Глава 8. Изобретение: эпидейктические аргументы



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Глава 8. Изобретение: эпидейктические аргументы



Эпидейктический ритор не сообщает ничего нового, но утверждает лишь то, что должно и может быть очевидно каждому из собственного опыта: «Опыт означает для русского в конечном счете то, что понимается под жизненным опытом. Что-то «узнать» — означает приобщиться к чему-либо посредством внутреннего осознания и сопереживания, постичь что-либо внутренне и обладать этим во всей полноте его жизненных проявлений. В данном случае опыт означает, следуя логике, не внешнее познавание предмета, как это происходит посредством чувственного восприятия, а освоение человеческим духом полной действительности самого предмета в его живой целостности. И по отношению к этому опыту логическая очевидность затрагивает лишь, так сказать, внешнюю сторону истины, не проникая в ее внутренне ядро, и поэтому она всегда остается неадекватной полной конкретной истине»[48]46.

Поскольку цель всякой эпидейктической риторики — образование, понимаемое в широком смысле, для нее утрачивает значение картезианский принцип универсального сомнения: усвоение опыта требует именно некритического подхода к содержанию знания, а следовательно, реального авторитета ритора и моделей. Авторитет эпидейктического ритора строится на его личном опыте и на его личной этичности.

Эпидейктический ритор — проповедник, философ, педагог, законодатель. Поэтому эпидейктическая аргументация предполагает по своему статусу систематическое обращение ритора к постоянной аудитории и развертывается в различных формах устной и письменной речи.

Аргумент к смыслу

Осмыслить предмет значит включить его в более широкую область содержания как часть, вид,


средство; сравнить или сопоставить; определить пространственные, временные или иерархические рамки и тем самым установить ценность. Но равным образом придание смысла может означать представление предмета в совокупности его частей, видов — как содержательно более широкого, чем опыт, который в него включается.

«Научное мировоззрение есть создание и выражение человеческого духа, наравне с ним проявлением той же работы служит религиозное мировоззрение, искусство, общественная и личная этика, социальная жизнь, философская мысль или созерцание. Подобно этим крупным отражениям человеческой личности, и научное мировоззрение меняется в разные эпохи у разных народов, имеет свои законы изменения и определенные ясные формы проявления. <...>

Именем научного мировоззрения мы называем представление о явлениях, доступных научному изучению, которое дается наукой, под этим именем мы подразумеваем определенное отношение к окружающему нас миру явлений, при котором каждое явление входит в рамки научного изучения и находит объяснение, не противоречащее основным принципам научного искания. Отдельные частные явления соединяются вместе как части одного целого, и в конце концов получается одна картина Вселенной, Космоса, в которую входит и движение небесных светил, и строение мельчайших организмов, превращения человеческих обществ, исторические явления, логические законы мышления или бесконечные законы формы и числа, даваемые математикой. Из бесчисленного множества относящихся сюда фактов и явлений научное мировоззрение обусловливается только немногими основными чертами Космоса. В него входяттакже теории и явления, вызываемые борьбой и воздействием других мировоззрений, одновременно живых в человечестве. Наконец, безусловно, всегда оно проникнуто сознательным волевым стремлением человеческой личности расширить пределы знания, охватить мыслью все окружающее.

В общем основные черты такого мировоззрения будут неизменны, какую бы область наук мы ни взяли


за исходную — будут ли то науки исторические, естественно-исторические или социальные, или науки опытные, абстрактные, наблюдательные или описательные. Все они приведут нас к одному научному мировоззрению, подчеркивая или развивая некоторые его части. В основе этого мировоззрения лежит метод научной работы, известное определение отношения человека к подлежащему научному изучению явлению. Совершенно так же, как искусство немыслимо без какой-нибудь определенной формы выражения, будь то звуковые элементы гармонии или законы, связанные с красками, или метрическая форма стиха, как религия не существует без общего в теории многим поколениям культа и без той или иной формы мистического настроения, как нет общественной жизни без групп людей, связанных между собой в повседневной жизни в строго отграниченные от других таких же групп формы, как нет философии без рационалистического самоуглубления в человеческую природу или мышление, без логически обоснованного языка и без положительного или отрицательного введения в миросозерцание мистического элемента, так нет науки без научного метода. Этот научный метод не есть всегда орудие, которым строится научное мировоззрение, но это есть всегда орудие, которым оно проверяется. Этот метод есть только иногда средство достижения научной истины или научного мировоззрения, но им всегда проверяется правильность включения данного факта, явления или обобщения в науку»[49].

