ТОП 10:

АНГЛИЙСКИЙ «ГАМЛЕТ» В МОСКВЕ



 

 

Москва с огромным интересом ждала английского «Гамлета». В этот вечер у подъезда филиала МХАТ, где должен был состояться первый спектакль, волновалась многолюдная толпа стремившихся посмотреть спектакль, подъезжали автомобили, горели яркие фары. Театральная Москва была взбудоражена, полна ожидания и надежды...

Но вот зал заполняется зрителями. Он кипит, волнуется, кажется, трудно будет переключить его волнение.

Спектакль начался. И с каждым новым явлением зрительный зал вовлекается в события гениальной трагедии Шекспира.

Я не собираюсь здесь разбирать спектакль. Это слишком сложно и требует обширного, тщательного анализа. Мне хочется передать лишь мои самые общие впечатления.

Спектакль прежде всего убеждает целостностью общего режиссерского замысла Питера Брука. Впечатление монолитности, значительности, талантливости режиссерского решения спектакля — главная его удача. Не менее существенным и дорогим в спектакле является и то, что в лице Пола Скофилда английская сцена имеет великолепного Гамлета. Да, конечно, образ Гамлета многогранен, многопланен и вмещает в себя множество трактовок и толкований. Но далеко не каждый хороший актер имеет право играть Гамлета. Это право имеет лишь актер, обладающий, кроме высокого мастерства, настоящей глубиной, личным обаянием и благородством, убеждающий в своем высоком уме, в своей содержательности и искренности. Таким Гамлетом предстал перед нами Пол Скофилд.

С первых же сцен зритель принимает его разумом и сердцем. Он дорожит этим Гамлетом и горестно воспринимает его трагическую судьбу.

 

 

Я повторяю: весь ансамбль подчинен единому режиссерскому замыслу. А это происходит потому, что исполнители всех ролей правильно и точно угаданы режиссером, точно, изящно и выразительно осуществляют его режиссерский рисунок.

Со спектакля зритель уходит взволнованным и обогащенным. А что может быть большей радостью и большей наградой для актеров и режиссера?!

Как хорошо, что мы можем искренне приветствовать в лице английских артистов не только представителей английского народа, но и замечательных мастеров театрального искусства Англии!

Радостна первая встреча английских артистов с советской театральной общественностью, со зрителями Москвы. Она с убедительной силой доказывает закономерность стремления людей к миру и дружбе. Великий Шекспир своим бессмертным гением объединил нас в этот вечер в своем негодовании против зла и преступления, в своем утверждении духовных сил человека, обязанного быть стойким и непримиримым в борьбе за высокую человечность на земле.

 

II

 

Торжественно и тревожно раздаются в притихшем зрительном зале звуки далекого колокола. Медленно рассеивается тьма, и перед нами — серые стены, уходящие ввысь, выхваченные светом жерла пушек и настороженные фигуры воинов...

Так начинается «Гамлет» — великая трагедия духа, бессмертное творение Шекспира — в интерпретации английской труппы «Теннент», прибывшего к нам в Москву с миссией дружбы, с миссией утверждения более глубокого и полного взаимопонимания между нашими народами. Трудно было бы, вероятно, найти что-либо иное, что в такой же степени могло бы подружить нас, как шекспировский «Гамлет».

Я не знаю, когда это началось, вероятно еще во времена Мочалова и Белинского, но величайшее творение Шекспира стало нам дорого навсегда. Исполнение роли Гамлета, его трактовка, глубина проникновения, глубочайший смысл его мудрости были всегда мерилом значительности искусства

 

 

того, кто брался за решение этой почетной и волнующей задачи.

И в наше время, в дни, когда наш народ живет страстной волей к утверждению на земле мира и дружбы, справедливости, красоты, добра, когда все силы протеста советских людей обращены против тех, кто во зло хотят обратить величайшие достижения человечества, так прекрасно звучат бессмертные строки «Гамлета», так близок, понятен и дорог нам образ благородного принца, который отдал свою жизнь борьбе со злом и несправедливостью, с темнотой, с недостойной человека действительностью.

Вот почему английский «Гамлет» па московской сцене не просто театральное событие — это событие огромной значимости, взволновавшее советских людей самых разных профессий и специальностей. Я убежден, что во всех городах Советского Союза с глубоким интересом читают о приезде английских артистов в Москву, о высокой волне дружелюбия и взаимного доверия, которая возникла в дни нашей встречи с представителями английской культуры.

