ТОП 10:

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ XIX ВЕКА



Начиная с периода Великой Французской револю­ции, в силу ее гигантских масштабов и огромного ко­личества вовлеченных в нее людей с их политически­ми действиями, политическая психология уже просто никак не могла ускользать от специального внимания исследователей и быть всего лишь отдельным аспектом неких более общих описаний. Именно в этот период она начинает становиться самостоятельной наукой, хотя пока еще не обладающей соответствующим статусом. Соответственно, именно от этого времени ведут многие авторы отсчет реальной истории данной науки, несмот­ря на то, что формализация ее статуса произошла толь­ко во второй половине XX века.

Великая Французская революция и последовавшие за ней события (в частности, промышленная револю­ция) привлекли внимание к двум огромным пластам политико-психологических проблем. С одной стороны, буквально-таки вырвавшаяся наружу психология масс особенно заинтересовала обществоведов. С другой сто­роны, предметом не меньшего интереса стала психо­логия политических режимов.

Многие исследователи обращались в своих произ­ведениях к вопросам массовой психологии, однако, с профессионально-психологической точки зрения, фе­номен «массы» и, в частности, поведение толпы были изучены лишь в конце XIX века. Это понятно: требова­лось время для научного осмысления исторического опыта и гигантских исторических потрясений. Эти ис­следования были связаны с тремя теперь уже класси­ческими именами Г. Тарда, Ш. Сигеле и Г. Лебона.

Г. Тард изучал толпу как «нечто одушевленное (зве­риное)»[36] и приписывал ей такие особенные черты, как «чрезмерная нетерпимость, ...ощущение своего всемогущества и взаимовозбудимость» людей, находящихся в толпе[37]. Он различал два основных встречающихся в политике типа толпы: а) толпа «внимательная и ожидаю­щая», и б) толпа «действующая и выражающая опреде­ленные требования»[38]. Несколько преувеличивая, в со­ответствии с популярными тогда психологическими теориями, роль «массовых инстинктов», Г. Тард как бы демонизировал толпу и, прежде всего, через эти ее «зверино-демонические» свойства, определяющие массовое поведение, пытался понять роль психологии в политике вообще. Говоря современным языком, это была откро­венно редукционистская позиция сведения сложного к слишком простому. Вот почему имя Г. Тарда хотя и упо­минается обычно среди «отцов-основателей» политиче­ской психологии, но конкретные рефераты его работ и изложения его взглядов и позиций становятся с течени­ем времени все короче.

Примерно та же судьба ждала в науке и Ш. Сиге­ле. Это парадоксально, но его имя известно практиче­ски всем социальным и политическим психологам, однако, конкретные его работы, фактически, неизвест­ны никому. Он же, между прочим, отличался крайне любопытными взглядами. Так, среди прочего, Ш. Си-геле считал, что «интеллектуальная вульгарность и нравственная посредственность массы могут транс­формироваться в мысли и чувства»[39]. Он утверждал, что в толпе все политико-психологические процессы подчинены в первую очередь «влиянию количества людей, которое будоражит страсти и заставляет инди­вида подражать своему соседу»[40]. Он знали совершен­но конкретные вещи — что, например, если «оратор попытается успокоить толпу, результат будет противоположным — те, кто удалены, не услышат слов, они увидят только жесты, а крик, жест, действие не могут быть интерпретированы правильно»[41]. Следовательно, рационально и целенаправленно контролировать по­ведение толпы невозможно, делал вывод III. Сигеле. В политике, заключал он, «с ней приходится просто мириться».

Обратим внимание на то, как много открытий в поведении толпы было сделано полузабытыми Г. Тардом и Ш. Сигеле. А ведь они сделали и описали их рань­ше, чем о них написал значительно более известный и популярный ныне Г. Лебон. Однако таков почти неумо­лимый закон истории науки: Г. Лебон опирался на на­ходки Г. Тарда и Ш. Сигеле так же, как позднее на него самого оперся 3. Фрейд: отреферировал, кое-где про­цитировал, и использовал как фундамент для основания собственной пирамиды анализа психологии масс и че­ловеческого «я» в политике.