Положение аргумента: наука есть метод. Чтобы обосновать положение, В.И. Вернадский развертывает следующие доводы:

1. Определение науки через включение ее в родовидовое отношение —- деятельность человеческого духа с указанием других видов этой деятельности.

2. Указание на цельность и единство науки в отношении кпредмету путем выделения частей целого — научной картины мира.


3. Определение науки как родовой категории через отношение ее к видам — частным наукам — и выделение родового признака — метода.

4. Указание на подобие метода науки методам других видов духовной деятельности и на характерные различия методов науки, искусства, религии.

5. Определение значения и границ применения научного метода.

Аргумент к смыслу часто открывает эпидейктическую аргументацию, так как с его помощью определяется предмет и вводятся основные топы, с которыми ритор впоследствии будет работать. Так, для В.И. Вернадского основной топ — «наука/метод», а топы «наука/знание», «наука/опыт» будут иерархически подчиненными.

Аргумент к авторитету

Эпидейктическая аргументация предполагает право ритора на роль учителя, пророка, проповедника, которое должно быть утверждено и удостоверено авторитетной инстанцией и признано самой аудиторией. Это основание открывается аудиторией, опыт которой обобщается и объясняется.

Авторитетная инстанция, к которой апеллирует ритор, может быть:

1. внешней инстанцией, принятие свидетельства которой обязательно для аудитории;

2. эмпирической очевидностью, которая дается аудитории в связи с самим фактом аргументации, например, чудом, знамениями, природными или социальными явлениями, особыми качествами ритора;

3. нравственным чувством аудитории, которое само по себе свидетельствует о правильности суждений ритора;

4. рациональной интуицией, делающей очевидным предлагаемый метод;

5- внутренним опытом аудитории, непосредственно удостоверяющим истинность положений. Характер удостоверяющей инстанции, к авторитету которой обращается эпидейктический ритор,


прямо связан с содержанием и уровнем утверждаемых им топов.

Рассмотрим пример, в котором содержатся перечисленные варианты аргументации к авторитету.

«Неизвестный. Можно ли назвать верой то, что дают какие бы то ни было рассуждения?

Духовник. Конечно, нет.

Неизвестный. Вот видишь, и ты согласен с бесплодностью рассуждений. Меня, по крайней мере, убедить могут только факты, потому что безусловную уверенность дает опыт. Отвлеченные доказательства в лучшем случае приводят к мысли: «а может быть, и так». Если бы «логика» в отвлеченных вопросах имела силу математических доказательств, тогда — да, она могла бы заменить факты. Но этого нет. И если я не знаю, что тебе возразить, из этого не следует, что ты убедил меня.

У меня силу твоих рассуждений подтачивает мысль: а как же другие? Сколько великих ученых не имеют веры и признают только материальный мир! Неужели им неизвестны эти рассуждения? Очевидно, возражения есть, только я их не знаю. Иначе все должны были бы стать верующими. Ведь все признают, что Земля движется вокруг Солнца и что сумма не изменяется от перемены мест слагаемых. Значит, бессмертие не математическая истина. Эти соображения превращают для меня твою истину в простую возможность. Но возможность в вопросах веры — это почти ничто.

