ПРИЗЫВ К СВОБОДЕ И СПРАВЕДЛИВОСТИ



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

ПРИЗЫВ К СВОБОДЕ И СПРАВЕДЛИВОСТИ



"В местной печати, — пишет проф. А.Агаев, — уже несколько раз промелькнуло сообщение о том, что приступивший в Махачкале к работе Исламский институт назван именем Магомед-Эфенди Ярагинского. Между тем мало кто знает его жизнь и деятельность, его мировоззрение и то, почему он удостоен такой чести создателями названного института. Некоторые из наших историков могут привести кое-какие сведения о нем, но в исторических трудах, посвященных прошлому, его имя только упоминается" [26].

Между тем в архивах, рукописных фондах научных институтов, старых газетах и журналах можно отыскать немало материалов о нем. В рукописном фонде ИИЯЛ хранится объемистая, чуть ли не в 40 страниц си штабс-капитана Прушанского о его жизни и деятельности, написанная еще в 1841 году. На первой же странице о Магомед-Эфенди сказано: "По обширному уму он считался в числе дагестанских алимов, а по званию главного кадия имел возможность приобрести большое состояние". Записка ценна тем, что в ней воспроизводятся многочисленные отрывки из его проповеднических речей, писем и воззваний, по которым можно судить, что за человек и мыслитель он был, какова его роль на начальном этапе движения горцев [26].

В начале XX века Гасану Алкадари (внуку М.Ярагинского по дочерной линии) удалось собрать некоторые труды из философского наследия деда и два из них опубликовать в 1910 году в типографии М.-М.Мавраева. Сравнительный анализ опубликованных произведений и рукописных оригиналов, находящихся у Галиба Садыки, свидетельствует о том, что эти труды изданы в сокращении. Одно из произведений под названием "Большая касыда" написанная М.Ярагинским в класическом жанре, будучи первой дагестансой поэмой на арабском языке, явилось, по существу, программным трудом, теоритическим обоснованием необходимости начала газавата, предопределившего в последующем длительный этап национально-освоботельного движения горцев Дагестана и Чечни.

И, наконец, — пишет А.Агаев, — Саид Габиев в 1925 году в газете "Красный Дагестан" посвятил Магомед-Эфенди значительную часть своей статьи "Мюридизм в Дагестане", а русский писатель П.Павленко в 1942 году в повести "Шамиль" на основе записки Прушанского и других источников создал художественный образ Ярагинского, назвав его "светилом тариката". В повести он изображен под именем Курали-Магомеда. "Курали" –– псевдоним Магомеда, которым пользовался он сам, порой и другие дагестанцы прибегали к этому псевдониму. В основе псевдонима лежит название южнодагестанских предгорий, известных среди жителей как "Кюре", а "ли" означает не что иное, как "житель" [6].

Сегодня, к сожалению, приходится говорить о необходимости возрождения в Лезгистане исламских традиций, которыми некогда славился наш край. Именно отсюда происходили признанные религиозные авторитеты, ученые-арабисты, поэты.

До Октябрьского переворота в Кюринском округе было 194 (II место после Гунибского округа), а в Самурской — 102 мечети. Во многих из них были медресе, в которых получали соответствующее образование. Отказ от атеистической диктатуры поставил, наконец, на повестку дня вопрос о соблюдении прав верующих, возвращении духовного и культурного пласта, связанного с исламом. Стоит ли напоминать, что забвение общечеловеческих ценностей, заложенных в религии, привело в конечном счете к бездуховности, потере нравственных ориентиров. Ведь вся наша культурная программа в значительной мере в прошлом была связана с исламом. Ислам — не только религия, но и правила жизни, обычаи и традиции, по которым веками строился мир горцев. Все это разрушено в Лезгистане до основания. Заставляя забыть обычаи предков, горцам ничего не дали взамен. По этому поводу Р.Ризванов пишет: "Если честно признаться, то не всегда и не всем хватало стойкости перед лицом распоясавшегося зла: ведь заставляли же нас сжигать священные книги, в том числе и рукописные научные труды, принуждали разрушать мечети и превращать их в клубы и колхозные склады, приказывали с разных трибун поносить Аллаха, отлучать детей от веры. А вместо имени Бога вложили в наши уста имя Сталина и имена других "вождей", запятнавших себя гнуснейшими преступлениями против собственного народа" [27].

"Не верующиий ни в Бога, ни в черта способен только к разрушению. Созидательного начала в нем нет. У него только одно стремление — брать и потреблять. Он в своей слепоте не думает о потомстве. А если и есть у него какая-либо забота, то только о личном… Ведь именно вера в Аллаха способствует честной инициативе, а не рвачеству, достойной коммерции, а не спекуляции, созидательному труду, а не разрушительному…" [27].