Уже упомянутый Г. Лебон считал, что «с психо­логической точки зрения толпа формирует единый ор­ганизм, который оказывается под влиянием закона ментального единства толпы; чувства и мысли состав­ляющих толпу людей ориентированы в одном и том же направлении»[42]. Г. Лебон выделил отличительные признаки личности, включенной в толпу. Подробнее мы их рассмотрим в последующих главах. Пока же приведем лишь основной вывод Г. Лебона: «Таким об­разом, как составная часть толпы, человек опускается на несколько ступеней вниз по шкале цивилизации»[43]. Наиболее очевидно, считал Г. Лебон, это проявляется в политике, особенно в той политике, которая требует «коллективных действий», то есть предпочитает не от­дельную личность, а «массового человека» — челове­ка в толпе. В качестве примера Лебон обрушивался на «демократию» и, особенно, на социализм как на поли­тический строй и течение политической мысли[44].

Пожалуй, именно этими своими работами Г. Лебон и заслужил свое совершенно особое место в истории политической психологии, фактически, он стал осно­воположником совершенно особенного и самостоя­тельного жанра: политико-психологического анализа политических режимов и течений политической мыс­ли. К сожалению, этот жанр в дальнейшем оказался почти заброшен.

Г. Лебон не полюбил социализм. Не любил он и тол­пу, политическими услугами которой как раз и предпо­читали пользоваться социалисты. Он откровенно сто­ял на позициях той элиты, которую мечтали свергнуть социалисты. Однако это совсем не мешало ему быть прозорливым и достаточно объективным (особенно это ясно теперь, задним числом, после краха социалисти­ческого эксперимента в мировом масштабе) исследова­телем.

Он писал почти предельно жестко: «Ненависть и зависть в низших слоях, безучастие, крайний эгоизм и исключительный культ богатства в правящих слоях, пессимизм мыслителей — таковы современные на­строения. Общество должно быть очень твердым, что­бы противостоять таким причинам разрушения»[45], ко­торое, естественно, готовят социалисты. И Г. Лебон точно знает, как это происходит именно с политико-психологической точки зрения: «Мы знаем, каково было в момент французской революции состояние умов...: трогательный гуманитаризм, который, начав идиллией и речами философов, кончил гильотиной. Это самое настроение, с виду столь безобидное, в действи­тельности столь опасное, вскоре привело к расслабле­нию правящих классов. ....Народу оставалось лишь сле­довать по указанному ему социалистами пути»[46].

Согласно Г. Лебону, такая иррациональная зара­зительность социалистических идей, представляющих собой скорее «умственное настроение», чем ясную и логичную теорию, может увлечь массы на восстание против прежнего строя, однако не способна удержать их своей конструктивно-созидательной силой. Отсю­да следует базовый парадокс социализма, который не миновал в свое время и СССР. Восстание толпы — это во многом именно взрыв эмоций и настроений, нося­щих недолговечный характер, считал Г. Лебон. И был абсолютно прав. Активный участник февральской ре­волюции 1917 г. в Петрограде С.Д. Мстиславский опи­сывал: «Создавшееся на заседании Совета настроение не рассеялось и тогда, когда депутаты, окончательно утвердив резолюцию, толпою влились в заполнившую Екатерининский зал ожидавшую массу. В этот вечер Таврический дворец был переполнен в той же мере, как и в первый день восстания. Тем резче бросалось в глаза огромное различие настроений «тогда» и «те­перь»[47].