Духовник. Представь себе, я согласен со многим из того, что ты сказал. Но выводы мои совсем иные. Прежде чем говорить об этом, уклонюсь в сторону (...) Вот ты сказал о неверующих ученых, что в тебе их имена подтачивают безусловную веру. Но почему тогда имена верующих великих ученых не подтачивают в тебе безусловной твердости твоего неверия? Почему ты так же не хочешь сказать: «Неужели им не известны рассуждения неверующих людей? Очевидно, возражения есть, только я их не знаю. Иначе все должны бы стать неверующими». Ведь тебе известны слова Пастера: «Я знаю много и верую, как простой


бретонский крестьянин, если бы знал больше — веровал бы, как простая бретонская крестьянка». Ты прекрасно знаешь, что великий Лодж, председательствуя в 1914 году на международном съезде естествоиспытателей, заявил в публичной речи о своей вере в Бога. Ты знаешь, что наш Пирогов в изданном после его смерти «Дневнике», подводя итог своей жизни, говорит: «Жизнь-матушка привела, наконец, к тихому пристанищу. Я сделался, но не вдруг, как многие, и не без борьбы, верующим... Мой ум может уживаться с искреннею верою, и я, исповедуя себя очень часто, не могу не верить себе, что искренне верую в учение Христа Спасителя... Если я спрошу себя теперь, какого я исповедания, — отвечу на это положительно — православного, того, в котором я родился и которое исповедовала моя семья... Веру я считаю такой психологической способностью человека, которая более всех отличает его от животного...»

А Фламмарион, Томсон, Вирхов, Лайель? (...) Неужели все эти великие ученые чего-то не знали, что знаешь ты, и неужели они знали меньше, чем рядовой современный человек (неверующий) ? Почему эти имена не заставляют тебя сказать о неверии хотя бы то же, что говоришь о вере: «Эти соображения превращают для меня неверие в простую возможность»? (...)

Вернемся теперь к вопросу о значении рассуждений в деле веры. Да, ты прав, когда говоришь, что безусловную веру может дать только опыт. Не факты, а именно опыт. Каждый факт можно взять под сомнение. Опыт — дело другое. Опыт и есть самое твердое основание веры. Таким образом, из твоей верной оценки относительно значения отвлеченных рассуждений, вывод должен быть таким: пока у человека не будет религиозного опыта, ни факты, ни рассуждения не дадут ему настоящей веры. Без этого опыта он может лишь «допускать» истинность того, чему учит вера, но всегда с оговоркой: «а может быть, и не так». Если ты видишь солнце своими собственными глазами, неужели твоя уверенность, что оно существует, хотя сколько-нибудь зависит от того, что его видят идругие? И неужели, если бы большинство потеряло способность


видеть солнце и стало утверждать, что его нет, ты поколебался бы в том, что видел собственными глазами, и стал бы говорить о солнце, что, может быть, оно существует?

Неизвестный. Но я не понимаю, какой опыт может дать уверенность в бессмертии.

Духовник. Тот внутренний опыт, который у религиозных людей столь же несомненен и так же утверждает для них реальность невидимого, как утверждает для тебя реальность видимого опыт твоих внешних чувств»[50].

В аргументации Духовника авторитетные инстанции, суждения которых образуют посылки аргументов, составляют иерархический ряд: внутренний опыт, внешний опыт, рациональная интуиция, нравственная интуиция, общее мнение, суждения ученых. Все эти инстанции, кроме внутреннего опыта, рассматриваются как недостаточные и сомнительные: «Ну, конечно, самое убедительное, что могло бы быть, — это не философские рассуждения о свободе, о добре и зле, о смысле жизни, а собственный опыт, т. е. если бы человек мог заглянуть в свою душу и там ощутить свое бессмертие»[51].

Такое построение не случайно: убедительность аргументации к авторитету зависит от степени согласия авторитетного суждения со свидетельством внутреннего опыта, поэтому Духовник последовательно отрицает каждое из таких суждений и завершает ход аргументации утверждением о первостепенном значении внутреннего свидетельства, как эмпирической очевидности.

Модель и антимодель

Аргумент к модели состоит в представлении идеальной личности, образ действия которой служит предметом подражания или побуждает к определенной


оценке поступка, идеи, человека. Антимодель противоположна модели как образец отрицательных ценностей. Построение модели основано на конкретном образе, который доступен и авторитетен, и в утверждении значимости этого образа через авторитет.

Не всякая модель может быть воспроизведена, поэтому можно различить два типа моделей — воспроизводимые и невоспроизводимые. Воспроизводимые модели обычно указывают прецедент, а невоспроизводимые — принципы и метод мышления или деятельности.

