Глава 11. Судительные аргументы: статус оценки



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Глава 11. Судительные аргументы: статус оценки



Чем более развита судительная аргументация, тем большее значение в ней приобретает статус оценки. Первоначально роль статуса оценки была меньшей, чем роль статусов установления и определения: в судебной аргументации статус оценки используется при обсуждении меры ответственности. С последующим развитием судительной аргументации значение статуса оценки возрастало, и в современной исторической, богословской, философской, деловой, политической речи оценка представляется важнейшей задачей


аргументации, поскольку судительная аргументация предваряет совещательную.

Аргументация в статусе оценки основана на различных формах сопоставления» поэтому в ней используются преимущественно сравнительные топы и те обстоятельственные топы, которые допускают сопоставление. Форма самого оценочного суждения — «А предпочтительнее Б» -— связана с отношением категорий качества и количества. Когда говорится, что данное преступление является особо тяжким, это значит, что его сравнивают с другими преступлениями того же рода на основе некоей меры, которая выражена в отношении признаков к санкции, поэтому сама мера конвенциональна. Когда говорится, что данная технология лучше другой, потому что эффективнее, мера сравнения не является конвенциональной, так как определяется стоимостью продукции. Когда говорится, что данный проект лучше другого в силу технического совершенства, слово «лучше» означает только предпочтительность, так как основание оценки носит качественный характер.

На смешении физической и конвенциональной оценок строятся количественные методы социологии и психологии. При обсуждении фактов общественного мнения конвенциональные меры и модели отсутствуют: если кандидата поддерживает некоторое количество граждан, или политическое решение одобрили столько-то опрошенных на улице, это решительно ничего не говорит о позиции общества, как бы ни построили выборку, потому что опрошенные ответили на вопросы и только.

Не существует и не может существовать физической меры присоединения к аргументации. Нормы голосования условно устанавливаются законом, но никакая наука не может утверждать, что квалифицированное большинство должно составлять 61% или 75% голосующих граждан. Из того, что Ивана предпочли Петру, вовсе не следует, что Ивана любят или уважают. Поэтому использование социологических данных в аргументации, связанной с оценкой, — введение в заблуждение.


В зависимости от способа построения и характера оценки выделяются два типа удительной аргументации в статусе оценки: исторические и системные аргументы. Первые основываются на топе «предыдущее/последующее» и имеют задачей общую оценку, например, определение новизны, прогрессивности, значимости исторического факта. Вторые основываются преимущественно на топах обстоятельств, и задача их — установление конкретной ответственности или заслуги, поэтому и сама оценка носит частный характер.

В оценке факта историка интересует не столько подобие его другим или личная ответственность субъекта, сколько значимость, уникальность и продуктивность деяния. Петр Великий стремился к тем же целям, что и Иван Грозный, Борис Годунов, Алексей Михайлович. Но успех Петра Великого связан с конкретным составом решений в конкретных обстоятельствах. Это и позволяет историку утверждать, что именно Петр был преобразователем России, что именно Петр сделал Россию великой державой, что именно Петр определил последующее развитие страны.

Юриста опыт отдельного правонарушения может интересовать лишь как обстоятельство дела, так как юрист устанавливает и оценивает степень расхождения умысла и деяния с нормой права. Поэтому конечная цель юридической аргументации — сведение данных под такую общую оценку — невменяемости, смягчающих или отягчающих обстоятельств, отсутствия вины, отвода обвинения, помилования и пр.

Однако существуют правила сопоставительной оценки, общие для любой аргументации: правило справедливости, правило обратимости и правило транзитивности, рассмотрение которых предваряет изложение аргументов статуса оценки.

Правило справедливостисостоит в одинаковой оценке категорий, признанных равнозначными. Обращенная форма правила справедливости — «каждому свое» означает, напротив, что неравнозначные категории должны трактоваться неодинаково.