Магомед Ярагинский был не только выдающимся религиозным деятелем Восточного Кавказа, но и крупным ученым, носителем идей добра, справедливости, чести, равенства народов и людей. Поэтому такие личности, как Магомед Ярагинский, любимы в народе, им верили, за ними шли. Поскольку о нашем знаменитом земляке ничего практически не знаем, привожу часть статьи проф. А.Агаева в "Дагестанской правде" от 14 апреля 1992 г., фрагментом из которой начат этот параграф [26].

Магомед Ярагинский родился в 1761 году в селе Яраг нынешнего Магарамкентского района. "О родителях и семье М.Ярагинского пишет Гасан Алкадари в известной книге "Асари Дагестан". Отцом Магомеда-Эфенди Ярагинского был Молла-Исмаил, духовный наставник, имевший свое медресе в родном ауле, а женой была дочь моего земляка Магарама-эфенди Ахтынского. По мнению Гасана, Магарам относился к "числу больших ученых, преподававших физику и философию". В свое время Магарам, занимаясь учительскими делами, поселился в соседнем с Юхари-Ярагом ауле Махмудкент. Общие их интересы и занятия сблизили семьи, что и дало жизнь Магомеду, который с детства проявил тягу к общественным делам.

Источники сообщают, что будущий духовный предводитель движения горцев, "закончив полностью курс наук в Кюринском округе и в других культурных центрах Дагестана, стал во времена Аслан-хана преподавателем в своем селении и просветителем". Известность его медресе все более ширилась, о чем говорит приезд в Яраги юношей как из других лезгинских аулов, так и из Дербента, Бухары, Ширвана. Из ученикого его дальнейшей судьбе некоторые сыграл значительную роль. В первую очередь уроженец Ширвана Хасмагомед. Он почти семь лет проучился в ярагинском медресе, а затем вернулся домой, по одним источникам в Кюрдамир, по другим чуть ли не в Бухару, но через год-другой вернулся. Хасмагомед пригласил Магомеда-эфенди в Кюрдамир к известному шейху Исмаилу-эфенди, и тот обучил ярагинца тарикату. Исмаил-эфенди говорил ему и другим гостям, которые приехали к нему вместе с Магомедом-эфенди Ярагинским, что "мусульманская вера ко-леблется, что мусульмане предались греху, –– пьянство и разврат сделались им знакомы, что, наконец, мусульмане не ведают шариата и, будучи подвластны неверным, не могут возвыситься до постижения великой науки тариката".

Магомед-Эфенди согласился "приступить к доброму делу, навести мусульман на путь истины", а Гаджи-Исмаил провозгласил его "старшим мюршидом", то есть главой последователей нового толкования ислама в Дагестане.

Эти события происходили в начале 20-х годов XIX века, когда царская армия, силой вводя российские порядки во вновь завоеванных и закрепленных Гюлистанским договором с Ираном землях, совершала карательные экспедиции вглубь дагестанских гор. Командовавший ими Ермолов еще в 1820 году откровенно писал императору: "Я не отступлю от предпринимаемой мною системы стеснения злодеев всеми способамии. Главнейший есть голод, и поэтому добиваюсь я иметь пути к долинам, не могут они обрабатывать землю и пасти свои стада".

В 1823 году Ермолов с многочисленной армией вторгся в Кюре, наводя страх на мирных жителей не только истреблением непокорных, но и обложением непомерно большой данью. Ее размер определялся в три тысячи рублей серебром.

В этой ситуации из Кюрдамира в родной аул возвратился Магомед Ярагинский и, собрав аульчан, сказал им: "Народ! Mы сегодня не мусульмане, не христиане и не идолопоклонники. Истинный магометанский закон состоит вот в чем. Мусульмане не могут быть под властью неверных". Переведя дух, он вновь заговорил: "Мусульманин не может быть ничьим рабом или подданным, и никому не должен платить подати, даже мусульманину. Кто мусульманин, тот должен быть свободный человек, и между всеми мусульманами должно быть равенство".

Немецкий ученый и писатель Фридрих Баденштедт в 1855 году издал в Берлине книгу "Народы Кавказа и их освободительные войны против русских" [28]. Особое место в книге исследователь отводит шейху Магомеду-Эфенди Ярагинскому, которого он называет Мулла-Мухаммедом. "Мужчины Ярага и все, собравшиеся вокруг меня, — взывает идеолог газавата на Кавказе, — идите и освободите свои души от духа рабства, который сковывает вас, идите в мечети и упадите перед лицом Всевышнего, молитесь о покаянии, не думайте ни о сне, ни о пище, и Аллах явит вам свою милость. Он поведет вас праведным путем и наделит вас силой великого дела, которое вы призваны совершить. Аллах подаст мне сигнал, а я объявлю его Вам. Будьте готовы проявить мужество, когда настанет час битвы" [28].

