Ненавязчивое совершенство быта



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Ненавязчивое совершенство быта



 

Исследователь творческого пути Вагнера Ганс Галь приписывает ему «почти патологическую расточительность». Минну просто бесила неспособность Вагнера зарабатывать деньги. Даже те немногочисленные друзья, которых ухитрился сохранить совершенно несносный в общении композитор, шарахались от его бесконечных просьб о финансовой помощи. Михаил Сапонов, описывая первый приезд Вагнера в Россию, указывает: «Минна полагала (и не без некоторого основания), что Рихард не в состоянии кормить двоих – и себя и ее». А потом добавляет, что в Германии композитор говорил друзьям, что «просто обезумел от счастья», так как никогда не держал в руках сразу такого большого количества денег. И вот этот человек, презирающий материальное, «истратил это богатство мгновенно».

Композитор всю жизнь стоял на своем: он решительно не собирался работать, зато всегда стремился жить с шиком. И это противоречие не раз заводило его в тупик. Лист, мужественно снабжавший друга деньгами и выколачивавший их для него из любого возможного источника, однажды подыскал для Вагнера многообещающую возможность поработать в США. На что Вагнер дал вызывающе наглый ответ: «Боже милостивый, да те суммы, которые я мог бы «заработать» в Америке, люди должны дарить мне, не требуя взамен решительно ничего, кроме того что я и так делаю, потому что это и есть самое лучшее, на что я способен. Помимо того, я создан не для того, чтобы «зарабатывать» 60 ООО франков, а скорее для того, чтобы проматывать их. «Заработать» я вообще не могу: «зарабатывать» не мое дело, а дело моих почитателей давать мне столько, сколько нужно, чтобы в хорошем настроении я создавал нечто дельное». И он всегда оставался верен своей установке, то и дело пускаясь в бега от долговой тюрьмы. На самом же деле такое поведение являлось не чем иным, как защитной реакцией творческой личности, жестким ответом на опасения попасть в зависимость от общества; обязанность работать была для него яркой и навязчивой ассоциацией несвободы. При этом Рихард Вагнер демонстрировал порой совершенно невероятную работоспособность и творческую плодовитость…

Нищета, доставшаяся Вагнеру в наследство, создала в нем глубокий комплекс озабоченности роскошью. Под его воздействием личность композитора буквально расслаивается. С одной стороны, он явно не являлся стяжателем и деньги для него оставались лишь универсальным средством такой жизни, какую он хотел вести, с другой – побеги от кредиторов, поиски возможности заполучить громадные дармовые суммы или воспользоваться финансами друзей на фоне откровенного нежелания зарабатывать порой делали его невыносимым для общества. Кажется, сознательно влюбив в себя гомосексуального баварского монарха Людвига и став его духовным поводырем и незаменимым советником, Вагнер стал тратить его деньги столь бесцеремонно, что быстро превратился во врага для большинства баварцев. Вскоре композитор выторговал у Людвига отнюдь не дешевый дом (до этого Вагнер обитал в роскошном дворце, снятом для него монархом), вынудив короля‑поклонника купить еще и сногсшибательную по цене мебель. Тщеславие Вагнера‑человека вполне насытилось: он теперь представлял собой состоятельного буржуа – образ, к которому он тайно стремился, чувствуя себя уязвленным в обществе, поскольку не способен был казаться преуспевающим во всем. Это странное стремление к обеспеченности, по всей видимости, было прямым следствием раздвоения его личности. С одной стороны, он желал предстать пред миром великим творцом, надменно взирающим на общественные нормы, правила и ценности. С другой – его душа искала такого недосягаемого положения, какое могло обеспечить лишь богатство.

