Здание штаба висленского военного округа

Июня 2002 года

 

А вот графу Ежи Комаровскому – повезло. Он и сам не знал, как, но повезло. Потом, правда, узнает – и проклянет все на свете, оставшись совершенно один в этом мире.

Как ни странно, он исчез с горизонта на два дня по одной простой причине – он искал Елену. Не найдя ее ни в одном из клубов и злачных мест Варшавы, Ежи решил ждать ее у дома, рассудив, что рано или поздно она там появится. Припарковав машину на стоянке, он молча, терпеливо ждал, час за часом. Дважды он выходил, чтобы купить немного еды и сделать другие дела, какие возможны. И лишь рано утром 30-го он проснулся, посмотрел в зеркальце заднего вида, увидел себя – грязного, заросшего неопрятной щетиной, всклокоченного – и понял, что так нельзя.

Ближайшим местом, где можно было привести себя в порядок и где бы его пустили – было здание штаба округа, там был, по крайней мере, рукомойник и «дежурная» бритва, потому как офицеры из странствий возвращались в самом разном виде, а устав требовал от них пребывать в виде опрятном. И если на удаленном полигоне на это внимание не особо обращают, то в здании штаба округа извольте соответствовать.

Машину он припарковал недалеко от здания штаба, благо по раннему утру места для парковки были. Металлодетектор среагировал на наган в кармане, но у него в удостоверении написано «с правом ношения оружия», и потому внимания на наган не обратили. Только принюхались – нахождение офицера в людных местах в нетрезвом состоянии и при оружии считалось проступком и влекло за собой взыскание. Но спиртным от графа Ежи не пахло, пахло много чем другим – и пахло омерзительно.

В караулке граф Ежи привел себя в порядок – умылся несколько раз с мылом, кое-как вымыл голову над рукомойником, побрызгал на себя «дежурным» одеколоном, единственным ароматическим достоинством которого было то, что он напрочь отшибал любые другие запахи, даже сильные. Побрился безопасной бритвой – не слишком опрятно, но и так сойдет. Кое-как привел в порядок одежду, шагнул в вестибюль…

Улицу в то время еще не перекрыли. Демонстранты уже собирались, до поры до времени они скрывали свои намерения, чтобы не разогнала полиция – он их не заметил, и они, что немаловажно, его – тоже.

И на припаркованный прямо напротив здания штаба округа большой лимузин «Вольво» с затемненными до черноты стеклами и гербовым, «с орлом» пропуском на лобовом стекле он тоже не обратил внимания – ни он, ни охрана.

А стоило бы…

– Пан Комаровский, вас ожидают… – сказал дежурный офицер, майор с фамилией, которую граф Ежи никак не мог запомнить, и в очках в тонкой золотой оправе. – Я открыл кабинет…

На последние слова граф Ежи резко остановился.

– Кто ожидает?

– Велели не сообщать.

Понятно…

Собственно говоря, граф Ежи и не удивился, увидев в своем кабинете сухощавого, с иголочки одетого пана Збаражского из «безпеки войсковой». Он нервно ходил по кабинету, услышав, как открывается дверь, продолжал ходить.

– Доброго здоровья, пан Збаражский. – Мутная волна злобы на этого человека просто душила, не давала жить.

– Доброго здоровья и вам, – буркнул Збаражский, – зачем вы это сделали?

– Затем, что нечего!

– Что значит – нечего? Вы понимаете хоть, что вы натворили?

– Я всего лишь покарал подлеца и ублюдка.

Збаражский вышел из себя – он резко хлопнул ладонью по столу, граф впервые видел, чтобы разведчик был в таком состоянии. В замкнутом стенами помещении это прозвучало как выстрел.

– Всего лишь? Всего лишь?! Вы так спокойно об этом говорите, что, право, – мне становится страшно.

– А мне становится страшно, пан полковник, оттого что мы видим зло и ничего не делаем, чтобы покарать его!

– Работа полицейского заключается в том, чтобы разматывать клубок до конца, а не отрывать от него первую попавшуюся нить! Вы должны были втереться к нему в доверие и узнать, с кем он работает, кто поставляет ему наркотик, кто связан с ним! Вот что нужно было сделать, нам нужна вся банда, а не только профессор!

