ПОЧЕМУ СТАЛ СОКРАЩАТЬСЯ ТЕРРОР.



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

ПОЧЕМУ СТАЛ СОКРАЩАТЬСЯ ТЕРРОР.



Массовый террор с повальными расстрелами пошел на убыль с весны 1922 г. Но не из соображений гуманности. По изначальным проектам Лурье и Троцкого дешевую продукцию, которую можно будет гнать на экспорт, должны были производить “трудовые армии” и объединенные в коммуны крестьяне. Однако этих планов осуществить не удалось. Зато гребли и продолжали грести арестантов. Одних отправляли на тот свет, другие влачили жалкое существование в концлагерях. Система этих лагерей переживала кризис. По всей стране в 1921 – первой половине 1922 г. с питанием было худо. И заключенные умирали от голода, перебивались на скудных пайках из отбросов, в некоторых городах открыто собирали милостыню. А вдобавок пришел нэп с восстановлением товарно-денежных отношений. Госплан и ВСНХ стали требовать перевода мест лишения свободы на самоокупаемость. Пытались перевесить их на местные бюджеты, но там было хоть шаром покати. Использовать заключенных на каких-то работах? Из-за разрухи повсюду царила безработица. Но выгодную возможность заменить лагерниками “трудовые армии” нашли на Севере. Через Архангельск шла международная торговля, а рядом был лес, важнейший валютный товар. Поэтому с мая 1922 г. поголовные расстрелы всех, кого присылали в Северные лагеря, прекратились. Вместо этого стали использовать людей на лесоповале. В том же году было принято постановление о ликвидации местных концлагерей, разбросанных по всей стране. Их содержание признавалось невыгодным, а заключенных, которые в них содержались, стали вывозить на Север.

Как описывали очевидцы, для тех, кого присылали в Архангельск и Холмогоры из других мест, условия содержания сперва казались неплохими. На Юге и в Поволжье вымирали деревни, а на Севере сохранялись большие склады консервов, завезенных еще при царе и при белых. По бесхозяйственности или из-за трудностей с транспортировкой их никуда не отправляли, и из этих запасов кормили заключенных. Прибывшим из голодных районов это казалось “роскошью”. Бараки, построенные при англичанах, были переполненными, но хотя бы добротными и теплыми. Да и сроки заключения в то время давались небольшие – 3 года, 5 лет. Однако все это перечеркивалось варварским обращением с людьми. В Северных лагерях к заключенным продолжали относиться как к смертникам. Только сперва предстояло использовать их физическую силу, чтоб “добро не пропадало”. Один из основателей лагерей, чекист Угаров, любил говорить: “У нас, большевиков, такой принцип, если человек не годен к работе – расстрелять. Это не богадельня” [52].

Сама долгая перевозка на Север многих сводила в могилу. А чтобы попасть в Холмогорский лагерь, от железной дороги предстоял еще пеший переход в 80 верст. Добирались не все. По прибытии на место этап выстраивали и приказывали раздеться догола для обыска – при любой погоде, под дождем или на морозе, мужчин и женщин вместе. Хотя обыск был чисто формальным. Главным было отобрать мало-мальски ценные вещи и поиздеваться. Осматривали, заставляли мерзнуть, щупали. Попутно надзиратели приглядывали себе женщин для личного пользования. Особой свирепостью выделялся холмогорский комендант Бачулис. Заключенных он разделял на десятки, за провинность одного расстрелу подлежали все десять. Работа устанавливалась по 14 часов в сутки. Однажды комендант, увидев, как заключенные сели передохнуть, без предупреждения приказал открыть по ним огонь [76].

Применялись различные виды наказаний – порки, “темный карцер”, “холодная башня”, ставили “на комар” – обнаженную жертву привязывали к столбу на расправу кровососущим насекомым. Могли привязать на час, а могли и до смерти. Не меньшим зверем был комендант Архангельского лагеря Смоленский. По его имени были названы суковатые палки – “смоленки”, которыми насмерть забивали штрафников. Зимой нередко замораживали – голого человека поливали водой или бросали в подвал, набитый снегом.

Приток из лагерей Южной и Центральной России был большой. А кроме тех, кто уже сидел и теперь отправлялся на Север, в 1922 г. прошли многочисленные процессы по делам Церкви, потом начались суды над эсерами и меньшевиками. И в лагеря хлынули новые потоки осужденных. Поэтому в дополнение к Архангельскому и Холмогорскому в конце 1922 г. был создан третий лагерь, в Пертоминске. Он считался “штрафным”, еще более строгим, чем два других. Тут заключенных держали в кельях старого монастыря, которые вообще не отапливались. И никаких нар не было, спали на полу. Не было здесь и запасов продовольствия. Кормили одной лишь сухой рыбой, а вместо воды часто предоставляли пользоваться снегом. Те, кто имел несчастье попасть сюда, мерли, как мухи.