Кроме того, в течение его непростой жизни всегда в этом отношении с навязчивой старательностью подливала масла в огонь его первая жена Минна, которая, по‑видимому, рассматривала деятельность и славу композитора исключительно сквозь призму достатка и благополучия. Ей непременно нужен был комфорт, тогда как жаждущий душевного тепла в семье Вагнер вполне мог довольствоваться временными жилищами. Так или иначе, но его болезненная сосредоточенность на творчестве вытесняла все остальные требования души. А вот восприятие Козимой образа мужа в быту кардинально отличалось от восприятия Минны и других женщин. Она рассматривала его прежде всего как творца, исполняющего миссию по созданию музыки нового типа и внедряющего в мир ранее неведомую концепцию мироздания, и не уставала напоминать ему о своей поддержке. Она выказывала каждым сказанным словом и всеми поступками свою готовность идти за ним до конца, не заботясь о бытовой стороне вопроса, почти игнорируя эту сферу. Козима и во время короткой супружеской жизни с Бюловым спокойно переносила неудобства и бедность, для нее быт всегда имел второстепенное значение. Более того, Козима была настолько непосредственна и надежна в быту, что Вагнер без смущения мог возложить на нее весьма непростые задачи. Например, однажды композитор попросил ее забрать выделенные королем деньги для погашения долгов. Женщине пришлось нанимать две кареты, чтобы доставить несколько тяжелых мешков с серебряными гульденами. Не говоря уже о том, что на плечах Козимы лежала работа с корреспонденцией своего гениального и экзальтированного избранника.

Жизнь не по средствам стала одним из ярких штрихов к земному портрету Рихарда Вагнера. Он обожал роскошь, но она никогда не становилась для него целью. Он витал в облаках своих феерических иллюзий, и финансовое благополучие являлось тут простым эквивалентом свободы и выражением презрения к мирскому бытию. «…Мне нужна красота, блеск, свет! Я не могу прожить на жалкой должности органиста, как ваш любимый Бах!» Поистине, любовь к достатку была порождена лютой ненавистью к материалистическому миру, где эквивалентом успешности были деньги. И тут роль подруги‑жены является показательной. Если Минна подталкивала его к успеху, твердя о необходимости достижения богатства, что, конечно же, вызывало в нем боль и страх перед нищетой, то Козима с ее несоизмеримо более высоким и многогранным духовным миром просто не обращала внимания на быт. Уют и роскошь принимались ею, но всегда оставались второстепенными; она с такой же решимостью боролась бы за будущее семьи в трущобах, ибо видела перед собой совершенно иную цель, ее женская миссия заключалась в ином.

 

Из ларца влюбленных

 

Одним из ключевых нюансов отношений Рихарда и Козимы Вагнер было удачное распределение ролей, при котором не терялась личность ни самого композитора, ни его супруги. Козима оказалась стойкой и сильной фигурой в паре, оказывая поддержку и на духовном уровне, и при решении бытовых семейных задач. Она обладала и изысканным вкусом, и редким женским очарованием. Доказательством этого могут служить множество мужчин, воздавших должное ее стихийной натуре и колдовскому обаянию. Как женщина, она приняла в качестве своей жизненной концепции стратегию мужа, став, таким образом, его продолжением, дополнением и второй ипостасью. Но такая трансформация была добровольной и осознанной; в ней четко усматривается миссия неординарной женщины – хранительницы очага, воспитательницы потомства и невообразимой по духовной силе опоры. В такой роли не ощущалось потери личностной целостности, женщина не растворялась в мужчине, играя свою собственную, выдающуюся роль.

Повторимся, напомнив, что именно Козима сумела придать имени Вагнера особый блеск, создать ауру неприкосновенности и особый, чрезвычайно выразительный оттенок святости. Она ни разу не отступила от семейной идеи после ухода Вагнера из жизни и во многом предопределила и активность в этом направлении их сына Зигфрида. Надо отдать должное и Рихарду, который не подавлял индивидуальность жены. Обладая жутким, почти невыносимым характером, он неожиданно превратился в заботливого мужа и вполне сносного отца.