Модели обычно строятся в виде описания нравов или деяний с обоснованием их значения, а топы, которые включаются в модель, предстают как характеристики конкретной или обобщенной личности.

«Должно быть, каждому народу от природы положено воспринимать из окружающего мира, как и из переживаемых судеб, и претворять в свой характер не всякие, а только известные впечатления, и отсюда происходит разнообразие национальных складов или типов, подобно тому как неодинаковая цветовая восприимчивость производит разнообразие цветов. Сообразно с этим и народ смотрит на окружающее и переживаемое под известным углом и отражает то и другое в своем сознании с известным преломлением. Природа страны, наверное, не без участия в степени и направлении этого преломления. Невозможность рассчитать наперед, заранее отобразить план действий и прямо идти к намеченной цели заметно отразилась на складе ума великоросса, на манере его мышления. Житейские неровности и случайности приучили его больше обсуждать пройденный путь, чем соображать дальнейший, больше оглядываться назад, чем заглядывать вперед. В борьбе с нежданными метелями и оттепелями, с непредвидимыми августовскими морозами и январской слякотью он стал больше осмотрителен, чем предусмотрителен, выучился больше замечать следствия, чем ставить цели, воспитал в себе уменье подводить итоги насчет искусства составлять сметы. Это уменье и есть то, что мы называем задним умом. Поговорка «Русский человек задним умом крепок» вполне принадлежит великороссу.


Но задний ум не то же, что задняя мысль. Своей привычкой колебаться и лавировать между неровностями пути и случайностями жизни великоросс часто производит впечатление непрямоты, неискренности. Великоросс часто думает надвое, и это кажется двоедушием. Он всегда идет к прямой цели, хотя часто и недостаточно обдуманной, но идет, оглядываясь по сторонам, и потому походка его кажется уклончивой и колеблющейся. Ведь «лбом стены не прошибешь» и «только вороны прямо летают», — говорят великорусские пословицы. Природа и судьба вели великоросса так, что приучили его выходить на прямую дорогу окольными путями. Великоросс мыслит и действует, как ходит. Кажется, что можно придумать кривее и извилистее великорусского проселка? Точно змея проползла. А попробуйте пройти прямее; только проплутаете и выйдете на ту же извилистую тропу.

Так сказалось действие природы Великороссии на хозяйстве и племенном характере великоросса»[52].

Историки XIX века вывели на историческую сцену народ, который вскоре превратился в главное действующее лицо истории. Но неопределенное понятие «народ» с трудом согласуется с логикой исторического повествования и задачами истории: деятель должен обладать разумом, волей и этосом, т. е. быть личностью с определенными чертами, идеалами и задачами. В результате по аналогии с личностью складывается некое представление о «духе народа» или «народной психологии», которое, как бы отражая основные черты, свойственные тому или иному национальному образованию, на самом деле выступает как его нормативная характеристика —- модель или антимодель в зависимости от того, с какой целью такая коллективная личность представляется историком.

Этот прием оказался особенно успешным в связи с тягой общества к позитивному знанию и объективизму - норма представляется в виде обобщенного портрета великоросса.


Построенный В.О. Ключевским образ соответствует фактам российской истории в той мере, в какой она рассматривается как осмысленный и целесообразный ход решения общенациональных задач. Действительно, для русской истории характерны постановка крупных задач, настойчивость в достижении целей в течение длительного времени, преемственность руководства страны и устранение теми или иными способами руководителей, деятельность которых не соответствует национальным программам, высокое самосознание общества и готовность переносить трудности и лишения ради поставленных целей, тактическая гибкость, смены идеологических форм при постоянстве содержания национальной идеологии. И неслучайно модели, которые строили различные русские историки, сходны в составе общих мест.