Спектакль английской труппы убеждает своей целостностью, единством и подчиненностью всех его составных элементов единой художественной мысли. В этом большая заслуга постановщика, обаятельного и умного Питера Брука. И декорации, и костюмы, и свет, и музыка, и шумы, и, конечно, в первую очередь актеры — все на сцене говорит об одном и том же. Все призвано единой режиссерской волей к утверждению в образной, яркой и в то же время лаконичной форме основных, таких живых сегодня философских и поэтических идей шекспировского «Гамлета».

Меня пленил (да и меня ли одного!) Пол Скофилд — Гамлет: строгий, сдержанный, человечный, мыслящий — мыслящий не абстрактно, а здесь, сейчас решающий свою судьбу и вместе — судьбу Датского королевства, которое как бы олицетворяет мир, человечество. Таким предстает перед нами этот юноша — изящный, красивый внутренней красотой, с глубоким голосом и мужественной грацией движений. Он несомненно и бесспорно, закономерно и по праву является центром всего представления о горестных событиях, происходящих в Эльсиноре.

Офелия — Мэри Юр прелестна в первые минуты появления на сцене. Ее безумие решено смело, может быть, — слишком

 

 

смело. Слишком мимолетно появление светлого образа Офелии, слишком безжалостно уродство безумия. Это мешает зрителю сохранить в своей душе негодование и боль за судьбу погибшей Офелии.

Величествен улыбчатый Клавдий — Алек Клуне. Женственна и обаятельна Гертруда — Диана Уйнард. Может быть, слишком запросто держится эта королева в мрачном эльсинор-ском замке. Ко, кто знает, не будь она так проста, она была бы, возможно, менее убедительна?!

Еще при встрече на Внуковском аэродроме меня восхитил юношеский ныл старейшего артиста труппы семидесятишестилетнего Эрнеста Тезигера, играющего Полония. Как просто, органично, убедительно живет он в этой роли! Как доходит его человеческое обаяние сквозь маску артистического перевоплощения! И как хочется приветствовать его!

Пылкий Лаэрт — Ричард Джойсон, призрак отца Гамлета — Джон Филлипс, храбрые и преданные воины, лукавые царедворцы — всех их зритель принимает сердцем.

Одна из самых сильных сцен спектакля (так важно, что именно она удалась режиссеру!) — финальная сцена боя. Увлекательный турнир постепенно переходит в смертельную схватку и кончается леденящей душу трагической гибелью Гамлета и всех главных персонажей роковых событий...

Не хочется говорить сегодня о сомнениях и несогласиях, ведь, в конце концов, решающим является целостное впечатление, убеждающим — целостность замысла.

Строгий, чеканный, железный, как принято говорить, рисунок мизансцен изящен и тонок. Вся организация спектакля в пространстве и во времени создана в результате сосредоточенной, ясной, целеустремленной режиссерской мысли.

С неослабевающим вниманием и волнением, затаив дыхание, следили москвичи за стремительным развитием событий «Гамлета». Бурной и благодарной овацией долго провожали они участников спектакля в этот вечер, такой памятный, дорогой, важный для всех нас, друзей Шекспира, друзей Англии, друзей Советского Союза, объединенных верой в то, что силы искусства огромны и чудодейственны, что сегодня, как никогда, искусство призвано быть орудием защиты истинного гуманизма, мудрости, справедливости и дружбы.

 

 

 

ПИСЬМО ГОСТЯМ

 

 

Наши дорогие друзья!

Это не рецензия, я не имею на нее права потому, что не знаю пьесы Држича «Дундо Марос», — к сожалению, она но переведена на русский язык. Поэтому все языковые тонкости да просто вся литературная часть мною были восприняты более чем приблизительно. Однако пьеса, видимо, обладает множеством литературных достоинств. Ее драматургические качества несомненны: она действенна, остроумна, весела.

Но даже не о пьесе хочется сказать, а о том чудесном чувстве, которое было у нас на протяжении всего спектакля: окрашивало наше восприятие; это — чувство радости за что мы с вами друзья, что наша встреча наконец состоялась!.. Зрительному залу передавалось ваше естественное волнение первого спектакля, ваше огорчение, что не все доходит ;к> зрителя из того, что привычно воспринимается громким хохотом, когда вы играете перед своей родной аудиторией. Я знаю но опыту гастролей нашего театра за рубежом, как это всегда огорчительно и сколько вокруг этого волнения: «нас, мол, не принимают!»

И мне хочется вас успокоить. Есть нечто гораздо более важное, что объединяет с вами наш зрительный зал, — то человеческое, простое, народное, что заложено в вашем исполнении, что определяет вас как артистов, что дошло в зрительный зал, — ваша талантливость.