Козима, приняв духовную концепцию Вагнера и подчиненную роль в отношениях с мужем, тем не менее сумела найти для себя формулу духовного роста. В восприятии этой пары важна и сексуальная сдержанность – Козима фактически отказалась от возможности новой любви после смерти мужа (а ведь в свои сорок пять она имела множество поклонников) и приняла решение реализовать себя в семье, теперь уже через детей. Этот шаг придал союзу сакраментальный привкус божественности и строгого великолепия, а венцом его стало публичное исполнение Зигфридом Вагнером произведений своего отца.

Как все истинно любящие, они были слишком поглощены собой, своей семейной идиллией, чтобы оглядываться на внешний мир. «Нет брачного союза, более священного для всех немцев», – писал восхищенный вагнеровским гением его биограф Фридрих Глазенап. Действительно, силой этой семьи можно считать и то, что наследие Вагнера состоит не только из музыкальных, но и из литературно‑философских концептуальных произведений, а также то, что композитор повлиял на музыку Германии, внес в нее идеи глобализма, проявившиеся в реализации театрального проекта в Байрейте и создании в Баварии школы музыки. Они двигались по жизни как настоящая и, пожалуй, безупречная команда, нацеленная на единые ориентиры в виде признания и творческих достижений, никого не впуская внутрь своей гармоничной сферы, которая оказалась самодостаточной. Бережное отношение к семейной атмосфере и создание блокирующей защитной оболочки для окружающих оказалось одним из важнейших принципов, на которых зиждилось их семейное счастье.

Если сам Вагнер был движущей силой, в которой попеременно брало верх то темное и мрачное, то великое и возвышенное, могущество Козимы как его спутницы базировалось на неисчерпаемой созидающей энергии. Именно она сумела увязать в единую, позитивно воспринимаемую потомками систему жизненную концепцию мужа, несмотря на чудовищные недостатки этого более чем противоречивого человека. Ее роль трудно переоценить: она дала Вагнеру вторую жизнь, сделала его имя символом так, как это может лишь женщина. Уже то, что она была рядом с этим вечным возмутителем спокойствия, иногда походившим на черного мага или предвестника тьмы, обеляло его: он порождал бури, она осторожно их гасила, оставляя свежесть волнения; он жег оторопевших людей беспощадным огнем своего одиозного пламени, она направляла этот огонь на то, чтобы согреть души; он загонял слушателей и зрителей в плен смерти и удушья, она же представляла это как хитроумную художественную уловку, таинство великого мастера. Короче говоря, она приложила много усилий к тому, чтобы Рихард Вагнер воспринимался так, как он воспринимается сегодня – как гениальный композитор и великий творец. Для ведения тайной войны за его имя она приняла все его сатанинские концепции, но никогда не выпячивала их, заставляя обращать внимание потомков на лучшее, а не на худшее, что было в этом коротконогом гиганте. «Перед исполнением «Парсифаля» на сцене должна быть разыграна мистерия, в которой тело Христа будет сожжено вместе с другими евреями, как символ избавления от еврейства вообще», – делился замыслами с женой Вагнер, и она не возражала. «Евреи – это черви, крысы, глисты, трихины, которых нужно уничтожать, как чуму, до последнего микроба, потому что против них нет никакого средства, разве что ядовитые газы», – заносило композитора в письме к супруге, и она не разубеждала его и мудро молчала, прощая ему очередное кощунство. Женщина избрала иной, более глубокий и более действенный путь домашней, если можно так выразиться, психокоррекции своего спутника и, похоже, добилась немалых успехов. Словно впрыскивая в его затвердевшую душу живую воду, она медленно подтачивала прочно засевший там камень смерти и разрушения. Вряд ли она искала истинные причины наличия в душе мужа злокачественных клеток ненависти, но с чисто женской интуицией улавливала: это то глубоко личное, пришедшее из далекого, бессознательного, неведомого ей детства. С этим огнем не стоит бороться, его нужно направить в другое русло, обратить в союзника, трансформировать энергию разрушения в энергию любви – то, с чем может справиться только женщина. И она сумела расшифровать и понять свою истинную миссию – спасти своего Рихарда, сделав его из разрушителя созидателем, из ненавистника – певцом любви и жизни, превратив его из ущемленной, бездомной и томящейся личности в умиротворенного гармонией мудреца. Кажется, ей это удалось – их семья стала твердыней. И это она была настоящим творцом их общего счастья.