«Счастливый потомок целого ряда умных, трудолюбивых, бережливых предков, Иоанн III вступил на Московский престол, когда дело собирания северо-восточной Руси могло почитаться уже оконченным, старое здание было совершенно расшатано в своих основаниях, и нужен был последний, уже легкий удар, чтоб разрушить его. Отношения всех частей народонаселения ко власти княжеской издавна уже определялись в пользу последней: надлежало только воспользоваться обстоятельствами, воспользоваться преданиями, доставшимися в наследство отВизантийской империи, чтоб высказать яснее эти отношения, дать им точнейшее определение... Таковы были следствия собрания Русской земли около Москвы, - следствия необходимо обнаружившиеся во второй половине XV века, в княжение Иоанна III, который, пользуясь полученными от предков средствами, пользуясь счастливым положением своим относительно соседних государств, доканчивает старое и вместе с тем необходимо начинает новое. Это новое не есть следствие его одной деятельности, но Иоанну III принадлежит почетное место среди собирателей Русской земли, среди образователей Московского государства, Иоанну Ш принадлежит честь за то, что он умел пользоваться своими средствами и счастливыми


обстоятельствами, вкоторых находился во все продолжение жизни. При пользовании своими средствами и своим положением Иоанн явился истым потомком Всеволода III и Калиты, истым князем Северной Руси, расчетливость, медленность, осторожность, сильное отвращение от мер решительных, которыми было можно много выиграть, но и потерять, и при этом стойкость в доведении до конца раз начатого, хладнокровие — вот отличительные черты деятельности Иоанна III. Благодаря известиям венецианца Контарини мы можем иметь некоторое понятие и о физических свойствах Иоанна: он был высокий, худощавый, красивый мужчина, из прозвища Горбатый, которое встречается в некоторых летописях, должно заключать, что он при высоком росте был сутуловат»[53].

Образцовыми и уважаемыми обществом качествами русского государственного деятеля, как показывает исторический опыт, оказываются; последовательность, осторожность, ум, хитрость, осмотрительность, трудолюбие, бережливость, находчивость, скрытность, расчетливость, неторопливость, нелюбовь к применению военной силы, настойчивость в ведении войны, стойкость, хладнокровие, решительность, преемственность, гибкость, искушенность, практический опыт.

Аргумент восхождения

Основательность и авторитетность суждений возрастают по мере накопления опыта, Восхождение к привлекательной модели предполагает определенный метод, требующий самоограничения и тренировки — аскезы, которая позволяет концентрировать усилия и последовательно управлять чувствами и разумом, качественно совершенствоваться.

Аргумент восхождения наряду с аргументом модели - центральное звено эпидейкттескои аргументации. Именно аргументом восхождения был создан динамический тип личности поскольку приобретаемый


опыт должен реализоваться в публичном слове и обсуждаться. Само понятие личности равнозначно понятию совершенствования, откуда значение личного опыта, который куммулируется по мере развития.

«Расколотый изнутри человек — несчастен и остается таковым даже тогда, когда ему все удается, когда исполняется его любое желание. Удача не радует его, потому что одна часть его существа не причастна этой радости. Исполнение желаний не приносит ему удовлетворения, потому что даже в желании своем он расколот, а значит, и удовлетворение его не может быть цельным. Никакое внешнее веденье не приносит ему блаженства. Никакой жизненный успех не дарует ему счастья покоя. Нет у него для всего этого внутреннего органа; и орган этот именуется гармонией, уравновешенной целокупностью влечений и способностей, согласием инстинкта и духа, веры и знания. <…>

Современный кризис — это кризис расколотого человека, и чем раньше мы это поймем, тем лучше для нас. Чем мужественней сформулируем мы этот тезис, чем ближе примем к сердцу и чем скорее сделаем выводы, тем скорее кризис будет преодолен. Человек должен обрести в себе свою цельность. Он должен собрать disjecta membra, разлетевшиеся органы своего духа, оживить их и воссоединить заново. Человеческий разум должен снова и снова пробиваться квере, поборов в себе ложный стыд перед собственным сердцем. Мысль должна примириться с творческим и снова стать созерцательной, интуитивной провидческой. Аутентичная фантазия должна пройти школу предметной интенции идуховной ответственности. Формальная, безудержная воля должна подчиниться совести и сердцу... Тогда рассудок обретет способность к созерцанию и станет разумом, а созревающий разум станет повиноваться сердцу так что все пути будут вести к сердцу и исходит из сердца.

Сердечное созерцание, совестливая воля и верующая мысль — вот три великие силы грядущего, которым будут во плечу все проблемы бытия; они-то и создадут человека, обладающего творческой цельностью.