Во всех трех лагерях свирепствовали болезни. Да и работа косила людей так же верно, как расстрелы. Ни у лагерного руководства, ни у заключенных еще не было никакого опыта в лесоповале. Не хватало инструментов, людей гнали в тайгу без подходящей одежды, требуя трудиться на износ и задавая с потолка “уроки”. Покалеченных, обессилевших и обмороженных порой пристреливали на месте. “Уроки” не выполнялись. За это следовали жестокие наказания. Но и все результаты труда пошли насмарку. По той же неопытности деревья валились некондиционные, не в сезон, должным образом не обрабатывались. Или рубили так, что невозможно было вывезти. Когда выяснилось, что выработка почти нулевая, лагерное начальство отыгралось на заключенных. Покатились расстрелы за “саботаж”, чтобы и на будущее проучить, и перед Москвой оправдаться. Впрочем, с показателями самоокупаемости и прибыльности на первый раз удалось выкрутиться. Руководство лагерей втихаря захватило бесхозные лесосклады, оставшиеся еще от прежних хозяев. И хранившуюся там древесину представило как продукцию своих учреждений. Она была оприходована хозяйственными органами ГПУ, от них передана в ведение Наркомвнешторга. И отправлена на экспорт. Спорить и уличать в краже никто не посмел.

В Северных глухих местах лагерное начальство и надзиратели вообще были уверены в своей безнаказанности. Вели себя, как царьки. В гостиницах и трактирах ближайших городов закатывали грандиозные гулянки с пальбой, битьем стекол. Каждый чекист имел по одной, а то и по несколько наложниц из заключенных – у него были “кухарка”, “прачка, “уборщица” и т.п. И если выбор падал на какую-то женщину, свои же подруги умоляли ее не отказываться, чтобы не попасть под расправу всем “десятком”. С такими наложницами устраивали групповые оргии, играли на них в карты. Вели свой “бизнес”, сбывая налево продукты и другие материальные ценности, отпущенные на заключенных. Или отобранные у заключенных. В Холмогорах процветал и другой “бизнес” – тут скопилось множество вещей расстрелянных, и через местных перекупщиков их реализовывали, отправляя на базары в разные города.

Из Северных лагерей некоторым удавалось бежать. Немногим, но удавалось. Кому-то посчастливилось добраться до финской границы. Кто-то угонял лодку и, если везло, в море подбирало не советское, а иностранное судно. Такие спасшиеся старались за рубежом привлечь внимание к происходящим на Севере ужасам. Но ничего не получалось. Свидетельства беглецов публиковали только малотиражные эмигрантские издания. Иностранцам это оказывалось не интересно. Эмигрантские организации распространяли призывы к западным фирмам бойкотировать советский лес – с доказательствами, что он оплачивается кровью и жизнями заключенных. Но уж это получалось для зарубежных бизнесменов тем более не интересно. Поставки дешевой русской древесины были слишком выгодны для них. А кровь и жизни были тоже русскими, стоило ли принимать их в расчет?

Деловые, политические, дипломатические связи Запада с большевиками развивались очень успешно. Вслед за Германией и другие державы встали на путь официального признания Советского правительства. А если США его не признавали, то американские банкиры и бизнесмены прекрасно обходились и без этого. После Генуи большевиков пригласили на Гаагскую, Лозаннскую международные конференции. И10 мая 1923 г. эмигранты предприняли самую радикальную попытку “разбудить” мировую общественность. В Швейцарии был убит В.В. Воровский – один из тех, кто вместе с Парвусом, Ганецким, Ашбергом и пр. ведал тайными связями партии. Он стал полпредом в Италии, возглавлял в Лозанне советскую делегацию. Убили его Конради и Полунин, сотрудники Российского Красного Креста. Именно в эту организацию стекались свидетельства о зверствах красного террора. И два молодых человека специально пошли на громкий теракт, чтобы привлечь всеобщее внимание к событиям в России.

