Сексуальные аномалии и очищающие компромиссы




ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Сексуальные аномалии и очищающие компромиссы



 

Проблема молодости Зинаиды Гиппиус состояла не только в ее красоте, но и в откровенном томлении по страсти. «Прелесть ее костяного, безбокого остова напоминала причастницу, ловко пленяющую сатану», – писал о ней Андрей Белый, недвусмысленно намекая на почти нескрываемую, броскую сексуальность и бродящее в ней нестерпимое желание. Она вошла в литературное сообщество «пропагандисткой сексуального раскрепощения», гордо несущей «крест чувственности», о котором она довольно пространно высказалась в дневнике, будучи к тому времени уже четыре года замужем.

В то же время современный исследователь Александр Шувалов не исключает ее психосексуальной дисфункции, отмечая, что «при явном подчеркивании собственной сексуальной привлекательности больные истерией зачастую страдают психосексуальными дисфункциями (например, отсутствием оргазма)».

Она долгое время лукавила и играла с окружающими, но оказывалась не в силах переиграть саму себя. Когда, утомленная и неудовлетворенная, Зина возвращалась в свой поэтический мир, духовно‑семейный романтизм и почти божественное море всепрощения вблизи мужа казались ей все более комфортными. Она забывалась в уютном мирке семейного благополучия – до тех пор, пока неуместный фетиш сладкой любви не начинал маячить с такой настойчивостью, что обету терпения снова приходил конец, и она отдавалась новой порочной связи. Одуряющее погружение в болото страсти сменялось блаженным смирением и призывами к Господу наделить ее силой, чтобы не сдаваться. Дмитрий Мережковский, упивающийся своей мудростью и духовным ростом, делал вид, что ничего не замечает. Хотя, наверное, он испытывал в такие моменты муки ада. Но, может быть, в том и проявлялась его мужская сила, что, отпуская свою кошку погулять, он испускал такие невыразимо‑трогательные волны укора, что в итоге принуждал ее мучиться еще больше, чем сам.

При этом увлечения Зинаиды Гиппиус различные авторы оценивают по‑разному. К примеру, Виталий Вульф полагает, что «романами их можно было назвать лишь с некоторой натяжкой», а в основе отношений лежал продолжительный, рождавший эмоции, порой дурманящий флирт, на переднем, видимом плане которого – переписка, душещипательные беседы, «несколько поцелуев – и все». Возможно, это действительно так. Ибо в рассудительном и слишком трезвом для страсти муже был бездонный источник духовной силы, но практически отсутствовали необходимые ей эмоции. Их‑то она и пыталась дополучить от других мужчин, в особенности чтобы насытить свое женское тщеславие, удовлетворить неуемную жажду быть любимой как женщина и тоску по мужскому восхищению. Идя по жизни с Мережковским, она не могла избавиться от своего невероятного эгоизма, который толкал ее на самые дикие сумасбродства. Отсюда ее ожерелье из обручальных колец поклонников, которое она с гордостью демонстрировала для подтверждения своих притязаний. Тут становится понятной и тайна ее взаимоотношений с некоторыми из ее поклонников, например с Минским, через которого, по ее собственному выражению, она была «влюблена в себя». Таких, как Минский, были десятки: имена, мелькнувшие в памяти и затерявшиеся в ее потаенных уголках. Ей хотелось блистать во всех возможных амплуа: и как поэтесса, и как определяющий моду литературный критик, и просто как очаровательная женщина. Интуиция и гибкий ум подсказывали ей, что первое и второе может реализоваться только с Мережковским, третье же – исключительно без него. Вот почему она приходит к ужасающему выводу, обрекающему ее на духовный путь с Мережковским до конца, каким бы тягостным он ни был для ее женского естества: «…и Флексер, и Минский, как бы и другие, не считают меня за человека, а только за женщину, доводят до разрыва потому, что я не хочу смотреть на них как на мужчин, – и не нуждаются во мне с умственной стороны столько, сколько я в них…» Таким образом, еще неосознанно, но с какой‑то неотвратимой неизбежностью Зинаида Гиппиус пришла к пониманию своей роковой привязанности к Дмитрию Мережковскому. Имели ли место реальные любовные романы, измены и интимные отношения «на стороне»? Исключать этого нельзя, как нельзя и безоговорочно принимать. Главное в жизни этой пары состоит в том, что в момент крушения семейного корабля они сумели найти свой спасательный плот компромисса.

