Великое противостояние на столбах. — Мой лучший друг Таня Семкив. — Землетрясение или цунами? — Одинцов в кустах. 





Мы поможем в написании ваших работ!



ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Великое противостояние на столбах. — Мой лучший друг Таня Семкив. — Землетрясение или цунами? — Одинцов в кустах.



 

Сразу после совета небо дарит немного солнца и «боги» собираются провести очередной конкурс, чтобы наверстать упущенное, компенсировать потерянный день.

Перед нами четыре столба, на которых надо простоять дольше соплеменников. Держаться можно только за одну из ножек большого тотема, бывшего некогда яблоком раздора между Черепахами и Ящерицами. В общем‑то, ничего сложного. Кто дольше выстоит, не получив при этом солнечного удара, — тот победитель. Дружно радуемся, что солнце то и дело прячется за тучи.

Продержались с полчаса, когда к нам приблизился Бодров с подносом апельсинов. Он ставит цитрусовые неподалеку, но, чтобы достать их, надо слезть со столба, а значит, проиграть.

Каждые полчаса у операторов, что нас снимают, заканчиваются кассеты, поэтому отсчет времени вести удобно. Еще через полчаса Бодров приносит четыре стакана апельсинового сока. В это время люди по другую сторону камеры решают подкрепиться. У них тоже по апельсину. Дальше сидят журналисты, фотограф, режиссер, еще какие‑то люди. Они, похоже, хотят спать. Смотреть на четверку, забравшуюся полтора час назад на бревна, всем надоело. Люди начинают демонстративно позевывать и укладываться спать. Режиссер Миша Кожухов, находясь от нас довольно далеко, жестами «произносит» целую речь: хватит дурью маяться, пойдемте есть, спать, отдыхать! Жизнь так прекрасна, когда находишься в естественном положении.

Нам смешно и грустно. Мы не сердимся на Мишу, он же не со зла. Просто всем надоело наше ослиное упрямство. Дабы продемонстрировать готовность стоять здесь еще долго, примериваюсь к стакану с соком, что стоит в метре от столба. Выверив расстояние, сажусь на одну ногу и, не отпуская руки от тотема, пальцами другой ноги хватаю стакан и поднимаю его до пояса. Все это происходит на глазах у изумленных Акул и Бодрова. Не спеша, с серьезной миной выпиваю свой сок, предложив сначала его сотоварищам. Одинцов следует примеру и повторяет мой трюк. Девушки на такую дерзкую выходку не решаются. Вдохновленные успехом, мы с Серегой прикидываем, как достать апельсины, но они слишком далеко.

Вскоре в рядах съемочной группы возникает суета. Кажется, не хватает кассет или батареек. Но нам‑то что. Мы уже прекрасно приноровились к новому образу жизни. Анька шутит: «Надо было нас на одну ногу поставить!» Шутка оказалась роковой: Бодров внимает ее совету и заставляет нас стать на время цаплями. Но и это не самое сложное испытание, хотя Аню вежливо просим не делать больше необдуманных предложений.

Чувствуем на себе обескураженные взгляды членов съемочной группы. Глядят на нас, как Ньютон на недозревшее яблоко, а нам весело. Бодров продолжает изощряться: предлагает нам опустить правую руку. Это серьезно усложняет наше положение, но мы и к новой ситуации приспособились. Никто сдаваться не намерен. Еще через полчаса операторы отключают часть камер, а журналисты смотрят на нас уже как на ненормальных. Бодров изыскивает новые возможности для ускорения хода испытания. Он повязывает на глаза банданы, мы должны по‑прежнему стоять на одной ноге и ни за что не держаться.

Вслепую удерживать равновесие намного труднее. Нога дрожит от напряжения, любой порыв ветра заставляет танцевать и извиваться. Прямо как лобстер в кипятке. Не лучше, видимо, обстоит дело у моих друзей. Но я их не вижу. Глаза слезятся от напряжения. Особенно трудно устоять, когда подходит Бодров. Я вижу его брюки всякий раз, когда он подбирается ко мне вплотную, чтобы рассмотреть, не касаюсь ли я левой ногой края столба. А это иногда происходит, потому что ее трудно сейчас контролировать. Я действительно касаюсь на секунду столба большим пальцем. Бодров пристально следит за мной, но тут падает Инна. Скорее чувствую, чем вижу, как он метнулся к ней, чтобы успеть поймать. Когда падаешь с завязанными глазами, можно не на шутку ушибиться. Инка остается неподалеку от нас, наблюдает за тремя изваяниями, время от времени извивающимися.