Магомед-Эфенди поначалу ставил вопросы о достижении свободы и равенства горцев в мирных формах. Он пытался добиваться чисто духовного самоутверждения свободы и равенства. Ему мыслилось, что стоит угнетенному корить угнетателей про себя, отрешиться от тягот жизни, мыслями слиться с богом — боль угнетения можно заглушить. Иначе говоря, он звал окружающих к моральному неприятию растущего национального и социального насилия.

Было бы неправильно считать, что, когда Магомед-эфенди говорит о "неверных", он ведет речь о неверных только в религиозном плане: "верные" мусульмане, а "неверные" все остальные, христиане в первую очередь. В приведенной выше его речи сказано, что мусульманин как человек " не может быть ничьим рабом", он "не должен платить подати и мусульманину", то есть своему, по религии "родному" правителю или любому лицу. Так что "неверными" в его мыслях и устах являются все те, кто не верен идеалам свободы и равенства, будь они приверженцы христианства или ислама. Термины "верные" и "неверные" используются им и в гражданском плане: в соответствии со степенью верности жителей Дагестана родной земле или ее захватчикам. Размышляя таким образом, Магомед-Эфенди убедился, что сам тоже находится в долгу у своего народа, в какой-то степени причастен к нарушителям прав мусульман на свободу и равенство. И он вновь выступает перед аульчанами в мечети, говоря им: "Я самый грешный человек перед богом и пророком. До сих пор я не ведал, что бог нам повелел. Теперь только постиг эту высокую истину. Все мои дела до сих пор лежат грехом на моей душе".


Рис. 8.3. Магомед-Эфенди Ярагинский 1761-1838гг.

Аульчане никогда не слышали таких признаний Эфенди, а он продолжал, утоляя их любопытство: "Мною взятый зекат (десятина) муллам не следует брать, а потому я сделал большое преступление. Я сознаюсь, простите меня, а если хотите, дозволяю, возьмите все мое имущество и разделите между собой".

Ярагинцы простили ему, но с того дня он перестал взимать зекат, хотя тот большей частью шел на помощь беднякам.

Чтобы дать понять, что одинаково отвратительна несправедливая власть, которая исходит от людей, исповедующих любую религию, он в той же речи отмечает: "Будучи под властью неверных или чьей бы то ни было, все наши намазы, уроки, все странствования в Мекку, ваш нынешний законный брак и все ваши дети незаконны".

"Весть о Магомеде-Эфенди и его учениках — пишет Ф.Баденштедт, — со скоростью молнии облетела весь Дагестан; со всех сторон приходили паломники в аул Яраг, чтобы увидеть алима и услышать его слова. Все, кто восхищался им, учился у него или кого он благословлял, становились мюридами. Изо дня в день росло число сторонников нового учения: многие священники (муллы) и верующие целыми месяцами жили в ауле Яраг, чтобы поближе познакомиться с образом жизни Магомеда-Эфенди. Он проводил время исключительно за чтением Корана, соблюдая пост и молясь: видя его набожность и в словах и в делах, все почитали его как святого" [28].

Вскоре к нему на учебу поступил из Кази-Кумуха Джемалетдин, служивший мирзой (секретарем) в канцелярии Кумухского ханства. Проучившись ряд лет в Яраге, он вернулся к себе, чтобы распространять cpeди населения тарикатское учение своего наставника. Весть о ярагинском медресе и наставнике дошла и до более отдаленных аулов Дагестана. В Гимрах об этом узнали два молодых горца — Гази-Мулла и Шамиль. Гази-Мулла имел медресе, преподавал религию и шариат, был уже в летах, а Шамиль, еще холостой, проявлял больше интерес к наукам и знаниям.

Через посредство Джемалетдина, с которым они были знакомы еще прежде, Гази-Мулла и Шамиль оказались в Яраге. Неизвестно, как долго они здесь пробыли, но оба приняли тарикат, хотя каждый по-своему. К этому времени Магомед-эфенди и сам изменился во взглядах на мир и свое учение. От идей отшельничества, отречения от земных благ и сосредоточения своих дум исключительно на молитвах, чтобы таким путем обрести свободу и постигнуть истину, он все более переходил к пониманию необходимости решительных действий против насилия, исходящего от правителей всех типов. Он стал создавать отряды из местных жителей, которые шли из аула в аул, как бы проводя боевые учения.