Значение правила справедливости далеко выходит за рамки нравственного отношения к людям и поступкам — оно является основанием культуры как накопления опыта. «Совсем не случайно люди стали облекать правовые правила в форму логических тезисов и записывать их. Дело не только в том, что «verba volant, scripta manent» — слова улетучиваются - записанное остается. Живя совместно, люди обращаются к созданию помысленных правовых тезисов и формул именно для того, чтобы сохранять, повторять и распространить единожды обретенное «верное» решение спора или конфликта и закрепить найденный «верный» способ поведения: «Пусть будет то же самое во всех тождественных случаях». Но именно мысль обладает особою способностью фиксировать, закреплять и сохранять свои содержания, доведя их до максимальной ясности и определенности и сообщая им внутреннюю непротиворечивость: ибо она делает их смыслами и подводит их под законы тождества и противоречия. Только благодаря этому право с успехом может разрешить такие задачи, как: сохранение и накопление, уяснение и упрощение правил, устрояющих жизнь, дисциплинирование инстинктивных порывов й произвольных посяганий силою разумной тождественности, постепенное приучение людей к самоограничению и увеличение бесспорной сферы человеческих отношений, и, наконец, справедливое «уравнение» одинакового в жизни людей»[66].

Правило обратимости.При однородности или равенстве деятелей и поступков, если действие одного субъекта в отношении другого правомерно, то правомерно такое же ответное действие. Правило «Око за око, зуб за зуб» является расширением правила обратимости до так называемого «справедливого воздаяния»,

Правило обратимости, особенно при расширительном его толковании, создает ряд сложных аргументативных ситуаций, в которых требуется количественная


или качественная сравнительная оценка действия и ответа на него, особую сложность создают превентивные действия и «несимметричные» реакции. В рассмотренном выше деле Нотовича обвинение, используя правило обратимости, выдвинуло концепцию «рамок обвинения», в соответствии с которой защита, несущая бремя доказательств в делах об оклеветании, в праве использовать лишь данные, непосредственно связанные с содержанием обвинения, — те публичные заявления обвиняемого, которые квалифицируются обвинением как клевета. Защита, расширительно толкуя правило обратимости, настаивала, что если установлен, факт любых действий жалобщика, содержащих «уголовный материал» по соответствующей статье закона, например, незаконных операций, то тем самым представлены достаточные доказательства отсутствия оскорбления.

Правило транзитивности.При том же условии однородности, оценка действий одного лица в отношении другого равнозначна оценке того же действия в отношении третьего лица: «Больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте, даром получили, даром давайте»[67].

Правило транзитивности создает понятие прецедента, поскольку оно расширяется на любого деятеля и на любой поступок, которые рассматриваются как однородные с базой сравнения — прецедентом. Оно имеет и обратную форму: если действие в отношении некоторого лица неправомерно, то неправомерны любые подобные действия в отношении любых подобных лиц.

Правила сравнительной оценки предполагают категорию приоритета, на основе которой и строится аргументация в статусе оценки. Если однородные действия рассматриваются одинаково в данных отношениях справедливости, обратимости и транзитивности» то, следовательно, разнородные категории должны рассматриваться различно. Но поскольку однородность возможна в отношении к разнородности, существуют приоритеты —- категории, которым придается большая


ценность. Например, общество, как целое, не равнозначно гражданину, как части, поэтому интересы общества выше интересов отдельного гражданина, который не имеет права на адекватные ответные действия в отношении к обществу, даже если общество поступает с ним несправедливо или противозаконно.

Аргумент к прецеденту

Наиболее распространенное понимание приоритета связано с топом «предыдущее/последующее», термы которого могут рассматриваться, сопоставляться и оцениваться как равнозначные или неравнозначные. Если предыдущее более ценно, чем последующее, и критерием оценки последующего является его подобие предыдущему, мы имеем дело с аргументом прецедента.

На аргументации прецедента построена историческая концепция Н.П. Павлова-Сильванского, в соответствии с которой первоначальная государственно-правовая модель «арийского права», общая для всех европейских народов, (с. 43 и далее) определила ход российской истории как развития общества с постепенным становлением форм его организации, сходных с формами организации других европейских обществ.