И сам Мережковский был не так прост в бытовой жизни, как представляется на первый взгляд. Будто в ответ на многослойную игру жены он слишком уходил в себя, как бы исчезал в своих мыслях и мечтаниях. Признавался, что «одинок», что грезит о любви, идеальной, воздушной и неземной. Можно даже предположить, что живи он один, наедине со своими видениями, он мог бы оторваться от реальности совсем, выскользнуть в иной мир, пространство виртуальных представлений, которое обычно люди называют сумасшествием. Создается впечатление, что только приземленность Зинаиды, несмотря на душевные страдания, возвращала его к бытию. Вообще духовно Мережковский был чужим для всего мира, инопланетянином, родина которого удалена на немыслимое расстояние от всего сущего и понятного обычному землянину, и в этом смысле жена выступала спасительницей, посредником в отношениях с окружающим миром. Только за это он мог простить ей все на свете!

Нельзя не упомянуть, что наиболее тяжелые моменты их брака связаны как раз с духовным отчуждением. Хотя число этих эпизодов ничтожно мало, о них все же стоит сказать. Истина заключается в том, что они всякий раз оказывались напрямую связанными с сексуальной темой. Случалось, что неудовлетворенная, явно более темпераментная Зинаида пыталась найти недостающие эмоции за пределами семейного пространства. И конечно, натыкалась на глухой протест мужа, защищавшегося мрачной пеленой отчуждения. Каждый из них проходил свой уровень потрясения: он бывал ошарашен «романами» жены; она – шокирована небывалой холодностью мужа. «Холодный человек, холодный дух, холодная душа, холодное тело – все холодное, все существо сразу», – ужасалась Зинаида, пребывая в плену своих бурных эмоций и отчаяния. Дмитрий все переживал в себе, то и дело повторяя, как мантру, фатальное: «Враги человеку – домашние его».

Но эти переживания все же не породили у них чувства враждебности друг к другу. Напротив, тревожность и беспокойство растворялись в их растущей общественно‑религиозной и философской активности. Другими словами, внутри семьи они научились проходить терапевтический курс универсального лечения духовной близостью, общностью идей и осознания того, что это и есть их двойная миссия, единственно возможный путь осуществления задуманного, да и выживания вообще. Их компромисс оказался жизнеспособным и действенным, именно этим он интересен и делает интересной саму пару.

Словно защищаясь от темпераментности жены, единственного, пожалуй, несоответствия внутри союза, подчеркнуто уравновешенный Мережковский при разработке теории «новых людей», или «людей Третьего Завета», указывает, что они «равнодушны к половой чувственности», что в них, по словам Зобнина, «преодолен и изжит сексуальный инстинкт, толкающий человека на удовлетворение половой страсти и продолжение рода». В этой теории мыслителя проявились две важные для развития брака линии. Первая, недвусмысленно обнажая собственную проблему, намекает на ее вторичность применительно к своей спутнице жизни (ведь она не только следует их общей теории, но и проповедует ее, пусть даже периодически скатываясь в лоно греховности). Вторая же более важна внутренним убеждением, что с «этой проблемой» можно жить, что она лишь дань трансформации личности и что он вместе с Зинаидой сможет победить это тяготение плоти, потому что духовность, жизнь духа поставлена во главу угла. Жизнь, годы, совместное старение показали, что Дмитрий Мережковский оказался прав: общая духовность является всемогущей, всеобъемлющей силой, вытягивающей брак из трясины двусмысленности и колебаний.