Конради и Полунин выступали как одиночки, но в тесном контакте с ними действовал лидер октябристов А.И. Гучков, подключились и другие эмигрантские организации. Были привлечены прекрасные адвокаты. Когда над террористами начался суд, защита превратилась в обвинение. Были представлены многочисленные свидетельства и документальные доказательства преступлений большевиков (в ходе сбора и систематизации этих доказательств была написана знаменитая книга С.П.Мельгунова “Красный террор в России” [103]). Расчет строился на том, что такой процесс будет широко освещать пресса. И неужели мир не дрогнет, неужели не ужаснется? Неужели не произойдет поворот в общественном сознании?

Доказательства и впрямь были настолько красноречивыми, что суд с триумфом оправдал обвиняемых. Но вот с мировым “общественным мнением” ничегошеньки не произошло. Сказалась общая закономерность манипуляций сознанием. Любое мельчайшее событие можно раздуть до непомерной величины. И любое крупное событие можно “затереть”. В зависимости от того, что требуется силам, владеющим средствами массовой информации. Мир не дрогнул, не ужаснулся. И продолжил выгодные операции по грабежу России.

И все же масштабы зверств стали заметно сокращаться. Однако связано это было не с заграничными влияниями, а со сменой советского руководства. Нет, Сталин, конечно же, не был добреньким гуманистом. Продолжая линию Ленина (или считая, что продолжает), он признавал необходимым и закономерным уничтожение врагов революции. Но именно врагов. А террор в тех формах, в которых он внедрялся Свердловым и развивался Троцким, дошел до полного беспредела. И Сталин принялся наводить порядок. Пока – просто порядок. В чем, кстати, нашел деятельного союзника и помощника в лице Дзержинского. Удивительно? Только на первый взгляд. Дзержинский, как и Сталин, был человеком жестоким, но в пределах того, что считал революционной “целесообразностью”. А в сложившейся системе двойных и тройных подчинений, личных покровительств, коррупции, разные ветви карательного аппарата действовали уже фактически бесконтрольно

Факты вскрывались самые вопиющие. Так, в Киеве была арестована чекистка Ремовер. В коридорах ГПУ она выбирала жертвы – из случайных людей, пришедших в это учреждение по каким-то делам, из вызванных свидетелей, из родственников, явившихся похлопотать за арестованных. Ремовер требовала от человека идти с ней, приводила в подвал, раздевала и убивала. И в общем потоке расстрелов, в массе вывозимых трупов ее “самодеятекльность” долго оставалась незамеченной! А затерроризированные киевляне не смели поинтересоваться судьбой близких, ушедших в ГПУ и не вернувшихся. Поэтому к моменту, когда ее пристрастия обнаружились, Ремовер успела уничожить более 80 человек [103]. Всплывали и другие случаи убийств, беззаконных арестов, грабежей. Снова и снова повторялись скандалы с информацией о пытках, изнасилованиях.

И в 1923 г. была создана комиссия ВЦИК для полной ревизии ГПУ. Результаты были удручающими. Один из ревизоров, Скворцов, застрелился, оставив письмо: “Поверхностное знакомство с делопроизводством нашего главного учреждения по охране завоеваний трудового народа, обследование следственного материала и тех приемов, которые сознательно допускаются нами по укреплению нашего положения, как крайне необходимые в интересах партии, по объяснению тов. Уншлихта, вынудили меня уйти навсегда от тех ужасов и гадостей, которые применяются нами во имя высоких принципов коммунизма”. Другие члены комиссии оказались не столь впечатлительными, но тоже пребывали в шоке от собранных материалов. Ревизия выявила 826 только “самочинных” – то есть вообще ничем не обоснованных случаев расстрела людей. А сколько не выявила, сколько палачи сумели прикрыть теми или иными оправданиями, история умалчивает. Обнаружилась и масса иных безобразий [24, 149].

До Северных Лагерей Особого Назначения комиссия ВЦИК тоже добралась. А здесь самые дикие “художества” даже и не прятались, не скрывались, местное начальство привыкло к полной вседозволенности. Вскрылись повальные злоупотребления, пьянки, разврат, спекуляция. А ведь Архангельск стал центром международных связей, все это получалось “на виду”. И было решено три лагеря закрыть. А места заключения перенести на Соловецкий архипелаг. Где имелись монастырские помещения, остатки прежнего хозяйства, природные условия затрудняли побег. Сколько людских потоков схлынуло в первые Северные Лагеря в 1920 – 1923 гг.! Из Крыма, с Кубани, Терека, Туркестана, Кронштадта, потом сюда были отправлены заключенные из всех прочих ликвидируемых концлагерей, потом потянулись осужденные “церковники”, социалисты. Из всех этих потоков к моменту ликвидации Северных Лагерей в июле 1923 г. в живых оставалось лишь около двух тысяч человек. Которых и вывезли на Соловки. Еще один красноречивый пример приводит в воспоминаниях А. Клингер [76]. В Холмогорском лагере после его закрытия остались настолько большие склады мужского и женского белья расстрелянных, что его потом в течение многих лет присылали для заключенных на Соловки.