Мюриды из аула Яраг, — пишет Ф.Баденштедт, — обращаясь лицом к востоку, громко кричали: "Мусульмане! Война против неверных! Ненависть и уничтожение гяурам!" Такие крики можно было слышать весь день на всех улицах, во всех общественных местах, везде, где появлялись мюриды. Как пожар из аула в аул распространилось это учение, — далее пишет Ф.Баденштедт, — вскоре весь Кюринский округ находился в состоянии возбуждения и смущения, которые обычно предшествуют всенародному востанию. Даже на севере Дагестана, где в это время находился Ермолов со своими войсками, можно было услышать угрозы мюридов в адрес неверных" [28].

Узнав о "кюринских беспорядках", Ермолов потребовал от местного правителя Аслан-хана прекратить их, а возмутителя отправить к нему в Кубу, где находился штаб. Аслан-хан приехал в Касумкент, вызвал Эфенди и в присутствии алимов многих аулов оскорбил его. Опомнившись, на второй день он попросил у него извинения, но настоял однако на запрете пропаганды газавата в своих владениях, а Ермолову доложил о наведении в ханстве ожидаемого порядка. Но Магомед-Эфенди не отступал от своих убеждений. Пригласил в Яраг авторитетных наставников из разных мест, причем людей разных ханств и национальностей, чтобы посоветоваться с ними о контрмерах. Из Аварии приехали Гази-Мулла и Ших-Шабан, из Кумуха — Джемалетдин, из Даргогубденска — Гаджи-Юсуф, из Табасарана — Хан-Магомед и другие. Участники совещания пришли к мысли: надо оказать вооруженное сопротивление растущему с каждым днем насилию. В завершение Магомед-Эфенди заявил: "Ступайте на свою родину, забирайте народ. Вооружайтесь и идите на газават… Один мусульманин должен идти против десяти неверных".

Алимы разъехались по своим горам, и почти все дружно взялись претворять в жизнь наставления. Особое усердие проявил Гази-Мулла. На сельском сходе он сказал аульчанам: "Есть христиане, есть евреи, много народов на свете есть, у всех есть закон, которым они следуют. Только мы, мусульмане, живем без веры. У христиан — евангелие, у евреев — талмуд, у мусульман — коран и шариат, но мы, мусульмане, действуем не по евангелию, не по талмуду и не знаем, что такое шариат. Все дагестанцы, а с ними вы преданы пьянству, воровству, разбою. Вы убиваете, один у другого забираете имущество, проливаете кровь мусульманскую".

Как видно, не только Магомед-Эфенди, но и его воспитанники и соратники ставили вопрос о свободе, равенстве и справедливости скорее в политико-правовом и нравственном плане, чем в узко религиозном. Да будь дагестанцы по вероучению христианами, и то бы они выступили против жестокостей царизма, как выступали против единоверных персов, турок и арабов, когда те приходили отнимать у них веками завоеванную свободу и равенство. Духовных наставников тяготило и начавшееся распространение среди горцев греховных деяний — воровства, пьянства и разврата, которые несла в горы новая социально-политическая обстановка.

Наши историки односторонне подчеркивают идею, что движение горцев было "национально-освободительным" или "народно-освободительным". Между тем оно началось и развивалось в первую очередь, как общедемократическое. Ни Магомед-Эфенди из Ярага, ни Джемалетдин из Кумуха, ни Гази-Мулла, как впоследствии и Шамиль, не сводили его цели лишь к национальному или народному освобождению. Последнее не давало еще освобождения каждому угнетенному человеку, поскольку свобода народа еще не означала свободы каждого из образующих его людей, и равенство народов не равнялось равенству людей. В этом отношении духовные предводители движения горцев ставили национальные интересы в тесную связь с интересами человека, личности. Поэтому и движение обрело столь массовый и взрывной характер.

Эту особенность движения поняли даже царские генералы. Главнокомандующий Закавказским краем Розен, к примеру, в 1837 году писал: "Ограждаясь неприступностью мест, при воинствующем духе и неограниченной любви к независимости, горцы готовы сильно действовать против всякого принуждения". Другой генерал, Воронцов, видел выход в том, чтобы "аристократическим началом побороть то направление демократическое, которое развивалось и так глубоко пустило корни в Дагестане и против которого доселе, кроме оружия, никакого оплота не было противопоставлено".