 

Духовный форсаж

 

Владимир Злобин, который был секретарем знаменитой четы в завершающий период их жизни, довольно интересно обрисовал версию их жизни, альтернативную семейной: «Что было бы с ним, если б они не встретились? Он, наверное, женился бы на купчихе, наплодил бы детей и писал бы исторические романы в стиле Данилевского. Она… о ней труднее… Может быть, она долгое время находилась бы в неподвижности, как в песке угрузшая, невзорвавшаяся бомба. И вдруг взорвалась бы бесполезно, от случайного толчка, убив несколько невинных младенцев. А может быть, и не взорвалась бы… и она продолжала бы мило проводить время в обществе гимназистов и молодых поэтов… На эту тему можно фантазировать без конца. Но одно несомненно: ее брак с Мережковским, как бы к этому браку ни относиться, был спасителен: он их спас обоих от впадения в ничтожество, от небытия метафизического».

Человек, долгое время находившийся вблизи четы Мережковских, ясно представлял себе не только реальную пользу объединения, но и «обреченность» каждого из них на пожизненный союз. Внутри семьи не все было гладко, имелись неполадки и недостатки (хотя со временем их становилось все меньше, а с уходом молодости они исчезли вообще), но это был лучший путь из всех возможных, наиболее правильный сценарий из всех предлагаемых жизнью версий. На Дмитрия, который напряжением воли в течение долгих лет старался преодолеть комплекс страха перед напористостью, брак подействовал как на брошенный ему спасительный круг. Тут не лишним будет упоминание о том, что старший брат Дмитрия, Константин (пожалуй, единственный из братьев, в ком Дмитрий признавал сильный мужской характер), после ряда открытий в области биологии покончил жизнь самоубийством. Подавленность и страх перед любой публичной активностью как следствие отцовского воздействия и материнской полумазохистской изворотливости были в целом характерны для всей семьи Мережковских.

Неслучайно молодой Мережковский в своей первой книге, вышедшей за год до женитьбы, откровенно писал о собственном бессилии совершить нечто масштабное, к чему он с детства чувствовал тяготение («Я слишком слаб; в душе – ни веры, ни огня»). Преодоление слабости с юных лет обрело характер необходимости и утверждения. Неудивительно, что его и в зрелые годы порой огромной волной накрывали депрессивные состояния. И вдруг открытие бунтарской, невообразимо безрассудной, с какими‑то судорожными порывами, души молодой девушки, к тому же нешуточно увлекающейся стихотворством. Вместе с ней ему явился ориентир, небывало яркий свет озарил четкий, обновленный путь самореализации. Для него объединение с Зинаидой Гиппиус изначально являлось больше духовным союзом, чем союзом мужчины и женщины. Среди прочего ему недоставало заботы и нежности (это испытывает каждый юноша на пути к взрослению, а инфантильность и младенческая привязанность Мережковского к матери сделали его уязвимым в быту на долгие годы); а уверенная, самостоятельная и абсолютно бесстрашная Зина подарила ему защитную оболочку, позволившую жить как в теплице, под невидимым колпаком. Следуя стереотипу «мужского поведения» инстинктивно, он также испытывал необходимость защищать и заботиться о близком, родном существе, но делал это неуклюже и неловко, словно это была не его сфера деятельности. Когда однажды, через год после свадьбы, Зинаида серьезно заболела тифом, Дмитрий метался как ненормальный. Несколько дней он буквально не отходил от жены ни на минуту, настолько сильным оказался стресс от переживаний и бури эмоций. Но реальной помощи, кроме вызова доктора, он оказать не мог – только моральную поддержку. Таким он и оставался до старости – большое, но немощное дитя, бесполезное в решении бытовых проблем и одновременно гений мысли, идеолог духовного возрождения интеллигенции, подаривший миру несметное множество произведений.