Такие порывы, которые приводят к восстаниям тол­пы, иссякают по мере осуществления деструктивных действий, и тогда верх начинает брать консервативно-охранительная сущность массовой психологии. Любой разрушительный, ниспровергающий порыв рано или поздно оборачивается тягой к реставрации хотя бы час­ти того, что было недавно разрушено. Л.Д. Троцкий под­твердил правоту Г. Лебона. В 1926 г. он писал в дневни­ке: «Было бы неправильным игнорировать тот факт, что пролетариат сейчас гораздо менее восприимчив к револ. перспективам и широким обобщениям, чем во вре­мя октябрьского переворота, и в первые годы после него. Рев. партия не может пассивно равняться ко вся­кой смене массовых настроений. Но она не может так­же и игнорировать перемену, поскольку эта последняя вызвана причинами глубокого исторического поряд­ка»[48]. Уточним оценку политика и политико-психологи­ческого порядка.

Анализируя политико-психологическую природу социализма, Г. Лебон объяснял его эмоциональную за­разительность тем, что социализм представляет собой особую разновидность вероучения. Любое вероучение имеет своих «апостолов» — соответственно, Г. Лебон рисует и обобщенные политико-психологические портреты социалистических вождей. Из таких «вождей», в случае прихода социалистов к власти, образуются но­вые правящие касты, прикрывающиеся понятием «демократии». Г. Лебон жестко анализирует природу и следствия демократии. «На самом же деле демократи­ческий режим создает социальные неравенства в боль­шей степени, чем какой либо другой... Демократиче­ские учреждения особенно выгодны для избранников всякого рода, и вот почему эти последние должны за­щищать эти учреждения, предпочитая их всякому дру­гому режиму. ...демократия создает касты точно так же, как и аристократия. Единственная разница состоит в том, что в демократии эти касты не представляются замкнутыми. Каждый может туда войти или думать, что он может войти, ...демократические учреждения благо­приятны лишь для групп избранников, которым оста­ется лишь поздравить себя с тем, что эти учреждения с такою легкостью все забирают в свои руки»[49]. Так опи­сывает Г. Лебон естественную мотивацию политического поведения, если говорить современным языком, «де­путатов всех уровней».

Еще раз подчеркнем: Г. Лебон представил первый и практически единственный опыт политико-психоло­гического анализа таких феноменов, как политический режим, способ организации политической жизни, и даже избирательное право. «Грустный пример показы­вает, какая судьба ожидает демократию у народов без­вольных, безнравственных и неэнергичных. Само­управство, нетерпимость, презрение к законности, невежество в практических вопросах, закоренелый вкус к грабежу тогда быстро развиваются. Затем вско­ре наступает и анархия, за которой неизбежно следует диктатура»[50].

 

ПСИХОАНАЛИЗ XX ВЕКА

На развитие политической психологии значи­тельное влияние оказала психоаналитическая теория 3. Фрейда и, позднее, его учеников. Напомним, что со­гласно психоаналитическому взгляду на поведение че­ловека, большинство действий людей являются ре­зультатами борьбы бессознательных инстинктивных мотивов (Эрос и Танатос), а также конфликтов между человеческими Эго (Я), Супер-Эго (Сверх-Я) и Ид (Оно) — базовыми компонентами структуры личности человека по 3. Фрейду. Под влиянием взглядов Г. Ле­бона, а также ряда других его современников на «массовую душу», 3. Фрейд подошел к проблеме политиче­ского поведения личности и группы с точки зрения психоанализа.

3. Фрейд рассматривал феномен массы в социаль­ной и, в частности, политической жизни как «состоя­ние регресса к примитивной душевной деятельности», когда в человеке внезапно просыпаются определен­ные психологические характеристики, свойственные когда-то древним людям первобытной орды. Человек в толпе оказывается как бы в состояниии гипноза, а именно в гипнозе из глубин его психики вылезает тот самый первобытный Ид («Оно»), уже не сдерживаемый сознательным контролем Супер-Эго и не удер­живаемый хрупким, балансирующим между ними Эго.