А известная часть русских офицеров, служивших в Дагестане, еще более решительно осуждала политику властей. В частности, А.Бестужев-Марлинский во время притеснения в Кюре местных жителей и открытого преследования Магомеда-Эфенди за свободолюбивые идеи писал, что "Паскевич довел Кавказ до полного расстройства"; другой офицер, Н.Лорер, утверждал: "Огонь и меч не принесут пользы, да и кто дал нам право вносить свои порядки к людям, которые довольствуются своей свободой и собственностью?"

Вскоре между вторым тарикатистом в Дагестане Джемалетдином и Гази-Муллой возникли серьезные трения из-за газавата. Джемалетдин написал последнему два письма с требованием немедленного прекращения войны. О дальнейших событиях П.Павленко пишет [29]: "Ничего не ответив Джемалетдину, Гази-Мулла пожаловался на него Курали-Магоме (М.Ярагинскому), говоря, — что кумухский проповедник стесняет его своими запрещениями и отвлекает народ проповедями от священной войны…

Узел этих сложных противоречий мог бы развязать только один Курали-Магома, старейший тарикатист во всем Дагестане. Но он — единственный, кто мог разрешить все споры и восстановить мир среди своих представителей и, глядя на происходящее, как дальновидный политик по-иному направил события, положив начало новому устремлению народной веры.

В те же дни, — пишет П.Павленко, — когда вражда между Джемалетдином и Гази-Муллою достигла крайней остроты, Курали Магома написал Джемалетдину, что как бы не были убедительны их увещевания или угрозы, на Гази-Муллу они не подействуют, не такой он человек. Следует ожидать, что газават окажет влияние на дагестанских ханов и хоть несколько ослабит их тиранию. Газават, по всей вероятности, проложит дорогу и тарикату. А потому, посылая Гази-Мулле разрешение на газават, он рекомендовал Джемалетдину заботиться только о себе и не удерживать Гази-Муллу в его намерениях, хотя бы потому, что отшельников — мюршидов можно найти много, хорошие же военачальники и имамы редки.

Вскоре до Джемалетдина дошли слухи что молодой Шамиль, единственная надежда тарикатистов, теперь тоже оказался вместе с Курали-Магомой.

Умный Курали-Магома, — пишет далее П.Павленко, — впоследствии примерил Джемалетдина с газаватом, убедив, что мучения его послужили очистительной жертвой, которую непременно требует всякое святое и правое дело. Джемалетдин, по-видимому, согласился с этим, потому что написал извинительное письмо Гази-Мулле, которое должен был вручить молодому имаму Шамиль" [29].

К началу 30-х годов Дагестан уже пылал огнем демократического движения под лозунгами свободы и равенства мусульман как между собой, так и с приверженцами других религий. Гази-Мулла, ставший первым имамом, собрал разрозненные движения в одно. С большим ополчением он прошел по многим горам, спустился на равнину, добрались до Южного Дагестана. В ответ новый главнокомандующий царских войск на Кавказе Паскевич распорядился, чтобы Аслан-хан во что бы то ни стало арестовал бунтаря и доставил его в Тифлис.

Магомеду-Эфенди пришлось с семьей скрыться в горных чащобах Табасарана. В это время, местные жители послали письмо продвигающемуся на юг Гази-Мулле: "Мы приняли учение тариката, святой ислам свято исполняем, признаем нашим мюршкидом Магомеда-Эфенди Ярагинского… Не устояли против нас ни русские солдаты, ни мамсуйские всадники, на горе Каргул, где был разбит Надир-шах, мы разбили и гяуров. Мюршид благословил тебя на газават. Табасаран, Кайтаг и все тамошние народы ждут тебя, иди же к нам на газават".

Гази-Мулла горячо откликнулся на призыв. По прибытии в Табасаран он радостно встретился с Магомедом-Эфенди, который принял его любезно как единомышленника. Его появлению в здешних краях, где Магомед-Эфенди скрывался от ареста, обрадовались его сыновья Гаджи-Исмаил и Исхак дочь Хавсат. Гази-Мулла знал их по годам своей учебы в Яраге. Особенно обрадовался он тому, что Хавсат, которая ему приглянулась еще в то время, незамужем.

Как говорят верующие, что суждено, тому сбыться. Сбылось и сокровенное намерение Гази-Муллы. Несмотря на непрекращающиеся военные сражения, он просил у Магомед-Эфенди руки его дочери Хавсат, тот благословил брак. Свадьба состоялась в одном из табасаранских аулов. А когда Гази-Мулле надо было возвращаться к ополчению, выяснилось, что оставлять здесь тестя с женой и двух сыновей вовсе небезопасно. И без того за ним была организована погоня, власти не могли забыть и того, что в Курахе, куда его доставили нукеры хана, местные жители помогли ему бежать из зиндана, дали лошадей, переправили из Яраги темными ночами его семью в безопасное место.