Вскоре слышу возглас Аньки. Она разговаривает чаще других, но я стараюсь не отвечать, чтобы не потерять концентрации. Может, она упала? Не знаю, ничего не видно. Может, я вообще остался один, «перестояв» своих соплеменников? Как хочется в это верить, потому что чувствую: правая нога начинает иногда подкашиваться, что заставляет прыгать или переносить вес тела с носка на пятку. Одинцов тоже предпочитает страдать молча. Бодров продолжает совершенствовать методы пытки: он поочередно расспрашивает нас о жизни, кем были в цивилизации… Мы и тут устояли, в прямом и переносном смысле этого слова. Проходит еще не менее получаса. Порой чувствую себя настолько скверно, что сам поражаюсь, как не упал только что. Уже минут десять, которые показались мне часом, Бодров стоит около меня. Его по‑прежнему интересует, не нарушаю ли я правила. И когда я в очередной раз касаюсь бревна, меня снимают с конкурса. Становлюсь на обе ноги, но правая, на долю которой выпало это жуткое испытание, служить отказывается. Я ее не чувствую. Сажусь рядом с Инной. Глаза продолжают слезиться. Может, от банданы, а может, оттого, что меня, как я считаю, несправедливо сняли. Инка пытается меня ободрить и успокоить, а я стараюсь не смотреть ей в глаза.

Гляжу на Одинцова с Анькой и понемногу успокаиваюсь. Они действительно переносят испытание лучше меня. Одинцов не двигается вообще, просто застыл. Анька иногда шевелится, задевая при этом широко расставленными для лучшего равновесия руками такие же «антенны» Сереги. Бодров классифицирует это как нарушение, хотя трудно сказать, кто именно нарушил правила. Анька выбывает из стоячей гонки за тотемом, победу присуждают Сереге. Он соскакивает с бревна и начинает прыгать на «отдыхавшей» ноге. Кажется, еще чуть‑чуть — и он бы тоже упал. Защитный тотем впервые достается Одинцову.

О совете никто не упоминает. Наше упорство смешало «богам» все карты, и времени на его проведение не осталось. Надо доставить нас домой, на наш остров, но с этим возникла серьезная проблема. Лодки не могут причалить к берегу — шторм. Приходится отправлять нас на вертолете, который обычно используется для съемок. В нем всего три свободных места. Первыми летим мы с Серегой, потому что хотим к приезду девчонок разжечь костер. Ощущения от полета фантастические. Поразительное ощущение свободы и море андреналина, потому что пилот‑австриец обожает летать на высоте не более трех метров от поверхности земли. Он любовно огибает все причуды рельефа. От того, что земля так близко, кажется, что летим с невероятной скоростью.

Давно у нас не было такого хорошего костерка. Серега наслаждается маленькой сигаретой, что они соорудили еще с Сакиным. Я некурящий и эту радость понимаю смутно. Сегодня случай особый: в сигарете настоящий табак! Два Сереги долго собирали его по крошке из подобранных бычков. Затем был процесс просушки, затянувшийся из‑за природных катаклизмов, и вот наконец изделие готово к употреблению. Одинцов после череды разом обрушившихся событий выглядит несколько растерянным. Это и свадьба, и уход верного соратника Сакина, и победа на конкурсе. Чтобы не курить одному, Серега предлагает мне принять участие в этом волнующем процессе. Я бы с удовольствием отказался, но сейчас, мне кажется, лучше поддержать Одинцова. Садимся в хате, как это всегда раньше делали два друга. Так близка к завершению наша одиссея, что становится грустно. То ли оттого, что никак не наступит финал, то ли оттого, что скоро это все же произойдет. Между нами царит взаимопонимание. Мы курим одну сигарету на двоих. Серега балдеет от каждой затяжки.

День выдался напряженным и очень длинным, хочется спать, но я все же ухожу на берег, на который то и дело налетают страшные волны. Сильнее, чем спать, хочется поговорить с журналисткой Таней Семкив, прилетевшей вместе с нами после последнего конкурса. Таня — человек невероятно солнечный, всегда излучающий оптимизм и хорошее настроение. Никогда не забуду своей радости, когда на третий день пребывания на острове впервые увидел ее в нашем лагере. Весь промокший, уставший от неизвестности и раздраженный бытовыми неурядицами, я выползал из нашей хлипкой постройки. Как только увидел Таню, засиял от радости. Мы знакомы еще с Ногинска, где проходил один из этапов отбора участников проекта. Согласно контракту, каждый из нас может общаться на острове только с журналистами. Надо ли объяснять, как я был счастлив, что в их числе оказалась Таня. Естественно, мы стали друзьями.

Мы смотрим на ночное море, Таня рассказывает о жизни на соседних островах. Однажды, когда очень устал, я спросил у нее: «Что сделать, чтобы отдохнуть от соплеменников, отвлечься от происходящего в лагере, расслабиться?» Подумав, Таня произнесла очень простые, но важные для меня слова: «Попробуй погулять по острову, попробуй вспомнить, что это Карибское море… Наслаждайся прекрасной природой, тем, что окружает тебя». Ее совет выручал меня не раз.