Заглянувший с надеждой вдаль непременно прочтет над тесными вратами будущего простые слова: «Обрети в себе цельность!»[54].

Устанавливается желательное состояние человека как условие его творческой способности - решать любые проблемы бытия. Это желательное состояние определяется и обосновывается: в примере — как цельность личности.

Желательному состоянию человека противопоставляется его нынешнее состояние, которое обосновывается как неудовлетворительное.

Переход к желательному состоянию рассматривается как необходимое усилие, ход и содержание которого указываются как последовательность действий или шагов,

Возможность перехода от имеющегося нежелательного состояния к желательному обосновывается или подразумевается как реализуемая.

Выдвигается побуждение к действию вуказанном направлении.

Технически аргументация в примере строится следующим образом. Первая, отрицательная, посылка («Расколотый изнутри Человек — несчастен и не способен решать свои проблемы»} обосновывается серией энтимем, посылки которых подробно амплифицированы (амплификация в примере опущена}. Вторая посылка («Если человек обретет в себе свою цельность, то ему будет по плечу решение всех проблем бытия») обоснована посылками, дополнение которых опущенные и подразумеваемые суждения, противоположные посылкам первой части аргумента. Поскольку консеквент представляет собой посылку-топ (А есть условие; — необходимо; следовательно В), то получается вывод: «обрести в себе цельность!»

Эпидейктические аргументы многочисленны и разнообразны. Выше приведены лишь наиболее значимые. Каждый из этих аргументов может быть развернут различными способами и содержит несколько вариантов.


Глава 9. Судительные аргументы: статус установления_

Последовательность шагов судительной аргументации обусловлена внутренней логикой: факт не может быть определен, пока он не установлен, и не может быть оценен, пока не определен.

В риторике принято понятие статуса. Статусы представляют собой этапы, или состояния обсуждения проблемы. Можно назвать три или четыре статуса; установления, определения, оценки, отвода. Статус отвода не имеет самостоятельного значения и часто включается в один из предшествующих.

В широком методологическом смысле статусы и включаемые в них аргументы составляют исторический метод — совокупность приемов исследования, т. е. установления смысла деяния по его последствиям. При этом конкретные приемы установления факта, например, опрос свидетелей, сбор и критика источников, экспертиза, следственный эксперимент, реконструкция, математическое или логическое моделирование относятся либо к методологии конкретных наук, либо к частной риторике, и поэтому специально рассматриваться не будут.

Судительная аргументация имеет дело с фактом, который конструируется, определяется и оценивается как завершенный, а совещательная риторика имеет дело с возможным. Поэтому большая часть совещательных аргументов совпадает по форме с судительными.

С точки зрения риторики факт представляет собой изображенное в слове деяние определенного субъекта, совершенное в определенных обстоятельствах и на определенном основании и повлекшее за собой значимые последствия. Риторика имеет дело с фактами, как принятыми и осуществленными решениями, которые могли бы быть лучшими или худшими.

Установление факта означает определение (1) действия, (2) субъекта вего присущих и привходящих свойствах, (3) объекта в его качествах и состоянии до и после деис гвия, (4) места, (5) времени, (6) образа действия (7) средств, (8) последствий, (9) обстоятельств


внешнего характера, (10) побудительной причины или (11) цели. В статусе установления обязательно применяются топы определения и обстоятельств, которые совместно и дают полное представление факта и источники изобретения для обсуждения проблем, к факту относящихся. Поэтому следствием аргументации в статусе установления является согласие относительно истинности (или достаточного правдоподобия), правильности и приемлемости высказываний типа: «Император Петр Великий в 1703 году у устья Невы основал город Санкт-Петербург, столицу России, для сношений с Европой, населив его чиновниками, военными, купцами и ремесленниками».

Соответственно с вопросами, об ответах на которые предстоит согласиться, выделяются три круга проблем: действие, субъект, обстоятельства. Решения этих проблем должны быть совместимыми и взаимосвязанными по смыслу.