Строки, процитированные в эпиграфе к этому разделу, взяты из письма, написанного Зинаидой Гиппиус в возрасте двадцати пяти лет. Они кричат о расщеплении ее личности на две равнозначные для восприятия сферы: неизменной жажды самореализации и духовного роста, с одной стороны, и неугасимого стремления плоти если не к чувственным наслаждениям, то к их заменителю в виде нескончаемой череды изнывающих поклонников – с другой. Если для него любовь всегда оставалась следствием познания, для нее она была острой сердечной необходимостью, ей не хотелось вдохнуть больше кислорода, чем могли принять легкие. И все же разрыв между собственными представлениями о благополучии души она преодолела самостоятельно: муж не мешал ей разбираться в себе, и, возможно, эта выдержка также может быть отнесена к элементам верной тактики в построении отношений, из которой потом слагается стратегия. Пожалуй, лучше всего это прослеживается в создании Зинаидой так называемого тройственного союза, когда внутрь пары ею был сознательно впущен третий – Дмитрий Философов. Сближение с этим, в то время молодым, человеком и близким другом Сергея Дягилева (по некоторым более смелым оценкам, Философов был любовником Дягилева, славившегося своими гомосексуальными миньонами) состоялось на фоне его «религиозного спасения», несомненно также задуманного этой ловкой женщиной. Люди, которые наблюдали за развитием этой неординарной ситуации, отмечали, что Зинаида Гиппиус откровенно обхаживала Философова и была в него влюблена. Так ли это, утверждать сложно, однако известны следующие строки самого Философова, адресованные Гиппиус: «…мне физически отвратительны воспоминания о наших сближениях» и «…у меня выросла какая‑то ненависть к твоей плоти, коренящаяся в чем‑то физиологическом». Если принять во внимание искреннее стремление Философова к духовному сближению, то поведение Зинаиды покажется, мягко говоря, странным. Во всей этой истории с «троебратством», продлившимся много лет, интересна позиция Мережковского, пустившего все на самотек. Уверовавший в то, что человек «создавался Богом не для исторического бытия с его жестокостью, страданиями и неизбежной смертью, а для прославления своего Творца в вечной любви к нему», он безропотно следовал своей философии. Гармония духа ему представлялась более дорогим приобретением, чем попытки докопаться до деталей в отношениях своей жены с другими мужчинами. «Где же тут счастливая пара?!» – мог бы воскликнуть иной, наблюдая за отклонениями от норм морали в отношениях мужчины и женщины. Но сила Мережковского как раз и состояла в том, что ему оказалось подвластным вскрыть новый пласт сознания людей, окружавших его. А искусство их семейной жизни – в способности пережить дрейф их корабля в среде мелей и вернуть его на океанский простор, несмотря ни на что быть вместе и ощущать себя комфортно и, вполне вероятно, счастливо. Внутри союза действовал защитный механизм вытеснения: все негативное игнорировалось, забывалось, сознательно или неосознанно убиралось из кладовой сознания, как ненужный мусор. Они научились жить на позитиве, и в этом состоял главный козырь стратегии семейного успеха.

Духовная близость в итоге победила все иные устремления. Они порой настолько тонко чувствовали друг друга, что угадывали или предвосхищали устремления друг друга. Вот как Гиппиус преподносит эту формулу духовного единения: «…случалось мне как бы опережать какую‑нибудь идею Д[митрия] Сергеевича]. Я ее высказывала раньше, чем она же должна была встретиться на его пути. В большинстве случаев он ее тот час же подхватывал (так как она, в сущности, была его же), и у него она уже делалась сразу махровее , принимала как бы тело, а моя роль вот этим высказыванием ограничивалась, я тогда следовала за ним». В целом их взаимное влияние на творчество друг друга было настолько велико, что идеи, высказанные в произведениях и одного и другого, переплетались. Порой даже происходили забавные казусы, как однажды подаренное мужу стихотворение, потом опубликованное в его сборнике и случайно повторенное в собственном.