Волны пытаются достать нас. Самым проворным это иногда удается, но мы все равно не поднимаемся с места. Вдруг наш разговор прерывается. Мы и сами не поняли почему. Просто что‑то не так. У меня почему‑то возникла мысль, что надо поправить стул, на котором сижу. Вторая мысль заставила вскочить, будто меня ужалили: «Какой стул? Я на стуле не сидел уже почти полтора месяца! Значит, качается земля?!» Танька тоже не может вымолвить ни слова, хотя, как и я, уже на ногах.

— Что это?! — выпаливает она наконец.

— Землетрясение! — стремительно всплывает у меня страшное слово, засевшее в голове со времен, когда жили в Таджикистане. Там такие серьезные толчки не редкость.

— Что же делать?!

— Бежим! — я хватаю ее за локоть, и мы мчимся берегом в сторону лагеря. Секундой позже в голову приходит, что есть вещи похуже землетрясения. Ведь мы на берегу моря, а вдруг это цунами?!

— Это подводное землетрясение! — ору я изо всех сил, смутно представляя себе, что это такое. Мы разворачиваемся и бежим теперь не к лагерю, а прочь от волн, которые могут в любой момент смыть нас в море.

В кустах, куда мы рванули, как олени от охотника, неожиданно натыкаемся на Одинцова. Вот это встреча! К этому времени Танька уже включила фонарик, которым мы освещаем такое же перепуганное лицо Сереги. Но в его глазах не страх перед землетрясением, а оторопь от того, что мы врезались в него.

— Чего стоишь?! Бежим! — кричу я.

— А чего? — неуверенно бормочет Одинцов.

— Землетрясение!!! — я толкаю его в спину, чтобы он быстрее прорубал путь в зарослях.

Вскоре паника утихла, мы переглядываемся с Танькой, когда этого не видит Одинцов. Понятно, что он делал ночью в кустах вдали от лагеря — пытался подслушать наш разговор.

В лагере тоже неспокойно. Землетрясение! Землетрясение! Акулы громко оповещают друг друга о новости, которая уже перестала быть таковой. Анька перед началом движения земной коры собиралась спать. Когда плот закачался, решила, что это Одинцов вернулся. Но, оглянувшись, поняла, что домик качается сам по себе. Она тут же выскочила к Инне, которая сидела в это время у костра. Забавно, что Инна испытала то же, что и я: хотелось поправить стул. Потом решила, что кто‑то подкрался сзади и толкнул сундук, на котором она сидит. И только обнаружив, что сзади никого нет, поняла, что происходит, и вскочила.

Таня достает мобильник, чтобы сообщить «богам», что у нас все в порядке, но ей никто не отвечает. Что, если эпицентр оказался именно там, где наши друзья? Спать теперь не хочется совсем.

По своему неприятному опыту знаю, что землетрясение, как правило, одним толчком не ограничивается. С опаской прислушиваюсь к морю. Кажется, оно шумит так же, как и до землетрясения. Эффект от него был, кстати, существенно усилен шумом падающих кокосов. Первое время мы достаточно долго испытывали некоторый шок, когда в ночной тишине вдруг раздавался впечатляющий глухой звук падения неизвестно чего. Потом, конечно, разобрались, что это орехи, но легче не стало. Каждое падение, особенно если оно происходит в метре от тебя, заставляет лишний раз помолиться, отходя ко сну. Сейчас орехов вокруг значительно прибавилось. Наверное, процесс их падения напоминал по звуку топот табуна злобных гиппопотамов. Бедные девушки!

Но самые смешные воспоминания о случившемся — у Сереги. Он, видимо, так увлеченно и самозабвенно подкрадывался к нам, что даже не почувствовал ничего. Теперь сокрушается: «Был такой шанс испытать землетрясение, а я его упустил! Вот так всегда: или жилет без свистка достанется, или акула глухая!» Это одно из его любимых выражений, и сравнение действительно часто соответствует действительности. Ему больше всех везет на нелепые ситуации. Вопрос, что он забыл в кустах далеко от лагеря, мы так и не задали, не стали заострять внимание.

Через минуту Таня сообщает, что цивилизация не пострадала: остров на месте, никого не смыло. Уже после ее ухода долго сидим за столом. Вновь в лагере атмосфера дачных посиделок. Больше всего, разумеется, вспоминаем о свадебной церемонии. Два свидетеля, жена и друг семьи собрались за столом обсудить уход мужа. Как на картинке. Из слов и поведения Ани легко понять, что она хотела бы поскорее воссоединиться с супругом. Сейчас трудно вычеркивать кого бы то ни было, все свои. Поэтому добровольное намерение Ани уйти оценивается всеми как высшее проявление дружбы и благородства. Она словно признает — каждый из остающихся достоин стать Последним героем.