«Научное изучение исторического развития Соловьев начал с отрицания исключительного влияния норманнов и монголов, выяснив ход развития, не зависящий от внешних влияний. Свергнув иго периодов норманнского и монгольского, он, однако, сохранил третье иноземное иго — петровскую европеизацию России, признав в ней по-старому явление, определяющее характер нового порядка. Идя дальше по пути Соловьева, мы можем теперь на основании новых исследований о петровской реформе установить, что и европеизация так же, как норманны и монголы, не составляет основного явления нашего исторического развития.

Петровская реформа не перестроила заново старое здание, а дала ему только новый фасад. Историю нашу никак нельзя делить только на две эпохи: допетровскую и петровскую, как делили прежде. Время Петра Великого есть только один из этапов развития


государства нового времени, которое в основных своих устоях сложилосьу нас в XVI веке и просуществовало до половины XIX. XVII и XVIII столетия, а частью и XIX тесно связываются в один период. Они связываются в одно целое, как сословная и абсолютная монархии, лежавшим в основе государственного порядка сословным строем. Их объединяет образовавшееся в начале Московского государства, только усилившееся после Петра и просуществовавшее с 1600 г. (приблизительно) до 1861 г. крепостное право. Это — один период сословного государства с монархическою властью, которая постепенно превращается в абсолютизм, получая перевес над стеснявшею ее раньше силой сословий.

В общем ходе нашего исторического и государственного развития выделяются как основные переходные эпохи не время петровской реформы, а XVI век, век образования Московского государства, и раньше — эпоха перехода к удельному порядку в ХII-ХШвв...

Две переходные эпохи с их поворотными событиями 1169 (взятие Киева Андреем Боголюбским — А.В.) и1565 гг. (введение опричнины Иваном Грозным — А.В.) делят русскую историю на три периода, глубоко различающиеся по господствующим в каждом из них началам социального и государственного строя.

В первом периоде, от доисторической древности до XII в., основным учреждением является община, или мир, мирское самоуправление, начиная с низших самоуправляющихся вервей до высшего самоуправляющегося союза: земли, племени, с полновластным народным собранием, вечем. Этот мирской строй идет из глубокой древности, связываясь с древнейшими союзами родовыми: он сохраняется и в киевскую эпоху, когда пришлые князья со своими дружинами и с посадниками являются элементом, наложенным сверху на строй мирского самоуправления, и вече сохраняет свою суверенную власть, призывая князей и изгоняя их, «указывая им путь».

Во втором периоде, с XIII до половины XVI в., основное значение имеет крупное землевладение,


княжеская и боярская вотчина, или боярщина-сеньерия. Мирское самоуправление сохраняется в ослабленном значении, оно живет и под рукою боярина на его земле. Но центр тяжести отношений переходит от мира к боярщине, к крупному землевладению, и на основе его развивается удельный феодальный порядок.

Наконец, в третьем периоде, XVI--XVII вв. и частью XIX в., основным учреждением является сословное государство. Этот период распадается на две тесно связанные между собою половины: эпоху московской сословной монархии и петербургского абсолютизма на основе того же сословного строя. В течение этих трех периодов последовательно сменяют одно другое в качестве основных, преобладающих над другими элементов порядка три учреждения: 1) мир, 2) боярщина, 3) государство.

Последний государственный период замыкается переходной эпохой разрушения старого сословного строя и образования нового свободного гражданского порядка. Эта переходная эпоха еще не пережита нами, но в ней ясно выделяется знаменательнейшее событие нашей новой истории: освобождение крестьян 1861 г., разрушившее главный устой старого сословного строя и тесно связанного с ним абсолютизма»[68].

Как видно из примера, аргументация к прецеденту позволяет рассматривать предмет в его внутреннем развитии, что особенно существенно для исторического изложения, которое тем самым избавляется от искусственных и внешних оценок исторических фактов и приобретает важное этическое содержание, Представление отечественной истории как череды «влияний» — норманнского, греческого, монгольского, юго-славянского, польского, немецкого и т.п. создает образ русского общества как пассивного объекта и избавляет его от ответственности за собственную историю и от необходимости ее осмысления, одновременно указывая на государственную власть как своего рода оккупантов, диссидентская оппозиция которым — проявление «народности» и «демократизма».