Аргумент к составу

Этот аргумент в классической риторике называется «нетехническим», представляет собой изображение действия в его событийной основе (что именно произошло) и обычно снабжается характеристикой действия, которая и является положением.

Событие представляется в словах, например, «убийство», «основание города», которые содержат первоначальную квалификацию деяния, и отбор которых потенциально связывает их с топом. Эта квалификация, именно потому что она первоначальная и «нетехническая», будет оказывать все возрастающее влияние на ход аргументации, и чем дальше зайдет обсуждение вопроса, тем труднее будет вернуться к первоначальной оценке факта, содержащейся в выбранных словах.

Чтобы впоследствии сказать: «В 1703 году у устья реки Невы Петр Великий основал город Санкт-Петербург, столицу России», нужно предварительно обсудить и установить значение и смысл слова «основал» применительно к тем конкретным событиям, которые произошли весной 1703 года на берегах Балтики.


«На следующий (1703) год, в апреле, из Шлюссельбурга вниз по правому берегу Невы шли русские войска под начальством фельдмаршала Шереметева, шли они лесами большими и малыми и завидели наконец при устье Охты в Неву маленький земляной городок, занимавший чуть более десятины земли: то были Канцы или Ниешанц, стороживший устье Невы. Против города, за Охтою, посад из 400 деревянных домиков. К русскому войску приехал бомбардирский капитан Петр Михайлов и съездил на 60 лодках осмотреть Невское устье. Вечером 30 апреля началось бомбардирование, утром 1 мая Канцы сдались и переименованы в Шлотбург, Но на другой же день вечером караульные донесли, что на взморье показались неприятельские корабли. 5 мая два шведских судна, шнява и большой бот, подошли к устью Невы, бомбардирский капитан Петр Михайлов и поручик Меншиков с обоими гвардейскими полками на тридцати лодках подкрались к неприятельским судам, окружили и взяли их, несмотря на то, что у шведов были пушки, а у русских их не было. Людей на обоих судах было около 80, «но, — писал Петр Апраксину, — понеже неприятели пардон зело поздно закричали, того для солдат унять трудно было, которые, ворвався, едва не всех покололи, только осталось 13 живых. Смею и то писать, что истинно с 8 лодок только в самом деле было. И сею, никогда бываемою викториею вашу милость поздравляю».

Петр и компания были в восторге как дети при первом успехе в чем-нибудь или при первой награде: «Два неприятельских корабля взяли! Небывалая виктория!» За эту викторию бомбардирского капитана Петра Михайлова и поручика Меншикова пожаловали Андреевскими кавалерами. В Воронеже на радостях начались боя с Ивашкою Хмельницким и Ивашка пошиб.

Петр стоял у моря. Поздравляя его со взятием Ниешанца, или Шлотбурга, Виниус писал, что этим городом «отверзошася пространная порта бесчисленных вам прибытков».

В IX веке по Р.Х. устьем Невы начинался великий путь из варяг в греки, этим путем в половине века


началась Россия. В продолжение осьми с половиной веков шла она на восток, дошла вплоть до Восточного океана, но сильно встосковалась по Западном море, у которого родилась, и снова пришла к нему за средствами к возрождению.

16 мая 1703 года на одном из островков Невского устья стучал топор, рубили деревянный городок. Этот городок был Питербурх, столица Российской империи»[55].

Повествование — способ аргументации. В примере содержатся следующие сообщения, которые являются доводами аргумента:

1) о движении к устью Невы русского войска под командованием Шереметева;

2) о прибытии к войску Петра и осмотре им устья Невы;

3) о взятии Ниешанца;

4) о бое со шведскими кораблями и взятии их на абордаж;

5) о переписке по поводу взятия Ниешанца, праздновании этого события и награждении Петра и Меншикова;

6) о начале и месте строительства города;

7) о наименовании города — Питербурх.

Эти доводы, объединенные связным повествованием, дают автору основание для вывода: об историческом движении России с Запада на Восток и в обратном направлении к своему исконному началу. Вывод или положение аргумента является определением смысла строительства города при устье Невы - основания Петербурга.