Ночью очень холодно. Анька настаивает, чтобы я перебрался на плот. Так будет теплее и мне, и ей. Продолжая шутить, что Анька в день свадьбы осталась без мужа и ложится спать с посторонними людьми, мы засыпаем. Вместе действительно гораздо теплее.

 

Глава 30

Прощание старых Черепах. ТАК выживать нам бы не хотелось! Объяснение в сарае. «Свет мой, зеркальце, скажи…» Мы остаемся вдвоем с Одинцовым.

 

Анька просит меня собрать ее вещи и передать с режиссером на цивилизованный остров, где временно прописались выбывшие ранее из игры.

С радостью выполняю волю уходящего. А ведь уже сегодня вслед за Анькой могу уйти и я. Нам по‑прежнему предстоит нагонять упущенное, а значит, сегодня состоятся совет, конкурс и еще один совет! Поэтому и встали пораньше, чтобы успеть приготовить завтрак и спокойно поесть. Если верить нашему туземному опыту, сейчас около 5.30. Рассвет едва пробивается сквозь плотную гряду облаков и туч. Лодка, которая обычно приплывает в шесть, еще не пришла.

Прибывший за нами режиссер Миша Баркан с загадочным выражением лица предлагает Акулам пройтись по пляжу. Каша еще варится, можно и пройтись. Недалеко от флага «Джей севен» замечаем какие‑то камни, что нас страшно удивляет. Камни на острове кораллового происхождения большая редкость. Через секунду понимаем: «камни» — это мешки с рисом, который был обещан нам по контракту. В самом начале образования племени Акул многие ворчали, что «боги» прекратили выдавать рис. Жаловаться было неловко: стыдно просить еду, коли приехали выживать. И вот тебе на! Истерический смех сменяется вопросом: «Куда нам столько?» Здравый смысл подсказывает, что столько нам действительно ни к чему, но в итоге забираем все равно гораздо больше, чем нам нужно. Зачем — никто из нас не знает, а психотерапевта рядом нет.

Душа торжествует, когда прямо из мешка — без мерки! — высыпаем в котел трехдневную норму на восемь человек. Это будет наш завтрак, самый богатый завтрак за многие дни. Одинцов невероятно возбужден: «Сегодня буду есть кашу, пока не отвалюсь от котелка с огромным пузом!» К сожалению, времени у нас немного, поэтому полусырой рис вскоре ставим на стол. В четыре ложки черпаем кашу, которая сегодня без тропических добавок: без кокоса, без банана, без цветков и водорослей, без солененьких брюшек раков‑отшельников или хитина маленьких крабов. Что‑то ломается внутри от этого праздника живота. Выживать ТАК нам бы не хотелось. Жаль, что сегодня предпоследний день самой большой авантюры в жизни каждого из нас. При мысли об этом на душе становится тягостно.

Перед советом Анька, прощаясь, говорит мне много приятных слов. Мы прошли вместе с ней почти весь путь, начиная с высадки на остров, когда всю ночь держали полиэтиленовую пленку над головой. Все это время мы в большей или меньшей степени были друзьями. Напоследок она по традиции спрашивает: «За кого голосовать‑то будешь?» Сколько раз перед тем, как идти на совет, мы обменивались мыслями, старались сделать обоснованный и честный выбор. Сколько раз такие беседы помогали нам сохранять благоразумие, разбираться в хитросплетениях закулисной борьбы, удерживали от необдуманных поступков. Сегодня мне придется нарушить наш принцип — не голосовать друг против друга. У Одинцова защитный тотем, против себя голосовать запрещено. Если я и Анька проголосуем против Инны, возникнет спорная ситуация, так как Инка с Серегой голосуют против Ани по ее же просьбе. Значит, и мне придется голосовать против нее…

Анька уходит при раскладе голосов три против одного. На самом деле эти голоса, конечно, не «против», а «за». Один за всех и все за одного.

Снова идет дождь, три Акулы прячутся в сарае, где хранится реквизит для проведения игры. Чего там только нет! Карты, по которым мы искали клад; черная и белая метки, которые оставляют уходящие с острова; листочки с фамилиями и именами (голоса, отданные на совете против соплеменников); факелы — символы нашей жизни на острове. Утром горели уже только три из них, когда мы выходили после заседания совета. Сколько воспоминаний накатывает на нас! Я копаюсь в куче бумажек с именами людей, которые еще не так давно были вместе со мной на острове. Иногда ухмыльнешься, прочитав чье‑то имя, иногда с уважением подумаешь о человеке. А порой задумаешься о правильности принятого решения. Особенный случай — уход Бориса. Я жалею, что проголосовал против него, и, возможно, косвенно повлиял на Аньку своим решением. Мое имя на бумажках не встречается ни разу. Лестно, что за всю игру никто против меня не проголосовал.