Наведение порядка шло жестко. Ряд садистов из числа “видных” большевиков, Белу Куна, Кедрова, его жену Майзель, Розалию Землячку, Евгению Бош признали ненормальными, упрятали на лечение в психбольницы. Аппарат ГПУ после ревизии подвергся значительному сокращению, по нему покатились расследования и грандиозные чистки. Была возбуждена целая серия уголовных дел сотрудников ГПУ и трибуналов.

Причем интенсивность этих чисток усугубилась еще одним фактором. Борьбой за власть между Сталиным и Троцким. Потому что большинство палачей красного террора были горячими сторонниками Льва Давидовича [2]. Кто как не он поощрял их кровавые вакханалии, давал им “работу” и возможность вознаграждать себя награбленным? Сама логика внутрипартийной борьбы требовала ослабить позиции конкурента в силовых структурах. Уволить за “троцкизм” было еще нельзя, однако таких обвинений и не требовалось. Подобные типы, избалованные безнаказанностью, вытворяли что хотели, и вину можно было найти без труда. Посылались все новые ревизии, выявляя хищения, взятки, “аморалку”, злоупотребления служебными полномочиями.. И в 1923 – 24 гг весь аппарат карательных учреждений в значительной мере обновился. По воспоминаниям современников, в этот период изменился даже традиционный имидж “чекиста”. Вместо грубых мясников и пьяных насильников костяк советских спецслужб составили “интеллектуалы” из недоучившихся студентов, примкнувших к большевикам юристов, из переведенных в “органы” советских чиновников и армейских комиссаров [103].

Многие “старые кадры”, залившие кровью Россию, были осуждены за свои безобразия и расстреляны. В тех же самых подвалах, где недавно они сами стреляли в затылки пошли “к стенке” бакинский палач Хаджи-Ильяс, “товарищ Люба”, маньячки Брауде, Ремовер и еще десятки убийц. Многих просто поувольняли. Кого-то за различные провинности, кого-то по сокращениям штатов. Но у большинства палачей психика была уже надломлена, и они спивались, сходили с ума, кончали самоубийствами. Или тяга к убийствам и грабежам брала свое, становились бандитами, рано или поздно получая свою пулю. Что касается русских людей, которые оказались втянуты в деятельность машины террора, у них отмечалось еще одно специфическое явление. В начале 20-х на вокзалах, в поездах, на улицах наблюдались картины, когда “солдатика” или “матросика” начинало вдруг корежить, он бился в припадке и орал от навалившихся кошмаров. И люди уже знали – “много крови на нем”, “чужая кровь его душит”. Таких забирали в психушки, а чаще увозили и пристреливали без лишних хлопот.

Изрядная доля “старых кадров” доживала свой век на Соловках. Но уже в качестве заключенных. А.И. Солженицын в “Архипелаге ГУЛАГ” в качестве некоего “парадокса времени” красноречиво описывает, что вся внутренняя администрация Соловков состояла из “белогвардейцев” [148]. Но он писал свое произведение на основе лагерных слухов и сплетен, и достоверностью его “ГУЛАГ” вообще не отличается. А в воспоминаниях тех, кто сам сидел на Соловках, А. Клингера, Ю. Бессонова, отмечено совершенно другое: лагерная администрация состояла из чекистов, осужденных за различные преступления. О том же сообщала эсеровская газета “Революционная Россия” в № 31 за 1923 г.: “Администрация, надзор, конвойные команды состоят из чекистов, осужденных за воровство, истязания и т.д.” [103, 76]. Здесь они по-прежнему давали волю садистским наклонностям. Зверствовали, мордовали людей, замучивали до смерти самыми изощренными способами. Выслуживались в надежде, что власть оценит, простит прегрешения и вознесет на прежние высоты. Но ошиблись. В лагеря поехали проверяющие комиссии. И возникло дело о “белогвардейском заговоре”. Вывод был сделан, что участники этого “заговора” ставили задачу опорочить своими бесчинствами Советскую власть (да они и сами похвалялись перед заключенными – “здесь власть не советская, а соловецкая”) К “заговору” причислили 600 находившихся в лагерях штрафных чекистов, и в октябре-ноябре 1929 г. все они были расстреляны. Так и сошел в братские могилы “цвет” палачей красного террора. Сошел под маркой “белогвардейцев”.