– Это я как раз узнал… – мрачно произнес граф. – вам известен некий пан Жолнеж Змиевский?

Збаражский остановился, повернулся к графу:

– Кто?

– Жолнеж Змиевский. Этот пан, судя по словам профессора, промышляет наркоторговлей по-крупному. Профессор работает на него. И более того – по мнению пана Ковальчека, пан Змиевский является сотрудником полиции или спецслужб.

Збаражский все более успокаивался.

– Он сам вам об этом сказал?

– Да, сам. Вы знаете пана Змиевского?

– Нет, но узнать будет нетрудно. И все равно – вам не стоило его убивать, теперь у нас нет свидетелей против этого Змиевского, придется начинать все с начала.

– Простите… – графу Ежи показалось, что он что-то недопонял.

– Нет свидетелей, говорю. Возможно, вы считаете, что беспека может хватать людей, каких ей вздумается, но это далеко не так. Над нами есть надзирающий спецпрокурор, и мы тоже подчиняемся закону. Этот Змиевский – что я ему теперь предъявлю? Ваши слова? Со слов покойного пана профессора Ковальчека? С чужих слов – не примет не один суд.

– Да я не об этом… что значит… покойного пана Ковальчека?

– Да то и значит! Зачем вы его убили?!

– То есть, как так – убил? – снова не понял граф Ежи. – что значит убил? Я его просто избил, а не убил.

Теперь недоуменный взгляд бросил на собеседника пан Збаражский.

– Нормально вы его избили. Вы его застрелили, его обнаружили мертвым. Убитым из пистолета!

– Я его не убивал!

Пан Збаражский покачал головой.

– Спокойнее, мы не в полиции. Я не прокурор и не судья, убили – ну, что поделаешь…

В следующую секунду граф Ежи сделал два шага вперед и схватил пана Збаражского за грудки, тряханув его, как охотничья собака подстреленную утку.

– Я его не убивал, слышишь, ты, курва!! Не убивал!

– Отпустите! – приказал пан Збаражский, не меняя выражения лица.

Граф оттолкнул от себя разведчика, так что, если бы не стол, тот упал бы на пол.

– Я его не убивал, – глухо повторил граф, начиная понимать, что произошло непоправимое.

– Тогда кто? – ответил пан Збаражский, приводя одежду в порядок.

– А я знаю?! Этот ублюдок торговал наркотиками! Кокаином – я у него больше килограмма в унитаз высыпал! Его любой мог грохнуть, любой! Когда я от него уходил, он был еще жив, понимаете, жив! Я ему сказал, что убью, если он еще раз подойдет к Елене или снова начнет торговать, и ушел! И все! Вот, смотрите!

На пыльную, неприбранную поверхность стола грохнулся укороченный наган.

– Посмотрите! У меня был этот наган, я ему им пригрозил! Ткнул стволом в зубы и сказал, что вышибу мозги! Но я не стрелял – видите, все семь патронов в барабане.

– Ну… можно было и перезарядить.

– Понюхайте! Из него не стреляли лет пятьдесят!

Пан Збаражский достал из кармана пиджака платок, навернул на руку, поднес револьвер стволом к носу, понюхал…

– Действительно… курва блядна…

– Что я вам говорил!

Полковник протянул обратно револьвер владельцу.

– Заберите. Насколько я понимаю – он наградной…

– Моего прадеда…

– Тем более заберите. Итак, вы говорите, что не убивали Ковальчека?

– Матка боска, именно это я и говорю уже битых полчаса! Не убивал я его, когда я уходил – он жив был!

– Тогда кто его убил?!

– Йезус ведает! Пусть полициянты и разбираются!

Збаражский тяжело вздохнул.

– Уже разобрались… Вы знаете о том, что вы в розыске?

– То есть? В каком розыске?

– Пока – по Варшаве… Сегодня утром сторожевик [405] на вас выставили, пока – в пределах Варшавы, но так – и до общеимперского недалеко. У нас программа, она отслеживает всю информацию по лицам, сотрудничающим с вами. Мы вас ищем целый день, где вы были все это время?