На одной из полок стоит бутылка шампанского, которую распивали на свадьбе. Там еще что‑то осталось. Журналисты забирают Серегу на интервью, мы остаемся с Инной, и я предлагаю ей выпить. Она отказывается и мне не советует: «Вань, тебе лучше сохранить ясный ум. Насколько нам дали понять, сейчас будет интеллектуальный конкурс, который тебе надо обязательно выиграть. Понимаешь, я очень болею за тебя. Мне очень хочется, чтобы ты сегодня победил, но я не могу открыто поддерживать тебя. Да, ты достоин стать Последним героем, может, даже достойнее Одинцова, но он меня однажды спас, и теперь я не могу голосовать против него. Я ему обещала. Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе выиграть. Если буду знать правильный ответ, постараюсь подсказать тебе, но сама отвечать не буду».

От услышанного прекращаю суетиться, теперь не до шампанского. Я и раньше чувствовал, что Инна симпатизирует мне, но ее намерение сделать все возможное для моей сегодняшней победы — неожиданно и приятно для меня. Вот это действительно друг. Инка говорит также, что и сама хотела бы выиграть, но считает меня более достойным победы. Впервые слышу от одного из самых значимых лидеров альянса признание, что я достоин быть Последним героем. Причем слышу не только комплимент, но и обещание в поддержке, которая не нарушит ее обязательства перед Одинцовым.

Пока есть время, обсуждаем с Инной предстоящий конкурс и как она собирается подсказывать, историю о том, как Сереги спасли Инну от съедения, все, что пережили за время нашего пребывания на острове. Инка продолжает: «Вань, ты знаешь, на самом деле Одинцов мог и не увидеть в тебе сильного соперника. Но после возвращения с Тортугас, где я была у вас в гостях, я передала ему, что хотя Игорь у вас главный, но бояться ему надо тебя. Прости, пожалуйста. Я старалась помочь ему во всем, пока мы не познакомились с тобой ближе на Тибуронес. Пока ты не стал нашим Кощеюшкой. И последнее. Я не требую, чтобы ты оставил меня в финале себе в соперники. Будет лучше, если выберешь Сергея. А вообще, поступай как хочешь, хорошо?»

Подходит Серега. Он подозрительно смотрит на Инну, которая спрашивает у него о чем‑то отвлеченном. «Серега, смотри, шампанское со свадьбы! — говорю я, чтобы разрядить обстановку. — Давай глотнем!» Мы выпиваем по чуть‑чуть, не забывая о пожелании Инны сохранить перед конкурсом ясную голову. Во мне все клокочет. Если побеждаю в этом конкурсе, выхожу в финал. Победителя Игры определят голосованием. Еще неизвестно, кто именно и когда будет голосовать, но шансы у меня в любом случае неплохие.

Миша Баркан неожиданно вновь предлагает нам пройтись вдоль линии берега, чтобы найти нечто. Мы с готовностью покидаем наше временное пристанище и снова оказываемся под дождем. Неподалеку стоит какой‑то предмет, покрытый холстом, снимаем его и… видим себя в полный рост в огромном зеркале. За полтора прошедших месяца это случается впервые. На яхте, куда меня пригласил Целованьский, я, правда, успел наглядеться на свое лицо в небольшом зеркальце в ванной комнате, но это совсем другое. Сейчас хорошо видно, как изменились наши лица, тела. Сказать, что именно изменилось в наших глазах, не можем, но дружно сходимся на том, что мы — другие.

По первым же вопросам конкурса понимаю, что мой выигрыш действительно вполне реален. Главное, первым высказать правильную версию ответа. Инна и в самом деле не особенно усердствует, а Одинцова я опережаю часто.

Несмотря на невероятное волнение, оттого что до финала остался один шаг, я уверенно побеждаю. Теперь надо сделать выбор между Инной и Сергеем.

Бороться против Инны мне будет труднее не только потому, что у нее больше друзей из числа выбывших героев. Я сам испытал на себе силу ее обаяния. И доведись мне выбирать Последнего героя между ней и Серегой, отдал бы предпочтение ей. Я не понимаю, почему она не видит себя в числе финалистов, но сказанные недавно ею слова облегчают принятие решения. Кроме того, в глубине души мне кажется, что победа над девушкой вряд ли может стать для меня предметом гордости. И не важно, что в данном случае речь идет не о забеге или заплыве, а о голосовании.

В соперники по финалу выбираю Серегу Одинцова.

Инка прощается с нами. Одинцов выглядит несколько удрученным из‑за проигрыша конкурса и растерянным от принятого мной решения. Вряд ли он думал, что мы когда‑то останемся с ним один на один.