 

СХВАТКА ЗА ВЛАСТЬ.

Когда тяжелый недуг выбил Ленина из строя, формально, по совокупности занимаемых постов, наибольший “вес” в партии и государстве имел Зиновьев. Он и раньше, при Ленине, если вождь плохо себя чувствовал, подменял его – потому что лучше других советских руководителей умел вести заседания. А с мая 1922 г. стал исполнять обязанности главы правительства, бессменно председательствавал на заседениях Политбюро, Совнаркома. В то время существовала и определенная иерархия докладов на партийных съездах. И на готовящемся XII съезде главный, политический доклад, был отдан Зиновьеву. Второй по рангу, организационный, делал Сталин. Третий, экономический, Троцкий.

Но было ясно, что Зиновьев только временно занимает первое место, в качестве “исполняющего обязанности”. Пост лидера Коминтерна номинально считался очень высоким, выше государственных органов власти – точно так же, как российская революция считалась второстепенной по отношению к мировой. Но реально в Коминтерне заправлял не Зиновьев, а Троцкий и его люди. Зиновьев возглавлял также Северную Коммуну – однако Петроград был для него не опорой, а наоборот, уязвимым местом. Там его ненавидели, поскольку он развалил хозяйство, расплодил коррупцию, насажав на все теплые места своих родственников и знакомых [139]. На него шли жалобы из питерской парторганизации, на собраниях и митингах в его адрес звучала столь резкая критика, что Зиновьев старался на них не бывать. И вообще стал все реже возвращаться в Петроград, отдавая предпочтение “московским” должностям [138].

Словом, Зиновьев формально занимал место ведущей фигуры, а “в тени” разворачивалась борьба между истинными претендентами на власть. В преддверии XII съезда партии вышла книжка Радека “Товарищ Троцкий – создатель Красной Армии, организатор наших побед”, где Лев Давидович воспевался в качестве главного вождя и гения, обеспечившего успехи гражданской войны. Эта публикация дала старт бурному рекламному потоку в печати, прославляющему Троцкого. Сам факт подобной кампании свидетельствует, что Льву Давидовичу подыгрывал и Бухарин. Прессу курировал он, и без его поддержки советские газеты не выступили бы столь дружно и уверенно.

В рамках предсъездовской кампании произошел и вброс первой “бомбы” “политического завещания”. Сделано это было хитро. Фотиева, заведующая секретариатом Ленина, сообщила вдруг Сталину, что у Троцкого имеется письмо вождя, предназначенное для съезда. Запросили Льва Давидовича, почему он не проинформировал Политбюро о существовании столь важного документа? Он развел руками – дескать, не знал, для кого и для чего предназначалось письмо. То ли для публикации, то ли для узкого круга, воля Ленина на этот счет выражена никак не была. Поэтому просто положил документ в папочку до выяснения. Но это было отнюдь не “Письмо к съезду”, как порой представляется в исторической литературе, это была статья “К вопросу о национальностях и “автономизации”. Сперва была запущена только она [138].

Политбюро ознакомилось. И оказалось… в полном тупике. Работа была антисталинской, но по своей сути совершенно нелепой. Тем более в обстановке апреля 1923 г., когда и проект “автономизации”, и “грузинское дело” давно были вчерашним днем. Спорили и рядили, что же делать с документом. Однако Фотиева подтверждала, будто это писалось для съезда. И было решено все же огласить работу. Но не на пленарном заседании, а на заседениях по фракциям. Смысл подобной оговорки был в том, что статья доводилась только до делегатов съезда и оставалась секретной для гостей, представителей иностранных компартий и журналистов – которые допускались на пленарные заседания. И “бомба” не сработала. Протоколы и резолюции свидетельствуют, что ленинская работа вызвала отнюдь не возмущение “шовинизмом” Сталина и Дзержинского, а немалое удивление. Тем, что вновь поднимались проблемы, которые уже были преодолены. Нападки на Сталина и Дзержинского выглядели непонятными и необоснованными. Совершенно неожиданным для делегатов стал русофобский тон статьи. А уж тем более поощрение национализма “малых наций” – в партии такого никогда не допусклось. Общее впечатление примерно соответствовало словам Сталина: “Это не Ленин говорит, это его болезнь говорит”. Иным образом объяснить статью не получалось.