Аргумент к прехождению

Если вистоках аргументации прецедента лежит миф о Золотом веке и постепенной порче первоначального состояния общества и человека, аргументация прехождения строится на мифологии повторяемости времен и восходит к столь же глубокой древности: «Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем»[69].

Круговращение мира и судеб выражает мифологию детерминизма, ибо сознание варвара не терпит случайности, которая для него может быть лишь формой необходимости. Христианское мировоззрение содержит понятие чуда, предполагающее свободу и новацию, т. е.творчество. Идея свободы требует изощренности и дисциплины мысли, которые достигаются на уровне рефлексии, не свойственном философскому здравому смыслу, поэтому она всегда была камнем преткновения в философии и риторике, и как только ослабевало напряжение богословской мысли, — подменялась предопределением.

Однако аргумент прехождения в системе судительной аргументации играет существенную роль наряду с аргументами прецедента и прогресса: он позволяет находить и обосновывать поведенческие и ситуативные модели, которые, не имея исторической ценности сами по себе, выступают в качестве основания для сравнительных оценок предшествующих и последующих во времени фактов. Рассмотрим пример аргументации прехождения в сочинениях известного русского публициста К.Н. Леонтьева, который использует эту технику для аргументации консервативных политических взглядов, основанием которых является оценка исторических фактов.

«...Триединый процесс; 1) первоначальной простоты, 2) цветущего объединения и сложности и 3) вторичного упрощения, свойствен точно так же, как и всему существующему, и жизни человеческих обществ и целым культурам мира...

Развитие государства сопровождается постоянно выяснением, обособлением свойственной ему


политической формы; падение выражается расстройством этой формы, большей общностью с окружающим.

Прежде всего спрошу себя: «Что такое форма?»

Форма вообще есть выражение идеи, заключенной в материи (содержании). Она есть отрицательный момент явления, материя — положительный. В каком это смысле? Материя, например, данная нам, есть стекло, форма явления — стакан, цилиндрический сосуд, полый внутри; там, где кончается стекло, там, где его уже нет, начинается воздух вокруг или жидкость внутри сосуда; дальше материя стекла не может идти, не смеет, если хочет остаться верна основной идее своей полого цилиндра, если не хочет перестать быть стаканом.

Форма есть деспотизм внутренней идеи, не дающий материи разбегаться. Разрывая узы этого естественного деспотизма, явление гибнет.

Тот, кто хочет быть истинным реалистом именно там, где нужно, тот должен бы рассматривать и общества человеческие с подобной точки зрения. Но обыкновенно делается не так. Свобода, равенство, благоденствие (особенно это благоденствие!) принимаются какими-то догматами веры, и уверяют, что это очень рационально и научно!

Да кто же сказал, что это правда?

Социальная наука едва родилась, а люди, пренебрегая опытом веков и примерами ими же теперь столь уважаемой природы, не хотят видеть, что между эгалитарно-либеральным поступательным движением и идеей развития нет ничего логически родственного, даже более: эгалитарно-либеральный процесс есть антитеза процессу развития. При последнем внутренняя идея держит крепко общественный материал в своих организующих, деспотических объятиях и ограничивает его разбегающиеся, расторгающие стремления. Прогресс же, борющийся против всякого деспотизма — сословий, цехов, монастырей, даже богатства и т.п., есть не что иное, как процесс разложения, процесс того вторичного упрощения целого и смешения составных частей, о котором я говорил выше, процесс сглаживания морфологических очертаний, процесс уничтожения тех особенностей, которые были органически [т.е. деспотически) свойственны общественному телу...


До времен Цезаря, Августа, св. Константина, Франциска I, Людовика XIV, Вильгельма Оранского, Питта, Фридриха II, Перикла, до Кира, или Дария Гистаспа и т.д. все прогрессисты правы, все охранители не правы. Прогрессисты тогда ведут нацию и государство к цветению и росту. Охранители тогда ошибочно не верят ни в рост, ни в цветение или не любят этого цветения и роста, не понимают их.