Возвращаемся в лагерь подавленные. Таким пустым он не был никогда. Даже не знаем, как быть дальше. Мы не молчим, но и разговором это не назовешь. Одинцов, как и я, обдумывает произошедшее. Так непривычно каждый день терять друзей из последней пятерки Тибуронес. Никто больше не назовет меня Кощеюшкой. Одинцов, кстати, меня так не называет.

Надо развести костер. Это всегда было первоочередной задачей. Хотя зачем он нам сейчас? Мы прекрасно сможем провести последнюю ночь без огня. Но костер для нас — не только тепло и свет. Он был очагом нашего лагеря, символом нашего выживания. Не зажечь его, имея такую возможность, словно отказаться от всего, что мы здесь пережили и поняли.

На столе котелок с недоеденной подсохшей кашей и четырьмя ложками. Нам же нужны только две. То, что не надо добывать пищу, думать о том, что приготовить, тоже действует на нас не лучшим образом. Сегодня все выглядит странным, сбивающим с толку. Начиная с непонятного подарка «богов» в виде риса и заканчивая этими вдруг ставшими ненужными двумя ложками. Я добавляю в котелок воды и ставлю варево на огонь.

Сидим у костра. Уже стемнело. Ни я, ни Серега не могли предположить, что мы когда‑нибудь останемся на острове вдвоем. Это совершенно новое для меня ощущение. Все так спокойно и размеренно. Даже слишком спокойно. Хочется снова добывать огонь и еду, мучиться от бессонницы в поиске ответов, наслаждаться красотой подводного мира и тропиков. Хочется продолжить процесс осознания ценностей, которые в цивилизации становятся расплывчатыми, видятся словно сквозь мутное поцарапанное стекло очков.

Чтобы разрядить обстановку, объясняю Сереге, почему выбрал его, а не Инну. Мне нечего скрывать. Последние дней пять у нас принято говорить друг другу все, что думаешь или собираешься сделать. Как не хватало этого на Тортугас и Тибуронес в начале его существования.

Я уважаю Одинцова как хорошего, сильного, умного противника, хотя друзьями нас не назовешь. Чем больше времени мы проводили вместе, тем чаще я видел, как он поддерживает людей, как естественно ведет себя в самых разных ситуациях. Он никогда не брал на себя функции утешителя или психотерапевта на общественных началах. Здесь подобрались люди достаточно сильные морально и честолюбивые, чтобы не нуждаться в этом. Но когда мы загибались от холода на жердочках и по капельке собирали силы, чтобы удержаться на них, Серега продолжал шутить. У него это получалось запросто, естественно, и не только во время того памятного испытания. Сакин однажды так сказал о нем: «Мое мнение о Сереге сформировалось в первую ночь на острове. У нас не было ни огня, ни дома, ни пищи, и мы чувствовали себя мокрыми крысами. А Серега взял гитару в руки и начал орать песню про поручика».

Но ключевым стал для меня тот вечер у костра, когда Инна вернулась из ресторана, и состоялся такой важный для всех разговор. Непривычно было услышать из уст Сергея корявые, но теплые и нежные слова. Он признался тогда, что многое за последние дни переосмыслил, понял очень важные для себя вещи, и не поверить ему было нельзя. Такое невозможно сыграть.

Интересно, выполнит Серега свое обещание Инке, «добить» по приезде в Курск испанский язык, который он начал учить здесь под ее руководством. Инка не уставала цикать и лупить Одинцова по могучей спине, когда тот вместо «класть» неизменно говорил «ложить». Когда Инка совсем выбилась из сил, все племя продолжило борьбу за правильную речь Одинцова. Серега не обижался на суровость и занудливость «учителей», а никто из нас никогда не хихикал над его речевыми ошибками.

Наше заочное знакомство состоялось гораздо раньше объединения племен.

Узнав от Терещенко, что Одинцов специально проиграл конкурс, чтобы избавиться от опасного конкурента, я был просто шокирован. Черных красок добавил в его портрет и конкурс, где мы соперничали в качестве копьеметателей. Мне показалось, во‑первых, что Серега заступил ногой за черту, от которой надо было метать копье, а во‑вторых, что он радуется не только выигрышу, но и тому, что победил именно меня. То, что это естественная реакция проигравшего, я понял позже, когда начал выигрывать конкурс за конкурсом. Могу представить, как оценивал Одинцов мое поведение после очередного триумфа. Наверняка тоже подозревал меня во всех грехах и считал, что я радуюсь победе над ним.

И все же постепенно наши отношения менялись. И во многом благодаря мудрой Инне. Не хитрой или умной, а именно мудрой. Она помогла ему увидеть во мне не только опасного соперника, но и человека, достойного победы. По самым разным, малоприметным деталям, обрывкам разговоров, наблюдая за ним, я почувствовал его напряжение перед конкурсом с веревками, когда нас было шестеро. Не сумей я выиграть защитный тотем, он оказался бы перед очевидным выбором — голосовать против меня или Тэн.