В этих случаях и происходит исчезновение сознатель­ной обособленной личности, развивается переориен­тация мыслей и чувств в чужое, но одинаковое с дру­гими людьми направление, возникает преобладание аффективности и других проявлений бессознательной душевной сферы, что, в итоге, формирует сильнейшую склонность к немедленному выполнению внезапных намерений[51].

Во всех типах масс, согласно 3. Фрейду, в качестве главного связующего звена выступает «коллективное либидо»[52], имеющее в качестве своей опоры либидо ин­дивидуальное, в основе которого лежит не что иное, как сексуальная энергия человека. В качестве примера Фрейд рассматривал две искусственные высокоорга­низованные массы: церковь и армию. В каждой из этих структур отчетливо проявляется «фактор либидо»: лю­бовь к Христу в первом случае, и любовь к военачаль­нику— во втором. «В искусственных массах каждый человек либидинозно связан, с одной стороны, с вож­дем..., а с другой стороны — с другими массовыми ин­дивидами», которые «сделали своим идеальным Я один и тот же субъект и вследствие этого, в своем Я между собой идентифицировавшихся». 3. Фрейд писал: «Если порывается связь с вождем, порываются и взаимные связи между массовыми индивидами, масса рассыпа­ется». Таким образом, в результате общая идеализация лидера приводит к одинаковой самоидентификации членов массы и аналогичной идентификации себя с другими индивидами. «Вождь массы — ее праотец, к которому все преисполнены страхом. Масса хочет, что­бы ею управляла неограниченная власть, страстно ищет авторитета. ...Вождь— гипнотизер: применяя свои методы, он будит у субъекта часть его архаиче­ского наследия, которое проявлялось и по отношению к родителям — отношение человека первобытной орды — к праотцу».

Рассматривая психологическую природу человека, 3. Фрейд[53] указывал на то, что цели индивида и общества в принципе никогда не совпадают. Целью Эроса (од­ного из базовых начал в человеке, благодаря которому, по 3. Фрейду, и развивается цивилизация) является «со­единение единичных человеческих индивидов, а потом семьи, расы, народы, нации соединяются в одно вели­кое единство, единство человечества, в котором либидинальные отношения объединяют людей». Однако в че­ловеке, по Фрейду, есть и другое начало — Танатос (по имени греческого «бога смерти»). Это значит, что при­родная агрессивность, деструктивность и враждебность индивидов противостоят возникновению цивилизации, влекут за собой ее дезинтеграцию, так как «инстинктив­ные страсти сильнее рациональных интересов». «Чело­веческие агрессивные инстинкты — производные ос­новного смертельного инстинкта». С Танатосом, в меру своих сил, во внутренней структуре психики борется Эрос. Для прогресса цивилизации требуется, чтобы об­щество контролировало, а если это необходимо, то и ре­прессировало агрессивные инстинкты человека, интер-нализируя их в форме «Супер-эго» и направляя их на «Эго». Это, разумеется, вызывает некоторую «ломку», деструкцию в психике человека.

Деструктивность человека как по отношению к дру­гим, так и по отношению к себе проявляется через са­дизм и мазохизм, так как и то, и другое, в конечном сче­те, — лишь альтернативные проявления одной и той же, деструктивной мотивационной структуры. Интернализация внешних запретов ведет к появлению неврозов (подавленные либидозные инстинкты) и чувства вины (подавленные агрессивные инстинкты). Это— плата человечества за цивилизацию. И эта плата проявляет­ся, прежде всего, в политике. Поэтому отец психоана­лиза в свое время и отказал А.Эйнштейну в просьбе подписать обращение ученых, протестующее против начинавшейся Второй мировой войны — потому, что был уверен: Танатос — в природе человека. Он ведет людей к войнам, и бороться против этого, к сожалению, бессмысленно.