 

 

Ярослав Мудрый и Ирина

 

Хочу сначала объявить, что выше всего буду ставить Ярицлейва конунга [князя Ярослава].

Высказывание Ирины, согласно одной из норвежских саг

 

Наиболее примечательным в явлении этой пары миру оказалась оправданность средневекового принципа заключения матримониальных браков, когда требование времени и политической необходимости программирует совершенно разные психотипы к жесткому следованию исполнения навязанной роли и неуклонному стремлению действовать исключительно в рамках единых интересов. Часто такие злоумышленные союзы, создающиеся для дружбы против кого‑то третьего, тянут за собой мучительный шлейф страданий и взаимного непонимания. Но порой случается, что универсальная психологическая программа делает свое дело и, словно в гигантской компьютерной игре, события развиваются по строго регламентированному сценарию. В самом деле, не является ли закостенелость традиции и безальтернативная психологическая установка колдовским самоочаровыванием, если нередко влюбленность можно разложить на последовательные акты воздействия самогипноза?

Брак новгородского князя Ярослава и скандинавской принцессы Ингигерд является не результатом слепого выбора внезапно воспылавших любовью сердец, а следствием цепи могущественных случайностей и ненасытного стремления к власти воителей того времени. Но мужчина и женщина, которым суждено было прожить вместе более тридцати лет, настолько четко выкристаллизовали свои миссии, настолько тонко прониклись взаимодополняющей силой своего неожиданного союза, что, кажется, сумели зажечь огонь любви, пронеся его сквозь толщу бушующего времени, наполненного опасностями войны и подспудными вызовами мнимого спокойствия. Спустя века весьма сложно воссоздать точные оттенки взаимоотношений, но, возможно, нюансы не так важны: разве есть большая разница для замерзающего в том, что согреет его – жар потрескивающего костра или мягкое тепло искусственного камина? Не стоит сомневаться в том, что сходное миропонимание оказалось отражением княжеского воспитания обоих. Но также очевидно, что далеко не каждая пара обладает столь впечатляющим даром двигаться навстречу друг другу, находить объединяющие, связывающие их нити, с решительным рационализмом отвергая все, что способно отвратить. Вначале они были чужды друг другу, эти люди, говорящие на разных языках и связавшие себя узами брака в силу политических обстоятельств. Но потом они все же сумели, поборов безразличие и отчужденность, создать союз, достойный подлинного уважения и восхищения потомков.

Похоже, жена Ярослава действительно была необыкновенной и даже выдающейся женщиной, потому что ее имя и деяния упоминают столь многочисленные летописи, что, пожалуй, ни одной женщине раннего средневековья не было уделено столько внимания современниками или сменившим их поколением. Вместе Ярослав и Ирина прожили долгую, богатую событиями и испытаниями жизнь; смерть‑разлучница забрала сначала Ирину, а через три или четыре года простился с миром и Ярослав Мудрый. Возможно, пыль столетий скрывает негативные стороны отношений этой пары. Не исключено, что их «счастливый брак» является преувеличением склонных к гиперболизации летописцев, но то, что семейный корабль киевского князя и высокородной представительницы шведского двора удачно скользил по волнам времени, не вызывает никакого сомнения. Как и то, что «эластичность» взаимоотношений Ярослава Мудрого и Ирины достойна пристального внимания всех тех, кто искренне стремится обрести семейную гармонию.

 



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-26; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 35.175.191.36 (0.013 с.)