Как часто случается в парах, где один кажется прикованным к другому невидимыми цепями, Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус были похожи на колоритную непонятную субстанцию, в чем‑то единую, а в чем‑то настолько разнородную, что их объединение противоречило всем законам физики и химии. Часто они вызывали изумление у наблюдавших со стороны своей полной несхожестью, но парадокс соединения несоединимых элементов и уникального взаимного дополнения придавал союзу очарование загадки, завораживал пренебрежением стандартами и в конце концов делал его исключительным и неповторимым. Редко кто так дополнял друг друга, как эти два человека, поглощенных литературой, поэзией и философско‑религиозной реконструкцией сознания. Проповедуя некую истину, кажущуюся единственно верной, они действовали совершенно по‑разному, и именно поэтому их спайка создала монолит, способный то демонстрировать эффект тарана, то действовать с таким обволакивающим, поглощающим давлением, что бороться с ними уже не представлялось возможным и было лишено всякого смысла.

Несколько женственному Мережковскому была необходима экзальтированная сила превратившейся в стремительное оружие женщины. Избранная миссия проповедников праведной жизни и обновленной веры требовала постоянной активности. А Зинаида Гиппиус была способна действовать, используя завораживающие уловки женщины, чтобы, как только бдительность окружающих окажется притупленной, мгновенно проглотить необходимый объект, как удав свою жертву. Ее психическая установка была мужской и непререкаемой, но прикрытой женской прелестью. Ее женская хрупкость ассоциировалась с тонкими изделиями из муранского стекла, а на деле Гиппиус скорее напоминала своей твердостью алмаз. Но эта невероятная сила почти всегда служила единственному: укреплению общей с мужем стратегии. Ибо всякий раз, шокируя окружающих, Зинаида стремилась к их духовному совращению, довершить которое был способен лишь исполинский разум Мережковского. Биографы на всякий лад рассказывали о проделках этой женщины, у которой за обликом фурии скрывалась тонкая душа, жаждущая признания интеллекта даже более, чем собственного очарования. Впрочем, все это в ней, кажется, перемешалось настолько, что только с возрастом она осознанно научилась подавлять непреодолимое влечение своего огненно – жаркого либидо. Зинаида Гиппиус, к примеру, могла появиться на религиозно‑фи‑лософском собрании для дискуссии по проблемам веры «в глухом черном просвечивающем платье на розовой подкладке». Вот как описывает это событие Вульф: «…при каждом движении создавалось впечатление обнаженного тела. Присутствующие на собрании церковные иерархи смущались и стыдливо отводили глаза…»

Даже псевдоним «Антон Крайний» недвусмысленно характеризует стремление Зинаиды Гиппиус к максимуму, к полной победе собственных принципов, любой ценой. Ведя жертву по лабиринту искушений, она старалась привить им общую с мужем веру – шаг за шагом, неотступно и неотвратимо. Мужской псевдоним согласуется и с ее любовью к мужской одежде – все вместе это свидетельствует о ее желании вступить на мужскую тропу, состязаться с лучшими мужскими умами, в этом также можно увидеть проявление ее развитого с детства гомоэротического начала. К слову, биографы упоминают и о ее любовном романе с женщиной, до конца не доказанном, но и окончательно не опровергнутом. Во всяком случае, все экстравагантные истории об этой женщине говорят об одном: она была способна на все! Кажется, она желала не столько любви, сколько признания; и вряд ли нашелся бы в России того времени еще один такой же сильный и честолюбивый молодой интеллектуал, как Дмитрий Мережковский. Зеленоглазая фурия использовала свою женственность по прямому назначению – для обезоруживания мужчин‑противников и притягивания мужчины‑партнера. В паре она была той могучей пробивной силой, которая заставляла окружающих не просто принимать во внимание ее авторитет, а покоряться ему. И это был авторитет волкодава, который могучим ударом сбивает волчьего вожака, а затем с невозмутимостью зверя рвет ему горло. Литературный мир не мог не покоряться ее ненасытной воле, принципы же утверждал интеллигентный и до мозга костей аристократичный Мережковский. При мягкости и слабости его характера она была ему необходима и всегда оказывалась великолепной в своем женском торжестве; он же нужен был ей еще больше в силу того, что общество конца XIX – начала XX века никогда не смирилось бы с тем, что женщина утверждала и навязывала ему принципы.