Вместе с зятем Гази-Муллой и семьей Магомед-Эфенди через лакские горы двинулся в Аварию и поселился на его родине. Гимринцы и ученые многих аварских аулов приняли его с почестями. В местном медресе он приступил к занятиям по разным наукам и исламу, наставлял жителей на путь газавата и шариата. Теперь к нему в Гимры стали ездить молодые люди из многих аварских, дарганских аулов, даже из Южного Дагестана. Одним из них был алкадарец Гаджи-Абдулла. Он учился у Магомед-Эфенди еще в Яраге, затем у Гази-Муллы, теперь вновь прибыл сюда, чтобы пройти высший курс наук и знаний у своего первого учителя.

Но недолго засиживался Магомед-эфенди в тиши медресе. Он то и дело отправлялся с Гази-Муллой в боевые походы, принимал участие в массовых молитвах и сражениях. Его присутствие придавало силы восставшим за свободу и равенство, против насилия и голода. Причем авторитет его был столь высок, что многие важные вопросы решались с его разрешения или от его имени. Когда Гази-Мулле необходимо было склонить "арковского шамхала на свою сторону, он послал ему письмо, начав словами: "От уповающего на всевышнего бога Магомеда-Эфенди Ярагинского".

В 1832 году Магомед-эфенди потерял своего зятя Гази-Муллу, который был убит в Гимрах. Вот как описывает П.Павленко гибель Гази-Муллы в книге "Шамиль" [29]: Русские могут попасть в Гимры только в виле дождя, — говорили горцы. Но пехота клюки фон Клюгенау проникла в ущелье и ворвалась в аул. Началась рукопашная.

Поджидая свежие силы с Гамзат — беком, Гази — мулла оказывал героическое сопротивление русским. Шли дни, а Гамзат-бека все не было. Наконец, лазутчики донесли, что он появился и стал лагерем вблизи Гимров, пока не ввязываясь в сражение.

А из сотни мюридов, окружавших имама, осталось в живых уже только пятнадцать человек. Вместе с имамом и Шамилем они заперлись в башне на краю аула, поклявшись умереть, но не сдаваться… Одна надежда была на Гамзата: он должен был обязательно начать сражение, — ив башне дрались с невиданным презрением к смерти. К концу дня осталось в живых четверо — Гази-мулла, Шамиль и с ними двое мюридов.

Не раз прислушивались они к шуму боя — не начал ли уже Гамзат-бек. Но его отряды спокойно держались на отдаленных холмах, и видно было, что они не готовились к бою.

Так мы погибнем без всякой пользы, — сказал тогда Гази-мулла. — Бросимся лучше на неверных и нанесем им как можно больше вреда.

Он понял, что помощи не будет и что великое дело, начатое им, закончится сейчас со смертью. Он шел ей навстречу, как безумец.

Надвинув на глаза папаху, он первым выскачил из башни с шашкай в руке. Камень, брошенный с соседней крыши, свалил его. Двое солдат, стороживших выход из башни, воткнули в него штыки. Стрельба прекратилась. В эту минуту Шамиль гигантским прыжком перемахнул через солдат, склонившихся над телом имама. Они обернулись — он зарубил их. Третий, спешивший на помощь, пустился бежать. Шамиль зарубил и его. Но четвертый, оказавщийся возле, воткнул ему да отказа штык в грудь…" [29]. И даже после этого Шамилю удалось уйти и выздороветь!..

Магомед-Эфенди узнал, при каких обстоятельствах погиб его зять имам Гази-Мулла. Ясно было, что Гамзат хочет стать имамом Аварии любым способом. Несмотря на то, что Магомед-Эфенди мог и не назначить имамом Гамзата и не должен был совершить этот акт, но Магомед-Эфенди принимает мудрое решение. После похорон Гази-муллы, как сообщает штабс-капитан Прушанский, Магомед-Эфенди "отправился к Гамзат-беку в Ирганай благославлять его преемником Газы-Муллы". Оказывается, Магомед-Эфенди видел далеко… Вскоре Гамзат-бек был убит родственниками Хунзахского хана, мстя за кровь молодых ханов, пагибших по вине Гамзат-бека…

Еще шесть лет Магомеду-Эфенди довелось жить в Аварии. Это были годы стремительного возвышения Шамиля, который относился к нему с уважением. Магомед-Эфенди радовался успехам нового имама, да и сам помогал ему словом и наставлениями, проводя много времени среди ополченцев, которым приходилось в родных горах спасать себя от деспотизма местных и царских властей.