После цветущей и сложной эпохи, как только начинается процесс вторичного упрощения и смешения контуров, т.е. большее однообразие областей, смешение сословий, подвижность и шаткость властей, принижение религии, сходство воспитания и т.п., так, в смысле государственного блага, все прогрессисты становятся не правы в теории, хотя и торжествуют на практике. Они не правы в теории, ибо, думая исправлять, они разрушают; они торжествуют на практике; ибо идут легко по течению, стремятся по наклонной плоскости. Они торжествуют, они имеют громадный успех.

Все охранители и друзья реакции правы, напротив, в теории, когда начнется процесс вторичного упростительного смешения, ибо они хотят лечить и укреплять организм. Не их вина, что нация не умеет уже выносить дисциплину отвлеченной государственной идеи, скрытой в недрах ее!

Они все-таки делают свой долг и, сколько могут, замедляют разложение, возвращая нацию, иногда и насильственно, к культу создавшей ее государственности.

До дня цветения лучше быть парусом илипаровым котлом; после этого невозвратного дня достойнее быть якорем или тормозом для народов, стремящихся вниз под крутую гору, стремящихся нередко наивно, добросовестно, при кликах торжества и с распущенными знаменами надежд, до тех пор, пока какой-нибудь Седан, Херонея, Арбеллы, какой-нибудь Аларих, Магомет II или зажженный петролеем и взорванный динамитом Париж не откроют им глаза на настоящее положение дел»[70].


Положение аргумента — развернутое оценочное суждение (два последние абзаца) занимает промежуточное место, так как к нему в дальнейшем будут сводиться конкретные факты. Положение через цепочку редукций приводится к общему месту, которое сформулировано в начале цитаты и в опущенных перифразах. Эта аргументация особенно интересна тем, что автор через топы «действие/время» и «действие/место» (т. е. понятие уместности) сводит противостоящие определения прогрессиста и реакционера, правота каждого из которых определяется исторической фазой круговращения времен.

Аргументацию прехождения характеризует целый ряд особенностей, которые делают ее опасной для ритора.

Первая — неизбежное снижение ценности предмета обсуждения. Когда утверждают, что все преходяще, что новое имеет такую же ценность, что и прежнее, — а это неизбежно, даже если, как это делает К.Н. Леонтьев, брать крупные исторические отрезки и выстраивать дополнительные звенья редукций, — решение утрачивает смысл и привлекательность.

Вторая столь же неизбежные искусственность и уязвимость формулировки топа. Сравнение истории народов с жизнью человека — младенчеством, юностью, зрелостью, старостью — «общее место» в худшем смысле слова, а попросту —- банальность; вычисления среднего возраста цивилизаций, любимые упражнения историософов, при всей своей наукообразности, во-первых, крайне субъективны, а во-вторых, снижают пафос, напряжение речи: человеку европейской (или христианской) культуры, который видит себя образом Божием, просто не интересно быть элементом всеобщего коловращения.

Аргумент ι прогрессу

Он также основан на топе «предыдущее/последующее», в котором приоритет отдается последующему. Согласно идее прогресса история предстает как поступательное развитие, смысл которого совершенствование


личности через совершенствование образа жизни.

При сравнительной оценке фактов последующие рассматриваются как более значимые, чем предшествующие; либо данные сопоставляются с моделью (характеристикой образа жизни или идеального состояния личности) и в таком случае оцениваются как представляющие это состояние в большей или меньшей степени. Это бывает нужно в тех случаях, когда последующее состояние предмета, например, общества, на деле оказывается худшим, чем предшествующее, и приходится говорить об «относительном прогрессе», или более «прогрессивном состоянии», или так называемой «реакции». В таком случае менее благоприятное последующее оценивается как реальное предыдущее: «Война — современное варварство».

«Политик. Если вы мне позволите объяснить мой взгляд на предмет, то само собою будет видно, с кем и в чем я согласен. Мой взгляд есть только логический вывод из несомненной действительности и фактов истории. Разве можно спорить против исторического значения войны как главного, если не единственного средства, которым создавалось и упрочивалось государство? Укажите мне хоть одно государство, которое было бы создано и укреплено помимо войны.