Главное достоинство спектакля в том, что режиссуре удалось подчинить все элементы спектакля единому замыслу, единому ритму. Хочется в первую очередь отметить одаренность и изобретательность постановщика Бояна Ступицы.

Интересны артистические индивидуальности исполнителей, творческий темперамент вашего народа. Трудно, в сущности говоря, выделить кого-нибудь из актеров. Но по первому впечатлению, и действуя по закону естественной вежливости, хочется начать с актрис. Мира Ступица, исполнительница роли Петруньеллы, умна, задорна, по-настоящему весела и к тому же мастерица своего дела. Очень симпатична нянька – артистка Анна Паранос. А из артистов особенно поправился мне исполнитель роли ростовщика Сади — Виктор Старчич; создаи-

 

 

ный им образ смел и убедителен. Хотелось бы увидеть артиста в другой роли, чтобы понять, насколько образ Сади является для него перевоплощением. Великолепный юмор у старого Бокчилло — артист Деян Дубаич. Впрочем, все исполнители, каждый по-своему, интересны, убедительны.

Обидно было, что недостаточно хорошо была слышна музыка, по-видимому, слишком далеко запрятанная за кулисами. Вероятно, в дальнейшем уточнится и освещение, которое пока еще недостаточно следует за развитием действия и чуть ослабляет впечатление от очень интересно найденного оформления спектакля.

Может быть, Югославскому драматическому театру надо было бы передавать подстрочный перевод пьесы сидящим в зале через наушники. Это помогло бы воспринять все литературные тонкости и повороты пьесы.

Но, повторяю, не это главное. Хочется поблагодарить югославских артистов, весь коллектив Югославского драматического театра за первый спектакль, который они нам показали.

Дорогие друзья! Наши сердца открыты для восприятия вашего искусства!

Пусть растет ваш успех от спектакля к спектаклю!

Пусть этот успех содействует нашей глубокой, естественной дружбе, которая так нужна нашим народам во имя счастья всех народов, во имя мира на земле!

 

 

ИНТЕРЕСНЫЙ СПЕКТАКЛЬ

 

 

«Егор Булычев и другие» в постановке Югославского драматического театра — хороший, значительный спектакль. В чем же его основное достоинство? В том, что он своеобразен, целостен, убедителен.

Раньше чем перейти к более подробной оценке исполнения, хочется поделиться несколькими мыслями, которые у меня возникли по ходу спектакля. Это соображения по основному вопросу о праве театра, о праве режиссера на самостоятельную трактовку драматического произведения.

Сплошь и рядом приходится читать рецензии, квалифици-

 

 

рованные и доказательные, в которых знающие и опытные специалисты предлагают ортодоксально законченную трактовку того или иного драматического произведения и с позиций своего понимания непримиримо расценивают представшие перед ними спектакли. Так вот — правомерно ли считать, что существует только одно-единственное прочтение произведения, но говоря уж о том, что вы можете натолкнуться на чуть ли не противоположную теоретическую трактовку, столь же убедительную своей эрудированностью и доказательностью и стол:. же ортодоксально непримиримую?!

Мне кажется обязательным и важным защищать право творческого интерпретатора и, в частности, режиссера па собственную точку зрения, на собственное независимое и оригиналь-ное толкование произведения драматурга.

Спектакль югославского театра мне понранился тем, чти его убедительность, покорившая зрительный зал, который долго и восторженно аплодировал после каждого акта, заключалась в убежденности его создателей. Я видел множество интерпретаций «Булычева» на различных сцепах, и для меня своеобразие данного спектакля, его отличительность, его «спорность» и явились главным достоинством постановки.

Когда-то Станиславский сказал о пьесе Бомарше «Свадьба Фигаро», что это Испания, увиденная глазами француза. Когда мы читаем шекспировского «Гамлета», то в Дании узнаем Англию шекспировской эпохи. Иначе говоря, не этнографическая точность определяет художественную ценность произведения. Разве в Шекспире нас не пленяет именно эта его собственная, шекспировская точка зрения на явления, независимо от того, где они происходят, разве этнографическая, доподлинная «историчность» определяет величие Шекспира?

Однажды в Праге я видел «Виндзорских проказниц» в постановке нескрываемо национальной. Спектакль был решен художником в традиционно чешской манере, и, конечно же, он имел на это полное право. Да, «Булычев» связан со своим временем, его даже нельзя понять вне точной исторической пнохи, вне той действительности, которую он отражает. Но почувствовать эту действительность вправе каждый художник по-своему, лишь бы его интерпретация не оказалась искажением автора.