Фрейд сделал еще один крупный вклад в поли­тическую психологию: он основал новый жанр— психобиографию, взяв в качестве примера жизнь президента США Вудро Вильсона[54], которую подверг Детальному психоаналитическому исследованию, Изначально Фрейд не скрывал своей антипатии к этому пре­зиденту, считая, что претензия В. Вильсона «освободить мир от зла» обернулась лишь еще одним подтверждени­ем той опасности, которую может принести людям фа­натик. Исследование подняло проблему политико-пси­хологического инфантилизма и его разрушительного воздействия как на самого его носителя, так и на обще­ство в целом, а также показало новые возможности по­литической психологии.

Психоанализ заложил основы и для жанра психои­стории[55], — направления, стремящегося с той поры ис­пользовать психоаналитические модели для описания динамики исторических процессов. Психоисториче­ские исследования, в основном, фокусируются на от­дельных индивидах и принимают форму психобиогра­фий, однако иногда это нечто более широкое — типа «биографии эпохи». С одной стороны, психоанализ оказался вполне совместимым с реальной историей, так как их общей основной задачей является поиск уникального в каждом явлении. С другой стороны, они оказались парадоксально несовместимыми, так как психоанализ сам по себе содержит слишком сильный «проскриптивный компонент», который может частич­но исказить выводы историка, в то время как само­целью истории является лишь описание прошедших событий. Тем не менее, и психоистория, и психобио­графия вполне прижились в западной политической психологии.

Следует, однако, иметь в виду, что, несмотря на безусловно позитивные попытки учесть роль «челове­ческого фактора», ортодоксальное психоаналитиче­ское толкование истории может приводить и часто приводит к определенному искажению прошедшей реальности, к ее схематизации и откровенному стереотипизированию. Во всех таких случаях, результат оказывается одинаковым, хотя и выступает в двух раз­новидностях. Либо это будет сведение всех мотивов по­литического поведения субъекта к одной единственной причине и модели (типа Эдипова комплекса) — тогда это будет явный редукционизм внутри психоисториче­ской модели. Либо это будет превращение всей исто­рии в психоисторию. Такой редукционизм свойственен некоторым исследованиям с уже упоминавшимися вы­водами типа: «Наполеон проиграл битву при Ватерлоо из-за насморка», «Резня гугенотов в Варфоломеевскую ночь произошла вследствие приступа желудочных ко­лик у короля Карла» и т. п.

 

«ЧИКАГСКАЯ ШКОЛА» - ПРЕДТЕЧА СОВРЕМЕННОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ

У 3. Фрейда было много учеников и последователей. В том числе, кстати, и лично, непосредственно занимав­шихся реальной политикой. Один из его любимейших учеников А. Адлер, даже стал однажды министром тру­да в социал-демократическом правительстве Австрии. Он считал, что в политику люди идут для «гиперкомпенсации» каких-то своих «комплексов». Вначале это был «комплекс неполноценности», который и обеспечивал политику энергетику, необходимую для воздействия на других людей, затем — «комплекс различий» с другими людьми, ощущение которых как бы само выдвигало че­ловека на политические роли. Однако подобная психо­аналитическая образованность А. Адлера практически никак не помогла его личной политической карьере.

Тем не менее, учеников и сторонников всегда было много — соответственно, до сих пор велико число ра­бот, продолжающих и развивающих идеи 3. Фрейда, в том числе и в политико-психологической сфере. Одна­ко наиболее важным для развития теперь уже совре­менной политической психологии стало имя Г.Д. Лассуэлла. Мы уже упоминали его в первых главах книги в качестве одного из основателей поведенческого под­хода — широкого методологического основания поли­тической психологии. Однако это была лишь часть его заслуг перед нашей наукой.