Неслучайно наблюдательные критики отмечали, что в организованном ими литературном салоне ее воспринимали «лишь как тень знаменитого мужа». Но она стремилась быть больше чем тенью – ее мучила тоска по самореализации, ей хотелось стать признанной, самостоятельной фигурой, агентом влияния в культуре если не всемирного масштаба, то, по меньшей мере, уровня мужа! И она добилась своего, конечно не без помощи своего друга жизни. Но так или иначе, они замечательно дополняли друг друга, как пазлы, создающие ясную картину только в случае правильного соединения.

И признание Зинаиды Гиппиус как художника слова свершилось вовсе не в силу того, что она каким‑то сказочным образом вписалась со своими «электрическими рифмами» в новое литературное течение. Нет, это была дань ее воле, напористости и усердию, подкрепленными как раз могущественной фигурой мужа. Зато позже, пройдя с ним сквозь годы, именно она не раз подставит плечо слабеющему физически и теряющему уверенность Мережковскому – и это тоже проявление невероятного, почти абсурдного симбиоза характеров. Спокойная, без лишних эмоций, оценка их совместных усилий делает более понятой картину сближения этого, по выражению Андрея Белого, «маленького человека с бледным, белым лицом и большими, брошенными вдаль глазами…», и высокомерной, нетерпимой к людям женщины с завышенной самооценкой и невыносимой страстью экспериментировать над людьми.

Их роднило прежде всего стремление к необъятному, стремление сделать больше, сотворить лучше, проникновеннее. Он стремился возродить духовность, но не в ее первозданном виде, а в обновленной, приближающейся к гармонии ипостаси. Она вознамерилась диктовать литературную моду, стать ни много ни мало законодательницей в этой области. Заведомо завышенные планки – это жизненный почерк Мережковского и Гиппиус, их семейная стратегия. Но парадокс этого союза в том, что даже если каждый в одиночку смог бы преуспеть, то пройти по жизни такой триумфальной поступью, как это удалось им сделать вместе, даже несмотря на темные пятна, что присутствовали в их отношениях, поодиночке было бы немыслимо. Такое совершают лишь вдвоем, так восстает против действительности только окрыленная пара, в которой каждый поддерживает другого, даря миг парения в потоке возбужденного любовью воздуха.

Как и его, наверное, самый любимый герой – Леонардо, Дмитрий Мережковский работал до своего смертного часа, как обычно, не останавливаясь и не оглядываясь. Так же как и этот исторический персонаж, он был истощен; его дух был иссушен, как некогда обильный источник, высохший под безжалостными лучами солнца. Андрей Белый дал довольно точную, хотя и несколько едкую картину достижений Мережковского: «…не до конца большой художник, не до конца проницательный критик, не до конца богослов, не до конца историк, не до конца философ». И все же наш герой, как никто другой из своих современников, пронес сквозь непростую жизнь свою формулу, изложенную однажды устами Леонардо, выдающегося мыслителя, на которого он тайно равнялся: «Великая любовь есть дочь великого познания».

