моральную и культурную нормативность... Мне было ясно, в чем мой долг, и я этот долг выполнил... Вспомнив еще раз этот разговор с матерью у телевизора, где Н.С. учил сограждан и товарищей по партии интенсификации сельского хозяйства...

«Нормальный... Это так важно...» – сказала мать.

«Ботинком по столу на Генассамблее ООН... Кузькина мать... Пидарасы-авангардисты... Карибский кризис, наконец», – я упорно не хотел соглашаться с матерью.

«Тот уже развязал бы атомную войну», – ответила мать скорее себе, чем мне. И я понял, что для нее с отцом это был больной вопрос в 1949 году, когда они решили родить ребенка. То бишь меня. «Ах, ох! Нормальный! А как же твои занятия Байроном?» – не унимался я.

«Он – поэт, а не политик», – парировала мать. Никита Сергеевич закончил тем временем телелекцию о несушках... под бурные аплодисменты собравшихся, уже обдумывавших, как бы снять ненавистного им зарвавшегося «Хруща».

«Да и вообще... – сказала мать, выключая телевизор. – Мой любимый герой в "Поднятой целине" – Макар Нагульнов. Но это не значит, что я хотела бы иметь его соседом по купе».

«Цель жизни любого НОРМАЛЬНОГО человека», – говорит Д.Медведев... «Добиться НОРМАЛЬНЫХ результатов в работе», – говорит он. «Прожить свою жизнь НОРМАЛЬНО...» «НОРМАЛЬНЫЕ человеческие условия для развития... Десятилетия НОРМАЛЬНОЙ жизни...»

Нельзя, согласитесь, пройти мимо такой форсированной апелляции к норме и нормальному. Это политико-лингвистический фокус текста. Но это и нечто большее. Это, если переходить от лингвистики к семантике и семиотике, ключевой знак и ключевой политический жест, используемый политиком в крайне острой для него предвыборной ситуации.

«Как дела?» – спросила меня мать лет через двадцать, когда я, уже обзаведясь семьей, приехал ее навестить. Дела были не ахти. Театр закрыли... В который раз... Что ответить? «Нормально», – ответил я.

«Никогда не говори "нормально", – улыбнулась мать, хорошо понимая, в чем дело. – Лучше скажи "плохо"... Или "хорошо"... "Нормально" – это никак».

«А как же твой Хрущев?» – завелся я, вспоминая давний и небеспроблемный для меня разговор.

«Он не говорил о том, что нужна нормальная жизнь, – ответила мать. – Он о несушках говорил».

В 2001 году ко мне приехала советница одного из полпредов и попросила «интеллектуально сопроводить» его выступление перед деятелями разных конфессий. Я помог. Речь получилась яркая. Советница, каменея лицом, в день, на который было назначено выступление шефа, сказала, что речь шефу очень понравилась («очень-очень» – сказала она, по-моему), но шеф никогда ничего такого не скажет. «Никогда и ни при каких условиях...» Помнится, она сказала именно так... Я уже приехал слушать шефа. И решил остаться – как из соображений такта, так и потому, что было интересно, что же именно скажет шеф.

Шеф говорил «о несушках» (то есть приводил бесконечные цифры, свидетельствовавшие о том, как успешно в его округе проводится... чуть не сказал «атеистическая»... нет-нет, антиатеистическая... нет-нет... просто работа, НОРМАЛЬНАЯ работа с гражданами разного вероисповедания). Время от времени шеф отрывался от бумажки и с вызовом смотрел на свою опрометчивую советницу и прочих безобразников, подбрасывающих ему контр- и даже антинесушечную лингвистику.

«Начнется заваруха – опять никто из них с народом говорить не сможет», – подумал я, вспоминая 1991 год, когда беспомощность несушкоцентрических аппаратчиков породила «Лебединое озеро» вместо речей, которые закатывали бы, убеждая народ в своей правоте, их исторические (1917 года) предшественники. Позже тот же высокий администратор, с богатым опытом аппаратно-комсомольской работы в советский период, назвал Ленина «смутьяном, лежащим в Мавзолее». Мне пришлось оппонировать этому по телевизору... Мол, это не смутьян, а основатель Советского государства, чьим правопреемником является РФ. Но дело отнюдь не в этом...