Личный секретарь Шамиля Магомед-Тахир в своих дневниковых записях "Три имама" рассказывает об участии ярагинского наставника в сражениях под Чиркеем и о том, как при виде бессмысленного кровопролития с обеих сторон тот добился прекращения огня, с чем согласились противники.

О борьбе горцев под руководством Шамиля написано очень много, особенно в последнее время, поэтому в этой работе не останавливаюсь на этих событиях. Однако следует сказать о том, что во всех работах роль Магомеда-эфенди Ярагинского недостаточно раскрыта. Кавказская война не достигла бы такого накала, может быть, даже не возникла бы, если бы не Магомед-эфенди Ярагинский и его учение.

Все три имама: Гази-Мулла, Гамзат-бек и Шамиль были исполнителями воли Магемед-Эфенди Ярагинского. Заслуга Шамиля заключается в том, что он, из трех имамов полной мере сумел использовать могучие силы, заложенные в мюидизме. Не будь этого движения в Дагестане, не было бы и такого мощнейшего сопротивления "гяаурам", поэтому, воздавая почести Шамилю, мы должны, обязаны не в меньшей мере воздать должное и Магомед-Эфенди Ярагинскому.

Умер Магомед-эфенди в 1838 году, нашел вечный покой на кладбище Согратля. Его мавзолей и по сию пору стоит на краю старого кладбища как призыв к свободе совести и человеческого духа.

 

НАРОДНЫЕ ВОССТАНИЯ

На протяжении первой трети XIX века на Восточном Кавказе, в горах и на плоскости происходили одно на другим восстания горцев. Выступления горцев явились реакцией на гнет, произвол и несправедливость, которые им приходилось испытывать со стороны местных феодалов и знати. Восставали горцы разновременно в рамках одного аула или группой сельских обществ. Разрозненные восстания легко подавлялись, но через определенное время они вспыхивали вновь [17].

Стихийные выступления горцев принимали все более крупные размеры. Царские войска стали открыто помогать феодалам. На выступления толкал и колониальный режим, установленный кавказским начальством на вновь покоренной территории. В управлении Восточным Кавказом не учитывались особенности и нужды населения, частыми были злоупотребления и расправы.

Л.Н.Толстой, глубоко изучивший все, что относилось к горцам, писал в набросках к "Хаджи Мурату", что "в те времена одна малая часть горцев покорилась русским, другая жила в горах свободно, не признавая ничьей власти, а третья часть то притворно покорялась русским, то опять возмущалась и воевала с ними" [17].

"В развертывании борьбы горцев определенную роль играли, — пишет Р.Магомедов, — феодальные междоусобицы. Когда одна из феодальных групп встречала поддержку у царизма, враждебные этой группе феодалы становились в оппозицию и к своим противникам, и к русскому начальству. Среди дагестанских феодалов было немало таких ханов и беков, которые с приходом царских войск были ущемлены в своих политических правах и потеряли известные материальные выгоды. Они бунтовали против русской военной администрации и натравливали на нее население своих владений. Царизм, руководствуясь политикой "разделяй и властвуй", поддерживал одних феодалов против других. Те, кого царизм поддерживал, становились опорой его колониальной политики. Русскую ориентацию приняли шамхал Тарковский, ханша Баху-бике Аварская, султан Елисуйский, Аслан-хан Кюринский, дербентские феодалы и другие. Все это шло вразрез с интересами горцев, поскольку насаждение колониального режима вело к еще большему усилению феодальной эксплуатации" [17].

Широко известный во всех лезгинских аулах поэт и ашуг Сайд из Кочхюра пел:

Исчезли и соловьи, и красота, и розы,
И только вороны каркают в моей стране…

Южнодагестанские крестьяне вели непрерывную борьбу против феодальной эксплуатации. Они нападали на имения ханов и беков, угоняли ханский скот, отказывались от несения повинностей. Ханы отвечали на крестьянские выступления новыми жестокостями.

Крупным антиколониальным выступлением в первой половине XIX в. явилось восстание крестьян Кубинской провинции в 1837 г., вызванное тяжелым гнетом царских властей и крупных феодалов. А.Бакиханов отмечал, что к числу причин, вызвавших неудовольствие населения Кубинской провинции, относились "…медленное течение дел и непомерные повинности и налоги…" [30]. Гнет и злоупотребления царских и магаловых наибов переполнили чашу терпения крестьян.