Хотя женская миссия «блистательной подруги гения» довольно противоречива, Зинаида Гиппиус все же безотчетно двигалась к ней. Ключевым моментом тут стала кропотливая работа над биографией Мережковского после его смерти. И хотя женщине не хватало размеренности и сосредоточенности мужа (а кроме того, на нее неумолимым грузом давила опустошенность и духовное одиночество), в этом последнем акте жизни проступало желание доказать таким способом, что она прошла свой жизненный путь с выдающимся человеком. Конечно, в глубинах ее надломленной души теплилась еще и боль за себя, за оставленную собой информацию, но и оставшаяся неоконченной биография Мережковского, и постоянные, почти болезненные повторения, что в течение «пятидесяти двух лет она ни дня не расставалась с мужем», и многое другое в поступках Гиппиус свидетельствовало о том, что она жила в нем как его часть и при всей своей фантастической твердости она жаждала оставаться в нем навсегда. И после смерти.

Протянув после смерти мужа еще почти четыре тоскливых года, она угасла, кажется с радостью приняв окончание своей миссии. Зинаида погребена в той же могиле, что Дмитрий, она соединилась с ним навечно…

 

 

Жан‑Поль Сартр и Симона де Бовуар

 

Я герой длинной истории со счастливым концом.

 

Ты самая совершенная, самая умная, самая лучшая и самая страстная. Ты не только моя жизнь, но и единственный искренний в ней человек.

Жан‑Поль Сартр

 

Мы открыли особенный тип взаимоотношений со всей его свободой, близостью и открытостью.

Симона де Бовуар

 

Он – выдающийся философ, безжалостно терзавший склонные к рутине головы и доносивший свои идеи посредством литературы; она – признанная писательница, мужественный апологет новой женской идеологии XX века. Оба – самодостаточные, целеустремленные, пламенные, обаятельные и… невыносимые. Оба изрядно потрепали изнеженную мораль, известив о приходе в мир новой, возможно, не идеальной для развития человека философии, но привлекательной формы бытия без ограничений, основанной на неслыханных претензиях на свободу. В действительности этот в высшей степени парадоксальный союз никогда не мог бы претендовать на определение «счастливый». Если бы не несколько «но».

Во‑первых, их претензии на счастье были их собственным восприятием себя и созданного ими союза. Их альтернативность во всем, и в духовном единении в том числе. Возможно, эта упоительная иллюзия счастья, больше напоминающая безумную фантасмагорию, никак с ним не связана, особенно если мы говорим о формировании нового понимания семьи, о возрождении любви и ренессансе брачного союза как такового. Пожалуй, главное в этом союзе – их собственная вера в то, что они счастливы, и если они могли бы вообще замахнуться на счастье, то оно не могло бы иметь никакой иной формы, кроме той, что они реально вылепили. Симбиоз высокой духовности и «свободной любви» состоялся и оказался приемлемым для двоих сумасшедших. Так будем же терпимы настолько, чтобы признать, что стремление мужчины и женщины быть вместе может находиться на скользкой и вечно ускользающей от прямого взгляда плоскости.

Во‑вторых, если хорошо приглядеться к этой паре, можно заметить наличие неразрывно связанной с восприятием мироздания четкой концепции, пусть даже изумляющей весь остальной мир. Можно осуждать их способ построения отношений, кричать об извращении сакрального смысла семьи, наконец, сколько угодно презирать антисемейную и даже антисоциальную форму взаимоотношений, но нельзя игнорировать гигантский интерес к их взглядам, невозможно пройти мимо жизненной стратегии, не лишенной элегантности и особого блеска. Невероятное по размаху желание свободы приковало взоры миллионов, скорректировав устремления очень многих, и это позволяет говорить об этом союзе, выдержавшем умопомрачительные испытания, как о существующей, невыдуманной формуле отношений. Они полагали, что борются за всеобщую свободу; на самом деле вымаливали у жизни собственное мимолетное счастье. И они нашли счастье в собственной дисгармонии, настаивая на ее пленяющей новизне и невообразимой привлекательности. Во всяком случае, они искренне уверовали в это. Ведь по Сартру, «свобода – это как раз то ничто, которое содержится в сердце человека и которое вынуждает человеческую реальность делать себя, вместо того чтобы просто быть».

 





Последнее изменение этой страницы: 2016-04-26; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 18.234.247.75 (0.014 с.)