Дама. А Северная Америка?

Политик. Спасибо за отличный пример. Я ведь говорю о создании государства. Конечно, Северная Америка как европейская колония была создана, подобно всем колониям, не войною, а мореплаванием, но, как только эта колония захотела быть государством, так ей пришлось долголетнею войною добывать свою политическую независимость.

Князь. Из того, что государство создавалось посредством войны, что, конечно, неоспоримо, вы, по-видимому, заключаете о важности войны, а по-моему, из этого можно заключить о неважности государства — разумеется, для людей, отказавшихся от поклонения насилию.

Политик. Сейчас и поклонение насилию! Зачем это? Вы лучше попробуйте-ка устроить прочное


человеческое общежитие вне принудительных государственных форм или хоть сами на деле откажитесь от всего, что на них держится, — тогда и говорите о неважности государства. Ну, а до тех пор государство и все то, чем мы с вами ему обязаны, остается огромным фактом, а ваши нападения на него остаются маленькими словами. — Итак, повторяю: великое историческое значение войны как главного условия при создании государства — вне вопроса; но я спрашиваю: самое это великое дело созидания государства разве не должно считаться завершенным в существенных чертах? А подробности, конечно, могут быть улажены и без такого героического средства, как война. В древности и в средние века, когда мир европейской культуры был лишь островом среди океана более или менее диких племен, военный строй требовался прямо самосохранением. Было нужно всегда быть наготове к отражению каких-нибудь орд, устремлявшихся неведомо откуда, чтобы потоптать слабые цивилизации. Но теперь островами можно назвать только неевропейские элементы, а европейская культура стала океаном, размывающим эти острова. Наши ученые, авантюристы и миссионеры весь земной шар обшарили и ничего грозящего серьезною опасностью для культурного мира не нашли. Дикари весьма успешно истребляются или вымирают, а воинственные варвары, как турки или японцы, цивилизуются и теряют свою воинственность. Между тем объединение европейских наций в культурной жизни... так усилилось, что война между этими нациями прямо бы имела характер междуусобия, во всех отношениях непростительного при возможности мирного улаживания международных споров, Решать их войною в настоящее время было бы также фантастично, как приехать из Петербурга в Марсель на парусном судне или в тарантасе на тройке, хотя я совершенно согласен, что «белеет парус одинокий» и «вот мчится тройка удалая» гораздо поэтичнее, чем свистки парохода или крики «en voiture, messieurs».

Точно так же я готов признать эстетическое преимущество и «стальной щетины», и «колыхаясь и сверкая движутся полки» перед портфелями дипломатов и


суконными столами мирных конгрессов, но серьезная постановка такого жизненного вопроса, очевидно, не должна иметь ничего общего с эстетической оценкой той красоты, которая принадлежит ведь не реальной войне, — это, уверяю вас, вовсе не красиво, — а лишь ее отражению в фантазии поэта или художника; и раз все начинают понимать, что война при всей своей интересности для поэзии и живописи — они ведь могут и прошедшими войнами довольствоваться — вовсе теперь не нужна, потому что невыгодна, так как это слишком дорогое, да и рискованное средство для таких целей, которые могут быть достигнуты дешевле и вернее иным путем, — то, значит, военный период истории кончился. Говорю, разумеется en grand. О каком-нибудь немедленном разоружении не может быть и речи, но я твердо уверен, что ни мы, ни наши дети больших войн — настоящих европейских войн — не увидим, а внуки наши и о маленьких войнах — где-нибудь в Азии или Африке — также будут знать только из исторических сочинений.