 

 

Эти мои раздумья являются необходимой предпосылкой оценки виденного спектакля «Егор Булычев и другие» в постановке Маты Милошевича. У меня создалось впечатление, что спектакль органичен и правдив во всех своих основных звеньях. Прежде всего в нем участвуют великолепные актеры, которые создают галерею запоминающихся образов. В первую очередь следует сказать о Булычеве — М. Живановиче. Это по-настоящему трагический образ, который развивается постепенно из акта в акт. Может быть, нам хотелось бы сегодня, чтобы в спектакле прозвучала не столько гибель Булычева, сколько его протест; может быть, слишком большой акцент сделан на болезни и физиологических моментах. Я говорю «может быть» потому, что здесь важен точный режиссерский расчет: облегчение физических страданий Булычева может привести к другой крайности, к неубедительности, неправдивости.

Я не собираюсь подробно разбирать спектакль во всех его деталях. Для этого надо было бы его обстоятельно изучить. Скажу лишь, что меня убедили почти все исполнители. Очень обрадовал нас артист Виктор Старчич, исполняющий роль Павлина. Только накануне мы восхищались им в роли ростовщика Сади (в спектакле «Дундо Марое»). Там он играет необычайно смело, остро, и я боялся, что он пойдет по пути обострения образа, либо, как иногда бывает, по линии внешнего подчеркивания, решив, что Горький попа Павлина не случайно назвал этим именем, придаст ему черты павлиньей самовлюбленности. Но артист создает строгий, скупой, лаконичный образ умного попа. Его игра необычайно убедительна.

Интересна в маленькой роли Антонины артистка Ольга Спиридонович: вы вспоминаете ее судьбу из «Достигаева» и верите, что такая Антонина могла бы иметь именно такую трагическую судьбу.

Но есть моменты в спектакле, которые вызывают возражения с позиции его целостности; в частности, мне показалось поначалу, да и на протяжении всего спектакля, что Звонцов чрезмерно опереточен в своем обращении с женщинами, чрезмерно карикатурным показался Мокроусов и вся сцена разговора с ним; показалось, что Достигаев, с биографией которого мы знакомы, обладал большей внутренней энергией дельца, а Лаптев кажется слишком нарочито револю-

 

 

ционным, его развязное поведение не очень правдоподобно для того времени и для дома Булычева. Показалось и что режиссер, умело решающий в мизансцене отдельные психологические куски пьесы, подчас чрезмерно увлекается пантомимами.

В начале спектакля я невольно обратил внимание на некоторые бытовые неточности, например на стену, завешанную иконами, кресло, стоящее посреди комнаты, и т. п. Это нехарактерно для русской комнатной обстановки того времени. Не очень русский костюм Глафиры. Но по мере того как развивался спектакль, я перестал замечать эти бытовые неточности, потому что не они являются решающими.

В этой связи я вспомнил недавно виденный мною и Париже спектакль «На дне» в постановке Саши Питоеваа и «Театр де л'Эвр». Там тоже было немало подобных неточностей, и прочем, легко исправимых, но они, во всяком случае, ничуть не умалили настоящей ценности спектакля, в котором ясно и сильно звучали горьковские идеи. А это основное. В этом отношении для меня перекликаются два горьковских спектакля, осуществленные французским и югославским театрами.

Очень интересно и смело пользуется режиссер-постановщик М. Милошевич освещением, не только выявляя атмосферу умирания булычовского дома, но пользуясь светом как режиссерским приемом, помогающим раскрывать внутренние события пьесы.

Быть может, иногда на сцене слишком много крика, слишком обнажен звериный оскал во взаимоотношениях персонажей. Но мне кажется закономерным темперамент поведения действующих лиц в этом спектакле. Так оно и было. Я хорошо помню эти благопристойные, благополучные с виду дома, а на самом дело мрачные духовные застенки, в которых разыгрывались душераздирающие трагедии, где бушевал сплав любви и ненависти, где человек кричал и неистовствовал, как зверь. Ибо таков закон в мире собственнических инстинктов, где родственность лишь удесятеряет злобу и ненависть...

Свое краткое слово о спектакле «Егор Булычев и другие» хочется закончить благодарностью талантливому коллективу театра, создавшему такой интересный, содержательный, волнующий спектакль.

 

 

 







Последнее изменение этой страницы: 2016-09-17; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.81.29.254 (0.011 с.)