Поэтому обсуждение работы Ленина в ходе съезда стало лишь эпизодом, смысла которого многие и не поняли, настолько он выглядел лишним, выпадающим из главного контекста событий. В троцкистской литературе позже внедрялась версия о триумфе Льва Давидовича. Мол, доклад его по рангу был третьим, но Троцкий сумел его сделать главным. Что ж, он был непревзойденным оратором и из своего доклада действительно сумел сделать “конфетку”. Но рабочие материалы и протоколы съезда показывают, что какого-либо глобального резонанса эта “конфетка” не вызвала. И не могла вызвать. Ведь основную массу делегатов составляли партийные работники среднего звена, недавние военные, бывшие работяги. В экономических проектах, терминах, стратегических вопросах развития хозяйства они ничего не понимали. Впрочем, как и в политических тонкостях. Для них вся политика и экономика выражались сугубо в персональной плоскости – “кто”? За кем надо идти, кого слушать, кто им будет давать указания о дальнейших действиях?

И XII съезд стал триумфом отнюдь не Троцкого, а Сталина. Как по своим человеческим качествам, так и в роли руководителя он оказывался для партийной массы предпочтительнее Льва Давидовича с его высокомерием, позерством, “бонапартовскими” методами. Не мог не сыграть свою роль и “национальный вопрос”. Русские коммунисты, конечно же, горячо поддерживали “интернационализм”. Но на деле-то неужели им нравилось засилье “интернационалистов” и затирание русских кадров, их самих? Сталин в данном отношении выступал антитезой Троцкому. Коли уж на то пошло, даже оглашение работы Ленина “К вопросу о национальностях и “автономизации”, где Иосиф Висарионович клеймился за “великоруский” шовинизм, могло лишь прибавить ему сторонников среди русских партийцев. Он получил мощную поддержку делегатов. И если прежде он оставался только высшим партийным функционером, который обеспечивал работу аппарата в отсутствие Ленина, то именно XII съезд сделал Сталина лидером “номер один” партии и государства.

Однако подобное положение устраивало далеко не всех. Сталин был “чужим” для партийцев из бывшей эмиграции. Не был заражен их космополитизмом, не знал иностранных языков – которыми они владели порой лучше русского, чувствуя себя “дома” в Швейцарии или Англии. Не понимал особенностей их взаимоотношений, когда даже политический противник может оставаться “своим”, близким человеком. В эмиграции ведь и ссорились, и мирились, а все равно жили и тусовались вместе, в узких группировках. Это, кстати, отчетливо можно увидеть в мемуарах Крупской, вышедших в 1925 г., где она очень тепло отзывается о многих из тех, чьи пути с большевиками давно разошлись. Сталин не только не понимал, но и не хотел понимать таких особенностей, не боялся входить по данному поводу в разногласия даже с Лениным. Например, Владимир Ильич, узнав, что за границей заболел Мартов, потребовал направить ему деньги из партийных средств. Сталин решительно отказал. Для него это было дико и неприемлемо. С какой стати партия должна содержать и лечить врага-меньшевика?

Противниками Иосифа Виссарионовича стали и “спецы”, военные и хозяйственные. Они фактически являлись наемниками, которых Троцкий купил окладами и должностями. Не удивительно, что они поддерживали содержавшего их хозяина. Противниками стали и те советские лидеры, которые считали себя обойденными возвышением Сталина. Нашлось немало и других недовольных. Сталин пока еще не менял политический курс. Но он деятельно взялся наводить порядок – и не только в карательных органах. Пошли ревизии в советских, партийных, хозяйственных учреждениях. А засевшие в них деятели, вынесенные наверх мутной волной революции, хищничали будь здоров. Особенно отличались латыши и прочие “интернационалисты”. Они же и ехали в Россию как раз для того, чтобы возвыситься и поживиться. А теперь сочли, что пришла их пора. Воровали, гребли взятки. Находились и среди русских революционеров любители “красиво пожить” за чужой счет, благо нэп давал к этому все возможности. При Сталине подобную публику начали брать за жабры.

Прижал он не только “интернационалистов”, но и националистов. Мдивани, Махарадзе и иже с ними, которые все еще не угомонились, пытались продолжать свою возню, были “переведены на другую работу”. Обычным партийным перемещением, как бы и не в наказание. Удалили из Грузии и разослали по другим местам, где они будут безвредны. И если по воле Ленина государство стало “союзом равных”, то Сталин постарался, чтобы оно было все же не рыхлой связкой нескольких республик, способной в любой момент развалиться. Чтобы превратилось в сильную централизованную державу. Это осуществлялось уже не в рамках союзного Договора, а в ходе создания Конституции СССР. Комиссию по ее выработке возглавил Калинин, но процесс держал под контролем лично Сталин [27].