– Не ваше дело… – буркнул граф.

– Не мое?! Не мое?! Вы хоть понимаете, что с меня за совершенное моим агентом убийство – могут погоны долой! Или неполное служебное – и вперед, стучит паровоз, Сибирь под колесами! [406] Какое к бисовой маме не мое?!

– Извините…

Удивительно, но графу в самом деле стало стыдно. Он был воспитан так, что одним из самых тяжких грехов в его системе моральных ориентиров считалось подвести другого человека. Тем более – полковника.

– Этим делу не поможешь… – немного успокоился Збаражский, – надо разобраться, что к чему. Рассказывайте. Все до мельчайших деталей, что вы делали в тот день. Говорите правду, может быть, мне еще удастся что-то сделать и для себя, и для вас.

– Ну… я с Еленой поссорился… узнал, что она на кокаине сидит. Потом…

– Что потом? Говорите.

– Проследил, где она берет. Оказалось – на авеню Ягеллонов. Там меня полицейский видел, штраф выписал.

– Штраф?

– Да, за неправильную парковку.

– Это худо… – сказал Збаражский, записывая в блокнот.

– Почему худо?

– Да потому! Вы знали, куда эта ваша… пошла?

– Откуда же мне знать, там домов под сотню.

– А там профессор и жил! Информация о выписанных штрафах собирается в единой программе, чтобы потом контролировать взыскание! Из этой программы ее может выудить любой полициянт, и получится, что вы за несколько дней до убийства были у дома этого проклятого Ковальчека! И это доказано – полицейским и штрафом. Что вы там делали?! Следили, чтобы убить – вот что подумают! А я вас направил на это дело!

– Но я же…

Тут до графа дошло, что Елена ему алиби не даст – хотя бы потому, что она не знала, что за ней следят. И все очень шатко.

– Пся крев…

– Вот так вот! Вы полицейского запомнили?

– Откуда… Здоровый…

– Ладно, найдем. Дальше.

– Дальше… Этот пан Ковальчек мне позвонил. Я как раз тут был, сидел… думал что делать.

– Он вам что – сюда позвонил? – изумился Збаражский.

– Ну да… – протянул граф Ежи и тут же понял, чему изумился полковник. Он так и не понял тогда – что в его состоянии вполне простительно.

В здании штаба Висленского военного округа нельзя было иметь при себе никакие сотовые телефоны. Они изымались при входе и выдавались при выходе, кроме того – здесь работали генераторы помех, делающие невозможными любые звонки. В общедоступных телефонных справочниках были телефоны только дежурной части и никаких более. Получается, что пан Ковальчек откуда-то знал номер, на который ему нужно было позвонить… а ведь он…

– Вы давали номер своего телефона очаровательной пани Елене? – угадывая мысли графа Ежи, спросил его полковник.

– Никак нет, нельзя же… Что это значит?

Полковник Збаражский снова что-то строчил в своем блокноте.

– Боюсь, что ничего хорошего. С нами играет какая-то разведка, она нашла способ подставить вас, да и меня заодно вместе с вами. Хорошо, сначала разберемся, что тогда произошло. Он вам позвонил – и?

Какая – не составляет труда догадаться. Та самая, которая и леди Алисию Гисборн сюда заслала.

– Пригласил на какое-то сборище. В университет.

– Как пригласил?

– Обычно. Сказал, что Елена там будет.

– То есть он знал, что у вас проблемы.

– Да… наверное.

– Хорошо, дальше.

– Дальше я пошел. Мы встретились перед университетом, Ковальчек сказал, что нас пропустят только вдвоем.

– А заодно – перед университетом работают камеры уличного наблюдения, – добавил полковник, – а вот на самой территории их нет ни одной. И вас, получается, они запечатлели. Продолжайте, продолжайте.

– Ну… мы вошли в здание.

– Минутку. В какое время это было?

– Между девятнадцатью и двадцатью часами, ближе к девятнадцати.

– Точнее не помните?

– Нет.

– Хорошо, дальше.