Политический класс эпохи «стабилизации» (2000–2008 гг.) предъявлял нам свою волю к НОРМАЛЬНОМУ, говоря не о нормальности, а о тех или иных несушках (росте ВВП, росте золотовалютных резервов и так далее).

Оформляя надстройку, этот класс просто не мог по определению избежать идеологизации. Но она была ему отвратительна... И очень, очень-очень, хотелось избежать ее. Или, по меньшей мере, в этом не соучаствовать.

То, что мы сейчас наблюдаем, это тектонический сдвиг от несушечности как косвенного (и именно косвенного!) предъявления некой нормальности как эпицентра должного – к чему-то совсем другому. А именно – к прямому, причем весьма и весьма настойчивому, оформлению базовой, опорной идеологемы – идеологемы нормальности. А что такое – любая идеологема? Это грубое или тонкое, беспомощное или умелое, бездарное или талантливое противопоставление по принципу свой («мы») и чужой («они»).

Как в пресловутом михалковском:

Они готовят новую войну,

И бомбой атомной они грозят народам.

А мы растем спокойно, в вышину

Под нашим, мирным небосводом.

Они пускают доллар в оборот

На то, чтоб дать оружие убийцам.

А мы свой рубль даем наоборот –

На то, чтоб строить школы и больницы.

Это – лубок для школьников. Но самая изощренная идеология по сути своей ничем не отличается от этого лубка.

«Они» Столыпина хотят великих потрясений.

Почему хотят? Столыпин не дает прямых ответов на этот вопрос. То ли те, кто хочет великих потрясений, наняты иноземцами, для которых великие потрясения здесь, у нас, порождают нечто противоположное в их «иноземии». То ли в них так извращена человеческая природа... На этот вопрос никогда нельзя ответить, анализируя только это «они» (отрицательный полюс идеологемы). Нужен еще и анализ положительного полюса той же идеологемы, этого самого «мы».

«Мы» Столыпина хотят Великой России.

Отсюда косвенно вытекает, что «они» Столыпина не хотят Великой России, то есть, наверное, все же речь идет о геополитических конкурентах.

«Мы» Медведева хотят нормальности. Нормальной жизни, нормальных же человеческих условий, нормальных результатов – вообще, нормальности.

«Они», соответственно, кто? Те, кто не хочет нормальности. И, напротив, хочет, чтоб наоборот. Как там пелось в песенке?

Шагает граф, он хочет быть счастливым,

И он не хочет, чтоб наоборот...

Измените чуть-чуть слова... «Шагает клерк...». Грубо? Ну, в конце концов, это не «Египетские ночи» Пушкина. Нам не стиль важен... Нам бы до сути добраться.

Шагает класс... Он хочет быть нормальным,

И он не хочет, чтоб наоборот.

«Наоборот» по отношению к «быть счастливым» – быть несчастным. Граф из песенки как раз и не хочет быть несчастным.

«Наоборот» по отношению к «быть нормальным» – быть ненормальным. То бишь носителем всяческой – культурной, социальной и, наконец, психической – патологии.

На отрицательном полюсе идеологемы нормальности – именно эта патология. Мы – нормальны и хотим нормального. Они – патологичны. И хотят патологии.

Наш враг хочет патологии. Это не пройдет! Поддержите нас! МЫ хотим всего нормального. Даешь нормальность! Россия – вперед! Вперед ко все большей и большей нормальности!

Согласитесь, возникает много вопросов.

Прежде всего, представим себе политически острый момент. А почему бы ему не возникнуть, если есть «они»?

Собрались сотни тысяч сторонников «нормального», и все они вместе начинают выкрикивать: «Даешь нормальное». Впечатление это произведет весьма специфическое.