По проектам устройства государственной власти, наркоматы иностранных дел, армии и флота, внешней торговли, путей сообщения, связи, предусматривались только общесоюзные. Органы управления экономикой, социальной сферой создавались на двух уровнях, союзном и республиканском (с подчинением вторых первым). Предусматривался контроль центральной власти за делами республик, обязательность выполнения ее решений местными властями. А еще одной структурой, обеспечивающей и укрепляющей единство, стала партия. В “суверенных” республиках существовали свои компартии – Украины, Грузии, Азербайджана и т.д. Но их объединение с Российской компартией произошло не в виде “союза”, а наподобие “автономизации”. Российская компартия была переименована во Всероссийскую (позже во Всесоюзную), а республиканские парторганизации, не теряя своей “автономии”, вошли в нее и были подчинены ее центральным органам.

Но воссоздание на месте Российской империи единой державы не соответствовало идеям “мировой закулисы”. Одной из главных целей тайных операций против нашей страны являлся как раз ее развал на части – вспомним слова Хауса о том, что на месте России должно быть как минимум “четыре России” [6]. А вдобавок Сталин стал помехой для разворовывания страны. Если он еще в 1921 г. обратил внимание на странные заказы за рубежом, то теперь получил большие возможности для контроля. И постепенно расширял круг вопросов, попадавших в поле его внимания. Например, операцию по вывозу за рубеж императорских регалий – короны, державы и скипетра, высокопоставленным ворам осуществить так и не удалось. Чекисты сорвали ее в последний момент, ценности перехватили и вернули, когда их уже везли к границе. При проверке выявились крупные хищения в Гохране.

Впрочем, Сталин был еще далеко не всесилен. Возглавлявший Гохран Юровский имел слишком высоких покровителей и отделался всего лишь увольнением. А о том, чтобы копнуть махинации, осуществлявшиеся через Троцкого и его родных, даже речи быть не могло. Тем не менее, Иосиф Виссарионович стал мешающим фактором. В отличие от Ленина, которого удавалось держать под влиянием некими “джентльменскими соглашениями”, для Сталина такие рычаги воздействия отсутствовали. А со временем помеха грозила стать более серьезной.

И против Иосифа Виссарионовича начала разгораться борьба внутри советского руководства. По разным поводам. Из-за хозяйственной политики, методов руководства. Причем в этой борьбе вдруг сомкнулись лидеры, принадлежавшие к совершенно разным группировкам – Зиновьев, Бухарин, Троцкий… Хотя можно отметить и немаловажную закономерность. Группировки-то у них были разными. Но все эти деятели были связаны с “мировой закулисой”.

Первая атака, на XII съезде, потерпела неудачу из-за поддержки Сталина со стороны партийной массы. Но после этого его противники быстро скорректировали свою тактику и начали действовать другими методами, кулуарными. Вторая атака последовала в мае-июне. Крупская внезапно объявила, что у нее имеется еще одна важная работа Ленина. Та самая, которая позже была названа “Письмом к съезду”. Точнее, ее первая часть, датированная 23 – 25 декабря 1922 г. [138]. Она была вброшена в политический обиход после съезда. То есть для него не предназначалась. А если бы предназначалась, то выходит, что Крупская нарушила волю Ленина. В.А. Сахаров предполагает, что работы “политического завещания” могли и фабриковаться по очереди. Однако более логичнам кажется другое объяснение.

Возможно, сами тексты диктовок, порожденные в больной голове Ленина, позволяли их использовать не в любой ситуации, и их держали “за пазухой”, выбирая подходящие моменты. Работа “К вопросу о национальностях и “автономизации” однозначно антисталинская, вот ее и запустили в первую очередь. Этого требовала и ее не-актуальность. Спешили запустить, пока в партии вообще не забыли о плане “автономизации” и “грузинском деле”. Ну а в “Письме к съезду” досталось “всем сестрам по серьгам”, в том числе Троцкиму, Зиновьеву, Бухарину и т.п. Поэтому сперва его придержали. Нельзя исключать и того, что поочередное, а не одновременное использование “бомбочек” “политического завещания” было заранее выбранной тактикой – для усиления эффекта, наращивания ударов, запугивания Сталина: пусть нервничает, пусть гадает, что еше имеется в запасе у его противников.

Как бы то ни было, “Письмо к съезду” обсуждалось на Политбюро, обидело тех, кого оно касалось, однако практических результатов не дало. Но оно подготовило почву для третьей, уже “массированной” атаки. Которая развернулась в июле-августе 1923 г. В этот период значительная часть советских руководителей находилась в отпусках. И вряд ли случайно, что многие отправились отдыхать в одни места, на кавказские минеральные воды. Ну а там было созвано так называемое “пещерное совещание” – оно происходило в пещере под Кисловодском.