– Дальше мы пришли на факультет. Химии, там комната побольше, там и собрались. Человек двадцать, в основном паненки. И Елена там была.

– Как вас представили?

– Просто – как Ежи. Профессор сказал.

– Дальше.

– Дальше лекторша какая-то появилась. Не сразу, Ковальчек ей звонил, потом она пришла. Какая-то пани Алисия Гисборн.

– Опишите.

– Ростом… среднее между вами и мной, мужеподобная, лицо вытянутое, одета плохо.

– То есть – плохо?

– Ну… Женщины всегда одеваются так, чтобы быть привлекательнее. А эта… как будто специально оделась, чтобы недостатки свои выказать. Лицо вытянутое, по возрасту – ближе к сорока, хотя голос молодой.

– Ей двадцать девять – улыбнулся полковник.

– Двадцать девять?!

– Именно. Я хорошо знаю эту особу. Она к нам по межуниверситетскому обмену, лесбиянка, но ведет себя осторожно, знает, что если она даст нам повод – мы ее вышибем отсюда с волчьим билетом. Связана с «Фондом свободы», прошла у них шестимесячные курсы лекторов-агитаторов. Скорее всего – и Чатам-хаус тут руку приложил. Настроена отрицательно, ведет подрывную и антигосударственную деятельность в форме провокационных, клеветнических выступлений. В прямом шпионаже не замечена. Она в разработке МВД, мы не можем ее тронуть, а там что-то медлят. Они все так там одеваются, в Великобритании почему-то принято так одеваться, чтобы подчеркнуть свою индивидуальность, а не красоту и привлекательность.

– Понятно. Не хотел бы я там жить.

– Я тоже. И к чему вас склоняла эта леди?

– Ну… она говорила о демократии, что демократия – эта высшая форма политического правления в обществе, лучшая из возможных. Что только народ, основной субъект политики может все изменить, но что означает это «все», она ни словом не обмолвилась. Что нельзя прибегать к насилию как к средству решения проблем, допустимы только законные и ненасильственные методы борьбы с нелегитимной властью. Что надо заимствовать опыт соседей.

– Прекрасно… – Збаражский даже в ладоши похлопал, – прекрасная речь, очень искусно. Целая антигосударственная программа, и при этом в ней не содержится ни одного повода для того, чтобы депортировать эту дамочку за антигосударственную деятельность. Сладкая водичка, но на нее многие покупаются. Хотите, расскажу, чего они хотят?

– Давайте!

– Это что-то типа игры – ненасильственное сопротивление. Чатам-хаус выпустил сборник методов ненасильственного сопротивления, эти брошюры печатают в одной из самых мощных типографий мира – в «Сторожевой башне», типографии принадлежащей на паях Свидетелям Иеговы и разведслужбам. Понимаете, это игра, щекочущая нервы – и в то же время относительно безопасная, там не надо подставлять себя под пули или уходить в террористическое подполье, рискуя виселицей. Все то, что там указано, тянет максимум на пятнадцать суток административного ареста. Например – узнать номера местных чиновников, опубликовать их в Интернете, звонить им по ночам и дышать в трубку. Тут даже и на административку не нагребается, ни угроз, ничего – просто людям спать мешают. Молодежь, она же по ночам тусуется в клубах разных, им взять телефон и позвонить – пять секунд. А человек потом всю ночь не уснет, на работу придет невыспавшийся. А если так каждую ночь? Или – точно так же следить за чиновниками, на машине или пешком. Тоже – даже административки нет, идет человек и идет, мало ли кто там впереди него? Или дорожные и уличные указатели портить – это уже мелкое хулиганство. Лозунги писать – тоже пятнадцать суток. Ну и… много всего, а цель одна – постепенно, не сразу, исподволь, раскачать государство.

– Интересно…

– Еще бы. Вы, как я понимаю – выступили?

– Можно сказать и так.

– И что вы им поведали?

– Ну… что Польшу разорвали по решению мирового сообщества, и теперь у меня нет повода верить, когда-то же самое мировое сообщество предлагает Польше помощь. Что если даже Польша обретет независимость – она окажется зажатой между тремя империями без выхода к морю, и конец будет печальным. Примерно так.