Такая же дилемма стояла перед другими членами клана, но его мнение было решающим, это знали все. К тому времени мы провели вместе уже достаточно много времени, я перестал быть для него абстрактным соперником. Как игрок, он должен меня убрать. Как человек, понимал, что много потеряет от такого решения в глазах своих однопартийцев, и прежде всего в собственных глазах. Я не знаю, какое бы Серега принял решение, не выиграй я забег в «лабиринте» и не избавь его таким образом от необходимости выбора. Но я догадывался, чувствовал его терзания, и для меня это много значит.

Одинцов, немного поев, откладывает ложку, говорит, что больше не хочет. Я начинаю думать, что мое общество ему не очень приятно, но тут он неожиданно произносит: «Знаешь, Вань, я на твоем месте поступил бы так же и выбрал бы в соперники тебя…»

Костер горит очень ярко. Благо, что дров теперь хватает. Серега собирается сжечь все ненужное, а я предлагаю оставить после нас лагерь в идеальной чистоте. Он не понимает смысла задумки. Я и сам поначалу не могу сформулировать зачем. «Понимаешь, — говорю я, — хочется оставить после себя чистоту и атмосферу нашего лагеря, весь наш быт. Щепотку соли, ложки, миски, спальники сложим в сундук, чтобы они не промокли. Короче, оставим все, что необходимо, таким же, как мы, если они попадут на остров!»

Такое объяснение устраивает Одинцова. Задуманный мной оазис в тропиках напоминает ему таежные заимки. Там всегда можно найти небольшой запас еды, спичек, соли.

Немного посидев у огня, собираемся спать. Серега зажигает свечи, чтобы перед сном почитать полюбившуюся ему здесь Большую советскую энциклопедию. Я еще долго сижу у костра: ем тростник, жарю кокосы, пытаюсь осмыслить происходящее. Вдруг Серега спрашивает:

— Ты сегодня спать‑то, вообще, будешь?

— Не знаю. Если получится. Пока не могу. А ты?

— Я, наверное, тоже не смогу заснуть. Чего‑то мысли разбегались.

Серега выбирается из хижины, долго рассказывает о своем военном прошлом. Одинцов прошел две чеченские кампании, но хвастать этим не любит. Он вообще не любит вспоминать о войне: «Если рассказываю, то только другу, а не в компании». Несмотря на ужас ситуаций, в которых он побывал, рассказывает Серега о них, как всегда, с юмором и только если ему что‑то напомнит об армейской службе. А еще он разъясняет мне психологию преступника и вообще человека с оружием. Заметно, что в психологии мой собеседник разбирается неплохо.

Как‑то он взялся научить меня метать ножи и лопаты. Учеником я оказался средним, а у него это лихо получается. Потом мы продолжили занятия по военному делу. Когда имитировали нападение человека с ножом, он так увлекся приемами самообороны, что едва не пропорол мне живот. Серега испугался больше, чем я. Сразу же выкинув нож, словно тот жег ему руки, он с перепуганными глазами бросился рассматривать мой живот: «Ой, блин! Извини, Вань. Не больно, нет?» Мне тоже было не по себе, но не настолько, чтобы понять жуткий страх Одинцова за мою жизнь.

Уже полночь, а мы обсуждаем, как бы каждый из нас потратил три миллиона. Тема щекотливая, не случайно мы всегда ее обходили, старались даже не думать об этих огромных деньжищах. Теперь, когда от нас ничего не зависит, можно и пофантазировать. Серега намерен заняться собственным бизнесом: перегонять машины из Европы. Мне бы хотелось начать жить самостоятельно, прежде всего купить квартиру. Единственно, в чем наши намерения совпадают, — ресторан для последней пятерки. Кто бы ни выиграл, он поведет последнюю пятерку Тибуронес в хороший ресторан.

Уже за полночь наконец ложимся спать. Серега ворочается, словно его что‑то гнетет. Лезть к нему в душу не хочу. Он не любит телячьи нежности и игры в доброго врача и больного. Делаю вид, что сплю, а вскоре и вид делать не надо.

Для меня это одна из самых спокойных и лучших ночей на острове. По всему телу растекается чувство гордости за проделанный путь. Что было в моих силах, я сделал, на результаты голосования не повлиять, ничто от меня больше не зависит, остается только ждать.

Я добрался до самой вершины горы. Приятно вспоминать о пяти из восьми возможных выигранных тотемах, осознавать, что не изменил своим принципам и доказал прежде всего себе правильность выбранной тактики. Ведь отказ от вступления в альянс — тоже тактика. Засыпать вдвойне приятно оттого, что лежу в сухом спальнике, на целом ворохе одеял моих соплеменников, которые, как мне хочется надеяться, останутся со мной в одном племени и после игры, в России. Если не все, то большинство.