Г.Д. Лассуэлл, как и очень многие, тоже был со­всем не чужд увлечению популярным в начале XX века фрейдизмом. Знал он и работы А. Адлера, связан­ные с идеями «гиперкомпенсации». Однако только он лервым попытался напрямую, со свойственным именно американцам рационализмом, соединить психоанализ (точнее, психопатологию как направление психо­логических исследований) и прикладную политологию. Основная гипотеза возникавшей таким образом новой теории состояла в следующем: политик стремится к власти как к «средству компенсации депривации». Он почему-то неосознанно предполагает, что «власть луч­ше, чем какая-либо альтернативная ценность, сможет преодолеть заниженную самооценку»[56]. То есть, со­гласно ранним взглядам Г.Д. Лассуэлла, именно низ­кая самооценка чаще всего приводит к своеобразным «защитным реакциям» индивида, прежде всего прояв­ляющимся в потребности во власти и, шире, в потреб­ности доминировании над другими людьми.

Индивид, избирающий политику в качестве симво­ла реализации своих потребностей, тем самым, обычно, и пытается скорректировать свои внутренние расстрой­ства совершенно неадекватными способами[57]. Поли­тические символы избираются им в качестве объекта переноса аффекта не по каким-либо рациональным при­чинам, а часто просто вследствие их широкого распро­странения и неопределенной рсферентности[58].

Согласно Г.Д. Лассуэллу, именно политика оказыва­ется наиболее легким и эффективным «объектом-замес­тителем» для людей, страдающих подобными внутрен­ними проблемами. Соответственно, именно такие люди, в основном, и составляют своеобразный «политический тип» человечества. В полном соответствии со сказанным, «политическим типом» Г.Д. Лассуэлл называл такой «тип развития, при котором властные возможности в каждой ситуации кажутся предпочтительнее всех остальных»[59]. Резюмируя свои теоретические конструкции, он заклю­чал, что, конечно, «все люди рождаются политиками, но большинство перерастает этот период»[60]. Обостренное стремление человека к власти, по Г.Д. Ласссуэллу, — это своеобразное затянувшееся детство.

Суть теории «политического типа» Г.Д. Лассуэлла выражается следующей формулой[61]:

p f d f r = P

гдеp— личные мотивы;

d— перенос на общественный объект;

r — рационализация через общественный интерес;

P — политический человек;

f — процесс трансформации.

 

Из приведенной формулы следует довольно про­стой вывод. «Политический человек», согласно Г.Д. Лас­суэллу, как и все другие люди, обладает p (личными мотивами) и d (способностью направить эти мотивы на общественный объект), но отличительным качеством homo politicus является именно г — рационализация собственных политических мотивов через обществен­ный интерес.

Далее мы еще вернемся к подробному рассмотре­нию «политических типов», выделенных Г.Д. Лассуэллом — прежде всего, в контексте проблем политиче­ского лидерства. Однако политическая психология лидеров — далеко не единственный вклад этого вид­нейшего представителя Чикагской школы в нашу нау­ку. Значительная часть его работ была посвящена про­блемам массовой психологии в политике.

Относительно массовых действий Г.Д. Лассуэлл откровенно писал: «Политические движения жизне­способны благодаря переносу личных аффектов на об­щество... в них происходит реактивизация специфиче­ских примитивных мотивов, которые были заложены в человеке ранее»[62]. Исследуя поведение людей в «смутные» времена, Г.Д. Лассуэлл пришел к своеоб­разному выводу: именно в эти времена в людях обост­ряется «регрессивная тенденция, пробуждаются при­митивный садизм и страсти»[63], т. е. проявляются самые иррациональные основы как общества, так и самого человека. Впоследствии, эти и другие идеи Г.Д. Лассу­элла были активно развиты его учениками и сторон­никами. Как уже говорилось, на этой сложной, места­ми просто эклектичной основе и развивалась западная политическая психология. Г.Д. Лассуэлл для нашей науки — фигура особого масштаба. Фактически, он был первым исследователем, целиком посвятившим себя именно проблемам политической психологии — как бы она тогда еще не называлась. Г.Д. Лассуэлл — автор многих любопытных идей в истории полити­ческой психологии. Однако главным стало то, что именно он постепенно стал основоположником всей современной политической психологии как самостоя­тельного направления исследований.

 







Последнее изменение этой страницы: 2016-04-19; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 100.26.176.182 (0.016 с.)