– А они что?

– Эта… агитаторша смутилась. Ковальчек послушал, потом прекратил дискуссию.

– Как именно?

– Сказал, что время вышло, что сейчас будет обход охраны, а он обещал закончить до вечернего обхода и сдать кабинет.

– А как остальные собравшиеся отреагировали на ваши слова?

– На удивление вяло. Мне вообще показалось, что некоторым наплевать на все.

– Зачем же тогда они собрались…

И тут же родился ответ! Сразу! Правильно заданный вопрос – это уже половина ответа!

– Купить наркотик?!

– Может быть, и так. Что было потом?

– Потом… этот пан профессор нагнал меня на стоянке…

Улыбнувшись, пан Збаражский поднял руку.

– Вы со своей пани объяснились?

– Объяснился, – мрачно проронил граф.

– И что?

– Да ничего! Какого черта вы спрашиваете!?

– Тут могут быть важны мелочи. Любые. Скажите, а как вам показалось – почему на это сборище пришла пани Елена? Она из-за политики пришла – или из-за другого чего-то?

– Не знаю…

Он и в самом деле не знал. И сейчас корил себя за это – надо было обратить-таки на это внимание. Но все его мысли в то время были заняты другим.

– Не знаю… – повторил граф Ежи.

– Хорошо, дальше. Профессор нашел вас на стоянке – что было потом?

– Он пригласил меня к себе. Сказал, что я интересно выступаю… все прочее.

– И почему же вы поехали?

– Он сказал, что живет на Ягеллонов. Я сразу догадался.

– Ага! – Полковник сделал еще одну пометку в блокноте. – Это хорошо. Вас видели вместе, как вы уезжали?

Молодой граф немного повспоминал – было темно…

– Темно было… к ночи, уже расходились. Не знаю.

– Хорошо. Вы поехали в его машине?

– Нет, в своей.

– Какая машина?

– «Фиат». Белый.

– Откуда она у вас?

– Прокатная.

– Это хорошо. А какая машина была у пана профессора?

– «Альфа-Ромео» Спайдер. Небольшая, красная.

– Хорошо. Вы приехали…

– Туда и приехали – авеню Ягеллонов, дворик такой темный. Поднялись к нему в квартиру…

– Двери он сам открывал?

– Да, сам. И внизу и вверху.

– Консьерж вас видел?

– Там не было консьержа.

– Хорошо, что было потом?

– Потом мы в гостиную прошли. Он музыку поставил, неприятную – рэп какой-то. Сказал, что скоро придет. Я за ним пошел, немного выждал и пошел. Нашел его в ванной – он в одном халате кокаин с какого-то подноса нюхал через банкноту, бумажку свернул и нюхал. Ну, я ему этот поднос – с ноги да прямо в нюхало… – вздохнул граф.

– Хорошо. Дальше что было?

– Дальше я его побил. Сунул ему ствол револьвера в рот и сказал, что убью, если он мне не покажет, где у него припрятан кокаин. Он мне показал – в ванной одна из плиток отходит, и там тайник.

– Что было в тайнике?

Если бы граф и здесь был повнимательнее – он бы заметил, как насторожился полковник Збаражский, ожидая ответа на этот вопрос. К сожалению, граф не был кадровым разведчиком и не знал, что если ведешь разговор – всегда внимательно следи за невербальными реакциями своего собеседника.

– Пакет там был. Большой пакет, и в нем белый порошок.

– Запечатанный?

– Да, запечатанный. Я его порвал и весь этот кокаин в биде высыпал. Потом смыв включил и этого… рожей туда. Потом спросил – откуда он взял этот кокаин. Он не говорил – тогда я еще несколько раз его ударил. Вот он и сказал… про Змиевского.

– Конкретно. Что сказал?

– Что наркотики, кокаин и синтетику ему давал на продажу пан Жолнеж Змиевский, он приказывал вовлекать как можно больше университетской молодежи в употребление наркотиков. Еще он сам покупал героин, но немного, а у пана Жолнежа наркотик был очень дешевый, и он на нем хорошо зарабатывал. Он сказал, что у пана Змиевского квартира в Мокотуве, еще он подозревает, что тот в полиции или беспеке служит.