 

Глава 31

Последний день на Тибуронес. — Нападение на Одинцова. — Мы пугаем янки. — А впереди Бодров на лихом коне!

 

Утром невыспавшийся Одинцов, он часто вставал ночью, чтобы поддержать костер, отказывается от завтрака. Поступок для Акулы настолько необычный, что я подозреваю, не заболел ли он. С психикой вроде все в порядке, значит, та же болезнь, что и поразила наших соплеменников несколько дней назад.

Хочу успеть завершить задуманное. Для начала — привести остров в порядок. Под плотом в хижине накопилось немало грязи, в том числе и по нашей вине. Приехали, называется, отдохнуть на природе. Бросаем хлам в костер, который с удовольствием поедает его. На столе наводим идеальный порядок: три кружки, столько же мисок и ложек. Оставшуюся утварь кладем в один из сундуков. В другой укладываем несколько спальников, фляги с пресной водой, остаток соли и последнюю спичку. За прошедший день она подсохла, ее вполне можно использовать. Под плот прячем дрова, чтобы они всегда были сухими. Пока Серега собирает свои вещи, составляю послание Робинзону: «Путник, здесь ты найдешь сухой ночлег, пресную воду, пищу, огонь. Распорядись этим с умом! Оставь кусок оазиса другому Робинзону! Племя Тибуронес».

Только не спрашивайте, зачем я это сделал. Я не смогу этого объяснить, но точно знаю, что так было надо.

Не верится, но факт: сегодня наш последний день на Тибуронес. Пришел мой черед укладывать рюкзак. Вещей столько, что его трудно поднять. Хочется унести все: от кокосов, которые еще не скоро смогу есть, до самодельного гамака Игоря. Одних ракушек килограмм двадцать. Как же я полечу с таким грузом домой? Одинцов, чтобы путешествовать налегке, оставляет на острове всю одежду. Грязная и рваная — зачем она нужна. Уходит с острова в последней приличной майке, шортах и изодранных шлепках. «Грязный индейский мальчик!» — шутит над собой Одинцов.

Все готово к прощанию. Серега волнуется — начал метать ножи в дерево. Он это делает с равным успехом и левой и правой рукой. Иногда по тому же маршруту отправляются и лопата с топором. Странно, как эта пальма еще стоит. Я присоединяюсь к нему, Одинцов дает уроки боевого мастерства в последний раз.

Ближе к полудню заглядывает дорогой гость Сергей Бодров. Он впервые зашел в лагерь, осмотрел изнутри хижину. Одинцов дарит ему одну из наших кокосовых мисок. Гость выглядит несколько смущенным. Он вообще с некоторой опаской относится к дуэту Одинцов — Любименко. Из‑за наших постоянных шуточек ему трудно оставаться в образе сухого и холодного ведущего такого экстремального проекта, как «Последний герой». Честно говоря, я вообще не представляю, как можно быть беспристрастным, наблюдая за поведением непредсказуемых порой островитян.

«Ждать осталось недолго!» — неизменно мрачно произносил Бодров перед объявлением результатов каждого голосования. Мы оценили красоту фразы, и она прочно вошла в наш обиход. Например:

— Скоро там будет готова каша? — нервно спрашивает Наташа Тэн.

— Ждать осталось недолго, — заунывно отвечаем мы с Серегой.

Универсальная фраза, кстати.

Бодров сообщает, что пришло последнее письмо. За почтой идем вдвоем.

Послание гласит, что у нас пятнадцать минут на прощание с островом. Забрав почту, идем, насупившись, пока Бодров не призывает нас посмотреть в его сторону. Мы поглощены прощанием с островной жизнью, но понимаем, что оператору надо снять наши последние минуты на Тибуронес. Стоим спиной к беснующемуся морю, смотрим на Бодрова, потом поворачиваемся к лагерю и медленно топаем по берегу, омываемому здоровущими волнами. Момент романтичный и грустный, даже торжественный, но все портит огромная волна, нападающая на Одинцова! Споткнувшись по дороге о корягу, она мощно обдает его соленой водой с головы до ног. Захлебнувшийся от неожиданности Одинцов пытается в последний момент ухватиться за меня, чтобы не выпасть из кадра. Но меня‑то в этом кадре уже нет. Долей секунды раньше я заметил накатывающую проблему и успел отпрыгнуть от Сереги метра на два.

Итак, волна схлынула, Серега судорожно пытается поскорее подняться. В руках у него шлепки, изо рта торчат водоросли, которые прибой охотно выбрасывает на берег в большом количестве. Пытаюсь сдержать смех, но тщетно. Какая там романтическая грусть при прощании? Серега шокирован вероломным нападением. Выплевывая водоросли, он хочет выразить свое возмуще





Последнее изменение этой страницы: 2016-06-28; просмотров: 158; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 54.175.165.101 (0.014 с.)