Достоверность каждого довода может быть проверена, и автор пользуется специальными речевыми средствами удостоверения данных — цитированием документов, указанием на факты награждения, заимствованными из источников данными о Ниешанце, шведских кораблях, дате начала строительства и т.д.

Указание на исторический смысл основания Петербурга выражено иными средствами. Если первая


часть отрывка выполнена в реалистической манере, даже с некоторым оттенком иронии, то в выводе автор переходит к романтическому пафосу: речь ритмизируется, включается фигура олицетворения, редупликация (шла, дошла, пришла).

Контраст нужен не только для выражения обобщающей мысли — он знак границы между данными и интерпретацией, приводящей к цепочке: стучал топор — рубили деревянный городок — строили Питербурх — основали столицу Российской империи.

Аргумент к лицу.

Когда установлен состав действия («основал столицу Российской империи»), возникает проблема субъекта деяния: если основал, то кто? В аргументации к лицу обсуждается совместимость субъекта и деяния. Субъект должен обладать качествами, позволяющими ему совершить действие, и если их наличие сомнительно, то либо нужно найти иного субъекта, либо ограничить ответственность имеющегося, либо разделить эту ответственность между несколькими лицами, объединяя их в групповой субъект.

«Я не стану спорить о том, что император Александр Ш. был человеком сравнительно небольшого образования, можно сказать — он был человеком ординарного образования. Но вот с чем я не могу согласиться и что часто мне приходилось слышать, это с тем, что император Александр III не был умным. Надо условиться, что подразумевать под словом «ум»: может быть, у императора Александра III был небольшой ум рассудка, но у него был громадный, выдающийся ум сердца, это — своего рода ум, присутствие которого часто, в особенности в положении лиц, которым приходится умом предвидеть, предчувствовать и предопределять, несравненно важнее ума рассудка. Наконец, у императора Александра III было совершенно выдающееся благородство и чистота сердца, чистота нравов и помышлений. Как семьянин — это был образцовый семьянин, как начальник и хозяин — это был образцовый начальник, образцовый хозяин. У него


слово никогда не расходилось с делом. Он мог относительно того, в чем не был уверен, не высказать, смолчать, ожидать, но если что-нибудь он сказал, то на его слово можно было рассчитывать, как на каменную гору.

Вследствие этого император Александр III пользовался, с одной стороны, доверием и уважением своих приближенных, а с другой стороны, что гораздо еще важнее, — уважением и доверием всего света...

Об императоре Александре III все знали, что, не желая никаких завоеваний, приобретений, никаких военных лавров, император никогда, ни в коем случае не поступится честью и достоинством Богом вверенной ему России...<...>

Таким образом, вообще говоря, император Александр III, получив Россию при стечении самых неблагоприятных политических конъюнктур, глубоко поднял международный престиж России без пролития капли русской крови.

Можно сказать, что в конце своего царствования император Александр III был главнейшим фактором мировой международной политики..

Император Александр III в значительной мере восстановил нашу армию после той дезорганизации, которая произошла после турецкой войны конца 70-х годов.

Благодаря характеру императора Александра III его министры финансов могли начать организовывать финансы империи...

При императоре Александре III <...> снова начала увеличиваться сеть русских железных дорог, т.е. постройки железных дорог, которые при императоре Александре II в конце его царствования, а в особенности после войны, прекратились.

При императоре Александре III в России круто повернулась таможенная система и от фритредерства мы перешли к протекционизму. <...> Это было сделано потому, что император Александр III сознавал, что Россия может сделаться великой только тогда, когда она будет страной не только земледельческой, но и страной промышленной, что страна без сильно развитой


обрабатывающей промышленности не может быть великой. <...>

И вот является вопрос: если император Александр III, как многие думают, не был образованным человеком, ни во всяком случае не был ученым (а лица, которые его не понимали и не понимают и не знают, говорят, что он был даже неумным), то чему же, если не уму сердца, не уму души приписать такого рода мысли, какие были незыблемы у императора Александра III? Разве не нужно уметь сознавать, уметь понять не от разума, а скорее от царского сердца, что страна, вверенная ему Богом, не может быть вели



Последнее изменение этой страницы: 2016-07-14; просмотров: 550; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 52.90.49.108 (0.03 с.)