Так вот мой ответ насчет Владимира Мономаха: когда приходилось ограждать будущность новорожденного русского государства от половцев, татар и т.д., война была самым необходимым и важным делом. Тоже до некоторой степени можно сказать про эпоху Петра Великого, когда нужно было обеспечить будущность России как державы европейской. Но затем значение войны становится все более и более подлежащим вопросу, и в настоящее время, как я сказал, военный период истории кончился в России, как и везде. Ведь то, что было сейчас мною сказано о нашем отечестве, применимо, конечно, mutatis mutandis и к другим европейским странам. Везде война была некогда главным и неизбежным средством для ограждения и упрочения государственного и национального бытия, и везде с достижением этой цели она теряет смысл. Сказать вскобках, меня удивляет, что некоторые современные философы толкуют о смысле войны безотносительно ко времени. Имеет ли смысл война? C'est selon. Вчера, быть может, имела смысл везде, сегодня имеет смысл только где-нибудь вАфрике или Средней


Азии, где еще остались дикари, а завтра не будет иметь смысла нигде. Замечательно, что параллельно потере своего практического смысла война теряет, хотя и медленно, свой мистический ореол. Это видно даже у такого отсталого в своей массе народа, как наш. Посудите сами: вот генерал намедни с торжеством указывал, что все святые у нас если не монахи, то военные. Но я вас спрашиваю: к какой именно исторической эпохе относится вся эта военная святость или святая военщина? Не к той ли самой, когда война действительно была необходимейшим, спасительным и, если хотите, святым делом? Наши святые воители были все князья киевской и монгольской эпохи, а генерал-лейтенантов или даже генерал-поручиков между ними я что-то не припомню. Что же это значит? Из двух знаменитых военных, при одинаковых личных правах на святость, за одним она признана, за другим — нет. Почему? Почему, я спрашиваю, Александр Невский, бивший ливонцев и шведов в тринадцатом веке, — святой, а Александр Суворов, бивший турок и французов в восемнадцатом, — не святой? Ни в чем противном святости Суворова упрекнуть нельзя. Он был искренно благочестив, громогласно пел на клиросе и читал с амвона, жизнь вел безупречную, даже ничьим любовником не был, а юродства его, конечно, составляют не препятствие, а скорее лишний аргумент для его канонизации. Но дело в том, что Александр Невский сражался за национально-политическую будущность своего отечества, которое, разгромленное уже наполовину свостока, едва ли бы устояло при новом разгроме с запада, инстинктивный смысл народа понимал жизненную важность положения и дал этому князю самую высокую награду, какую только мог представить, причислив его к святым. Ну а подвиги Суворова, хотя несравненно более значительные в смысле военном, — особенно его Аннибаловский поход через Альпы — не отвечали никакой настоятельной потребности, — спасать Россию ему не приходилось, ну, он и остался только военной знаменитостью».

Задача аргументации Политика — скомпрометировать доводы оппонента — Генерала, который утверждает


нравственный долг сопротивления злу даже и вооруженной рукой, а также доводы Князя — пацифиста и анархиста, который отрицает как насилие даже и противление злу и государство как форму насилия. Естественно, что для этой цели лучше всего подходит аргумент к прогрессу.

Топы аргументации — «предыдущее/последующее», «цель/средство», «варварство/цивилизация», «государство/организация», «цивилизация/благо», «развитие/прогресс». К этим основным топам сводятся топы более частного характера и данные. Положение аргумента: «Везде война была некогда главным и неизбежным средством для ограждения и упрочения государственного и национального бытия, — и везде с достижением этой цели она теряет смысл». Положение обосновывается главным доводом к целям и средствам, который амплифицируется историческими примерами. Затем используется разводящий ход, который нужен чтобы вычленить прагматические цели прогресса и соответствующей ему политики и противопоставить их целям идеалистическим. Последующий ход, напротив, сводит идеалистические цели к прагматическим. Оказывается, что святость и доблесть оправдываются прагматическими основаниями. Последний ход — использование правила справедливости для сравнительной оценки признаков святости Суворова и Александра Невского, которая переносится на положение аргумента.

Изображая показательный пример аргументации к прогрессу, B.C. Соловьев обнаруживает ее особенности: общая, или историческая аргументация к прогрессу, если она реалистична и подтверждается фактами, всегда оказывается понижающей, независимо от взглядов и целей самого ритора, так как реальный прогресс обнаруживается лишь в частных и низших областях культуры (техника, материальный уровень жизни), к которым редуцируется идея развития; а выводы аргументации прогресса несостоятельны для совещательной аргументации, так как основаны на количественных представлениях и потому не содержат достаточного основания для прогноза. Там, где строится аргумент к


прогрессу, риторическая правильность требует точного определения конкретной области развития и критериев сопоставительной оценки.