Далее – непонятно, есть ли уже нормальность. Есть ли она на момент анализируемых выступлений Д.А. Медведева?

Или же мы ее хотим добиться?!

Или же, уже ее добившись, мы хотим ее отстоять?

Или же... Ведь выведение нормальности из подтекста (рассмотренная мною «несушечность» политической речи) в текст может вызвать и совсем нежелательные политические вибрации!

О всяком благе (в том числе и благе нормальности) особо настойчиво говорят тогда, когда его нет. Не правда ли?

Наверное, эти мои соображения кто-то захочет истолковать как подкоп под апологию нормальности и нормального...

Поверьте, это не так. Я в апологии нормального вижу очень большие плюсы. Например, мне в конце 80-х годов экзальтированные толпы были физиологически омерзительны. То есть омерзительны не только в силу идеологического содержания выплеснутой на улицу энергии. И толпы, выводимые разного рода национал-сепаратистами, – тоже. Я ненавижу вой на рок-концертах, на которых приходилось бывать из интереса как культурологического, так и политического. Честно говоря, то же самое вызывает у меня рев болельщиков на стадионах. Я закончил театральный вуз, занимался и занимаюсь театральной деятельностью. Я, как культуролог и психолог, знаю, что такое суггестия. Я много выступал перед разными, в том числе и далеко не камерными, аудиториями. Я знаю, что такое экстремально-позитивная реакция подобных аудиторий. И не могу сказать, что ко всему этому («завести», «завестись» и так далее) у меня сформировалось однозначно позитивное отношение. В экзальтированных толпах всегда есть много от патологии... Накушаешься этого – затоскуешь о нормальном и норме.

«Господа! – орал знаменитый демократ с балкона гостиницы «Москва» в конце 80-х годов. – Я впервые вам могу сказать – Господа!!!»

«Нас назвали господами!» – верещала не вполне здоровая психически бабуля в стоптанных туфлях.

«Милая, – не выдержал я, – когда есть господа, то есть и слуги...»

«В наших рядах чужак! – завопила бабка истошным голосом. – Прислужник номенклатуры!» Потом, как мне кажется, я узнал эту свою старую знакомую, когда по телевизору показывали рыдающих жертв пресловутого МММ. «Господа!!!»...

Но одно дело – мои личные «заморочки». И совсем другое – профессиональное осмысление идеологем.

Поместить в клеточку «плюс» НОРМАЛЬНОЕ – это дело не безыздержечное. С научной точки зрения – так и вообще невозможное. Как только вас начнут спрашивать: «В каком смысле – нормальная?», – идеологема рухнет. Мне возразят, что никакая идеологема не выдержит научной критики. Но это не совсем так. И Маркс, и Вебер, и Кейнс могут предложить вам теории, которые позволяют осуществить ту или иную идеологизацию.

Поппер – тоже может. Хотя критикует коллег, которые это делают. Идеологему открытого общества можно состыковать с теорией открытого общества. Конечно же, всего лишь состыковать. Никто из ученых, стремящихся к патенту на истину, не хочет обручаться с идеологией, понимая, что она всегда сопричастна антитезе истины – «мифу». Маркс так больше всех других не хотел этого, вооружая пролетариат «передовой теорией» и противопоставляя оную мифам апологетов реакции. И назывался марксизм-ленинизм не идеологией, а «учением».

Был, правда, идеологический отдел ЦК КПСС. Но и он дитя позднего советского времени. Этого самого застоя.

Предшественники апеллировали или к теории, или к агитации и пропаганде. И в общем-то, конечно, правильно делали. Или почти правильно... Впрочем, начни я сейчас подробно разбирать это «почти», нас унесет далеко в сторону (наука, миф, синтез понятий и мифа – и «понеслось»...). Так что давайте вернемся к основной теме и спросим себя, что такое теория нормального, теория нормы, теория нормальной жизни etc.

 

 



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-20; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 34.228.52.223 (0.017 с.)