Почему понадобилась пещера? Здесь надо вспомнить, что еще на Х съезде партии, в ходе борьбы с “рабочей оппозицией”, по инициативе Ленина было принято постановление “Единство партии” – о недопустимости фракций. С тех пор обвинение во фракционности стало серьезным оружием в руках партийного руководства. Его можно было трактовать очень широко и предъявить любому деятелю, если он, допустим, не выносит вопрос на общее обсуждение, а сперва собирает сторонников, сговаривается с ними, ведет предварительные проработки. Правда, сам Ленин постановление о фракционности сплошь и рядом нарушал – например, когда летом 1921 г. исподволь создавал в Политбюро блок против Троцкого. Но в 1923 г., узнав о сговоре, такое обвинение мог предъявить оппонентам Сталин. И для сколачивания блока был выбран предлог безобидного пикника. Выехали люди в горы пещеры посмотреть, шашлычка покушать, винца попить, а попутно зашел разговор о том о сем…

Присутствовали Зиновьев, Бухарин, Лашевич (троцкист, председатель Сибревкома и командующий войсками Сибирского округа), Евдокимов, Ворошилов. В это время на Кавказе находился и Троцкий. В “пещерном совещании” он не участвовал. Но трудно предположить, что Лев Давидович не знал о нем. Ведь совещение фактически действовало в его пользу. Скорее, он преднамеренно, из тактических соображений показывал, что он тут ни при чем. В таком случае он мог выступать “независимой”, третьей силой. Кроме того, без участия Троцкого блок мог привлечь его противников. Да и вообще это было характерной манерой Троцкого, держаться в стороне. Он знал, что “силы неведомые” о нем позаботятся, что нужные пружины сработают. И впоследствии Серебряков проговорился, что Зиновьев “предлагал союз с Троцким”.

На “пещерное совещание” кроме пятерых перечисленных участников были вызваны Фрунзе и Орджоникидзе, также отдыхавшие на Кавказе. Но они не приехали. Видать, заподозрили неладное или состав компании для пикника им не понравился. А Ворошилов оказался на совещании “белой вороной” и вскоре открестился от всех решений, которые там принимались. Но это не помешало Бухарину и Зиновьеву провести встречу. Говорилось, что Сталин забрал слишком большую власть. И чтобы урезать ее, надо реорганизовать структуру партийного руководства. Либо отобрать функции управления у Секретариата ЦК, сделать его чисто “служебным” органом по пересылке бумаг, либо наоборот, “политизировать” Секретариат. Ввести в него других лидеров, которые будут регулировать и окорачивать Сталина. Позже, на XIV съезде партии, Иосиф Виссарионович так охарактеризовал программу своих противников: “В 1923 г. , после XII съезда, люди, собравшиеся в “пещере”, выработали платформу об уничтожении Политбюро и политизации Секретариата, т. е превращении Секретариата в политический и организационный руководящий орган в составе Зиновьева, Троцкого и Сталина”.

И вот здесь-то, на “пещерном совещании”, впервые было пущено в ход ленинское “Дополнение” к “Письму к съезду”. То самое, которое датировано диктовкой от 4 января, и где указывается, что “Сталин слишком груб… Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места…” Попасть к Зиновьеву или Бухарину данный документ мог только через Крупскую. Значит, он был передан им еще до отъезда на Кавказ. Но только изначально он вовсе не рассматривался как “Дополнение” к “Письму к съезду”. Его использовали как самостоятельную работу, и первые упоминания о ней в партийной переписке обозначают ее “письмо о секретаре” [138]. Ссылаясь на него, на результаты своего обсуждения, Бухарин и Зиновьев направили письма Сталину, Каменеву, Троцкому. При этом для “солидности” приврали, причислив к участникам встречи отсутствовавших Фрунзе и Орджоникидзе.

Для Сталина выпад в его адрес и шантаж стали совершенно неожиданными. По всей вероятности, вызвали растерянность. На коллективное послание он ответил: “Одно из двух, либо дело идет о смене секретаря теперь же, либо хотат поставить над секретарем специального политкома… Для чего понадобились ссылки на неизвестное мне письмо Ильича о секретаре – разве не имеется доказательств того, что я не дорожу местом и поэтому не боюсь писем? Как назвать группу, члены которой ста<



Последнее изменение этой страницы: 2016-07-15; просмотров: 80; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 54.165.57.161 (0.016 с.)