Аргументация к прогрессу в области науки, права, техники может быть правильной и продуктивной, но это не дает основания заключать о прогрессе человека или общества: «Итак, механика Ньютона основана на мифологии нигилизма. Этому вполне способствует новоевропейское учение о бесконечном прогрессе общества и культуры. Исповедовали часто в Европе так, что одна эпоха имеет смысл не сама по себе, но лишь как подготовка и удобрение для другой, что эта другая эпоха не имеет смысла сама по себе, но она тоже — навоз и почва для третьей эпохи и т.д. В результате получается, что никакая эпоха не имеет никакого самостоятельного смысла и что смысл данной эпохи, а равно и всех возможных эпох, отодвигается все дальше и дальше, в бесконечные времена. Ясно, что подобный вздор нужно назвать мифологией социального нигилизма, какими бы «научными» аргументами его ни обставлять»[71].

Аргументы к прецеденту, прехождению и прогрессу можно обозначить как исторические или диахронические. Эти аргументы взаимосвязаны и являются содержательным основанием всей системной аргументации.

1. Аргумент прецедента вычленяет и обосновывает диахроническую базу факта и образует историческую модель, которая ограничивает рамки последующей деятельности и позволяет обнаруживать и оценивать новацию исходя из предшествующего состояния.

2. Аргумент прогресса позволяет связать факт с эпидейктической или нормативной моделью и на этом основании оценить предшествующее состояние по отношению к последующему и модели. Таким образом устанавливается предпосылка для выделения неизменного предмета — того, что развивается или изменяется.


3. Аргумент прехождения позволяет обосновать неизменное или постоянное содержание исторического предмета, связанное с моделью, (того, что изменяется) и тем самым установить и оценить воспроизводимость структуры факта, т. е. ее культурную значимость.

С помощью этих трех ходов мысли строится система аргументации в той области исторического знания, которая в предыдущей главе была обозначена как исторический опыт или нормативная история. Исторический опыт — особая область аргументации, которая служит связующим звеном между собственно эпидейктической аргументацией и идеологией конкретного общества, например, русского. Правильно осмыслить и оценить конкретное деяние, будь то с исторической, юридической, нравственной или политической точки зрения, можно, если определены исторические условия, в которых этот поступок замыслен и совершен. Поэтому нормативно-историческая оценка предшествует оценке частного факта, а не наоборот.

Аргумент ι выбору

Альтернатива строится на топе противоположного как основании сравнительной оценки.

Всякое осуществленное решение уязвимо для критики потому, что имеет отрицательные последствия, которые можно представить как более значимые, чем положительные, и потому, что никакой замысел не реализуется полностью. Предполагаемое альтернативное решение привлекательно хотя бы тем, что не повлекло никаких последствий — ни положительных, ни отрицательных. Кроме того, предложить задним умом наилучшее решение почти так же просто, как проект всеобщего благоденствия, ибо его одобрят все, но никто не осуществит. Эта техника всегда вдохновляла оппозиционеров и диссидентов.

Обычная аргументативная ситуация складывается следующим образом. А совершил действие х, относимое к норме ХУ, при обстоятельствах p,q,r. При этом


имели место как благоприятные последствия m, так и неблагоприятные n. А мог или даже был обязан предвидеть неблагоприятные последствия.

Оппонент утверждает, что А мог совершить иное действие — у, которое также подходило бы под норму XY, или вовсе воздержаться от действий, и в таком случае наступили бы благоприятные последствия m без неблагоприятных последствий n, или, по крайней мере, не было бы n. г

Положение аргумента может состоять в обвинении А в некомпетентности, преступном умысле, в разделении ответственности между А и его советниками или окружен



Последнее изменение этой страницы: 2016-07-14; просмотров: 292; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 54.234.191.202 (0.022 с.)