В такой обстановке в начале 1837 г. было объявлено о наборе всадников для службы в конно-мусульманском полку, который находился в Варшаве. Это требование царских властей и послужило поводом к выступлению крестьян Кубинской провинции. Их возмущение связано не с нежеланием служить в армии, а с тем обстоятельством, что набор всадников превратился в новый источник грабежа крестьян. Вследствие злоупотреблений местных чиновников экипировка каждого всадника в Кубинской провинции обходилась в 350 руб., тогда как в других провинциях она стоила всего 130 — 150 руб. [4].

Выступление началось в апреле 1837 года. Руководил им старшина лезгинского селения Хулуг Гаджи Магомед, его помощником был крестьянин Яр Али, пользовавшийся значительным влиянием среди крестьян.

Крестьяне требовали уменьшения ряда феодальных повинностей, удаления полковника Гимбута, являвшегося комендантом провинции, который свирепствовал в своих поборах и притеснениях. Царские власти были вынуждены снять Гимбута и двух магальных наибов, наиболее рьяно служивших ему, благодаря чему временно удалось уговорить крестьян разойтись по домам.

На ход восстания определенное влияние оказала борьба горцев под руководством Шамиля. Кубинцы поддерживали связь с ним. Когда кубинцы обратились к Шамилю с письмом и сообщили ему, что власти обещают удовлетворить их требования, в своем ответе Шамиль призвал крестьян не верить царским чиновникам.

В августе 1837 г. борьба крестьян Кубинской провинции разгорелась с новой силой и вылилась в вооруженное восстание. К сентябрю численность восставших достигла уже 12 тысяч. Гаджи Магомеда повстанцы избрали ханом, что свидетельствовало о его большом влиянии на восставших.

Многие беки, недовольные политикой царизма, примкнули к восстанию. Несколько беков были назначены Гаджи Магомедом магальными наибами.

Вскоре восставшие двинулись к Кубе и осадили ее. Зная о наличии артиллерии у кубинского гарнизона, повстанцы решили атаковать город в ночь с 4 на 5 сентября. В то время как два отряда должны были штурмовать Кубу с востока и запада, третьему отряду поручалось горной тропой скрытно проникнуть в город и ударить по противнику с тыла. Во главе этого отряда стоял Яр Али.

В назначенное время начался штурм. Первые два отряда, встреченные артиллерийским и ружейным огнем, не смогли взобраться на стены города. Но 1000 человек из отряда Яр Али проникли к центру. Здесь они мужественно, с большим упорством отражали атаки царских войск. Каждый дом, занятый повстанцами, превращался в маленькую крепость, и солдатам приходилось брать его с боем [4].

В ходе боя к восставшим присоединилось до 4 тысяч кубинцев. Как впоследствии заявил Гаджи Магомед, "жители города во всем нам пособляли: женщины давали хлеб, топоры для прорубливания стен и плетней, горожане заряжали ружья и даже сами стреляли" [4]. Но взять крепость восставшим не удалось. Безуспешной оказалась и новая попытка штурма, предпринятая в сентябре.

Против восставших были двинуты не только царские войска, но и конные отряды ширванских беков, кюринского и казику-мухского ханов [4]. Повстанцам пришлось отступить от Кубы.

Однако и после этого ряд горных магалов Кубинской провинции продолжал сопротивление царским властям и уклонялся от уплаты податей. Главнокомандующий генерал Головин в отчете о положении на Кавказе в 1838 г. сообщал: "После возмущения в году Кубинской провинции, усмиренного только в окрестностях самой Кубы, верхние магалы оной были в открытом неповиновении" [4].

В 1838 г. царские войска предприняли две военные экспедиции в горные магалы. В июне близ местечка Аджиахур произошло сражение с вооруженными отрядами повстанцев. Восставшие потерпели поражение, были вынуждены принести присягу в верности России и обязались платить дань казне. Однако значительная часть их во главе с Ага-беком Рутульским укрылась в горах [4].

Кубинское восстание было жестоко подавлено. Гаджи Магомед и ряд руководителей арестованы и казнены, а Яр Али бежал в горы. Власти расправились и с другими активными участниками выступлений.

Одновременно с кубинским восстанием и после него происходил ряд других крестьянских выступлений. В 1838 г. произошло выступление в Шекинской провинции. По признанию царских чиновников, ни в одной провинции не сохранилось "такого множества податей под различными наименованиями, как в Шекинской" [4]. В одной из жалоб, подписанной 150 нухинцами, говорилось, что жители города терпят от коменданта такие притеснения, что… остается только взять свои семейства и убежать из Нухи…" [4].



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-08; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.220.231.235 (0.02 с.)