– Подозревает, – снова насторожился пан Збаражский, – или знает?

– Подозревает, он так сказал.

– А почему подозревает?

– Он не сказал. Да я и не интересовался.

– Хорошо. Что потом?

– Потом я сказал, что если он к Елене подойдет и продаст ей что-нибудь, или кто-нибудь другой продаст – я его убью. Потом ушел.

– Ушли?

– Да, ушел. А что мне еще там было делать?

Полковник погладил чисто выбритый подбородок, будто проверяя качество бритья.

– Вы еще раз не заходили в гостиную?

– Нет, а зачем?

– Вас видел кто-нибудь, когда вы уходили?

– Нет, ночь же была.

– То есть на лестнице вы никого не встретили?

– Нет.

– И пан Ковальчек был жив, когда вы уходили?

– Да, я же говорю!

Збаражский покачал головой.

– Получается, его убили почти сразу после вашего ухода. В гостиной несколько раз выстрелили в него.

– Может, этот пан Змиевский?

– Зачем ему?

– Ну… может, Ковальчек позвонил ему. Сказал, что у него проблемы. Змиевский узнал, что пропало столько кокаина, они поссорились и…

– На таком уровне не ссорятся, пан граф. На таком уровне договариваются о возмещении ущерба. Килограмм кокаина – это для вас бешеные деньги, для крупных наркоторговцев – не такие уж и большие.

Полковник махнул рукой, как будто делая отмашку на старте.

– Мне нужно несколько часов. Разберемся с первоочередными делами, потом вывезем вас отсюда. В Москву или еще восточнее. Потом будем разбираться дальше. Из этого кабинета – ни шагу, запритесь и сидите, на звонки не отвечайте. Я как вернусь – стукну четыре раза подряд, только тогда откроете. На улицу – ни-ни!

Деятельная натура графа, конечно же, не вынесла и часа сидения в добровольном заточении. Он вышел, спустился вниз – и увидел, что в здании объявлен план «Набат», предусматривающий действия в условиях особого периода. Тогда же он узнал у дежурного офицера, что творится на улице.

Рокош…

Памятуя о наказе Збаражского, он вернулся к себе в кабинет и запер дверь. И только запер – на столе пронзительно зазвонил телефон.

Какое-то время граф просто стоял и смотрел на звонящий аппарат, решая брать трубку или нет. Потом все же решился…

– Комаровский у аппарата.

– Пан поручик… – раздался знакомый голос дежурного офицера, – тут вас настойчиво телефонирует какая-то дама, она телефонирует уже третий раз и ругается… простите, как пьяный возчик. Угрожает, что если вы не возьмете трубку – она приедет и все здесь разнесет, устроит непотребный скандал. Вы не могли бы спуститься – я не могу держать линию столько времени занятой…

Хорошо, что по дороге не встретился отец – иначе было бы…

Едва не сшибая с ног встречных офицеров – те недоуменно смотрели на сошедшего с ума офицера лейб-гвардии и сына командующего округом, но воспитание заставило их воздержаться от комментариев, – граф Ежи сбежал вниз, растрепанный, выхватил из рук одного из сидевших на коммутаторе казаков – дежурный офицер куда-то отлучился – трубку.

– Елена?!

– Приезжай… – в трубке пойманной птицей бился голос, – мне плохо…

– Где ты?

– Я… ты знаешь, где… у клуба…

«Летающая тарелка»!

– Я буду! Никуда не уходи, слышишь?!

В трубке забились гудки.

– Пан Комаровский! – крикнул казак.

Не слыша его, граф Ежи побежал на выход. Через пять с небольшим минут подъедет его отец в сопровождении усиленного взвода казаков – тогда еще можно будет пробиться к зданию. Еще через полчаса появится полиция.

Сама того не зная, Елена спасла его от верной смерти. Если бы граф Комаровский остался в здании – вместе с полицейскими, с отцом, со всеми, – вместе со всеми он бы и погиб.

 

 

7