Естественный человек” эпохи Просвещения



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Естественный человек” эпохи Просвещения



 

 

Англия, Франция и Германия — основные действующие страны европейской культуры, им принадлежат главные достижения эпохи Просвещения, но их вклад в культуру различен и по значению, и по глубине. Они пережили настоящие социальные потрясения и вышли из этих потрясений также с различными результатами. Но для всех государств, пожалуй, главным пафосом времени было стремление к уничтожению феодализма. Как будто весь прежний путь развития истории вдруг обнаружил свои законы, которые переплелись друг с другом и потребовали принципиально иного взгляда на них. Осмысление времени, его новых целей, поиск путей для их осуществления, новые и новые попытки понять мир как систему — все это концентрирует в себе философия, не менее революционная, чем общественная жизнь. Просвещение как направление философской мысли начало формироваться еще в прошлом веке в дискуссии сенсуалистов и рационалистов. Декарт, представитель рационализма, утверждал, что существуют врожденные идеи, составляющие основу научных теорий. Ему возражал английский философ Джон Локк (1632—1704) в своем труде “Опыт о человеческом разуме”, где главное место в познании отводил чувственному опыту. Именно опыт, по Локку, пишет свои письмена на “чистой доске” (tabula rasa) человеческого разума. Эта мысль Локка привела затем к другой: воспитание, просвещение — вот способы воздействия на человека. “Человек — продукт своей среды”,— это утверждение станет главной идеей французских просветителей, убежденных, что такой средой будет царство идей, Разума, который должен восторжествовать в обществе.

Разум должен был освободить людей от предрассудков, прежде всего религиозных. Локк утверждал, что “вера не может иметь силу авторитета перед лицом ясных и очевидных предписаний разума” 1121, т. 5, с. 7]. И вслед за ним его последователи вплоть до Канта противопоставляют разум вере, а науку и философию — религии. Французское Просвещение становится по преимуществу атеистическим. Например, философ Поль Гольбах (1723— 1789) рассматривает все мироздание как порождение материи, органической и неорганической, а жизнь как “совокупность движений, свойственных организованному существу, а движение может быть лишь свойством материи” [78, т. 1, с. 121]. Вольтер в этом вопросе был сторонником деизма, т. е. признавал сотворение мира Богом, а все дальнейшее развитие мира с ним уже не связывал, предполагая, что оно идет по законам естественного порядка. Немецкое Просвещение (Кант, затем Гегель), не считая Бога создателем мира, все же не исключило его из своих философских рассуждений. Кант связывает существование Бога только с моралью, причем полагает, что не Бог является причиной морали и нравственности, а наоборот — мораль сама из себя предполагает наличие веры, без которой невозможна никакая нравственность. При этом для Канта наличие Бога — аксиома практического разума, ее невозможно доказать логическим путем, при помощи науки, поэтому в Бога нужно только верить. Гегель сделал Бога порождением абсолютной идеи.

Но главным героем, центральным звеном философии эпохи Просвещения стал человек. Впервые со времен Возрождения ему придается такое значение и впервые в истории культуры человек рассматривается столь всесторонне. Дидро считает человека единственным центром Вселенной, без которого все земное потеряло бы смысл: “Человек есть единственный пункт, от которого все должно исходить и к которому все должно возвратиться” [230, с. 40]. Может быть, именно поэтому энциклопедисты и другие мыслители считали философию “наукой о счастье”, приведшей философов к рассмотрению природы человека и к поискам источников счастья в общественной жизни.

По поводу природы человека издавна существовали две точки зрения: одна предполагала, что человек — воплощенное зло, другая наделяла человека добрыми намерениями до тех пор, пока человек не изобрел неравенство. Немецкий писатель конца XVIII—начала XIX века Фридрих Клингер в романе “Жизнь Фауста, его деяния и гибель в аду” (1791) устами своего героя вопрошает: “Я хочу знать назначение человека, причину существования зла в мире. Я хочу знать, почему праведник страдает, а порочный человек счастлив. Я хочу знать, почему мы должны искупать минутное наслаждение годами боли и страданий”. И в другом месте: “Где же справедливость? Отчего мои таланты и страсти были предназначением скорее для злоупотребления, чем для благородных целей?” [260, с. 235, 236]. Здесь явно прослеживается первая тенденция в понимании человека. Вторая же является главным пафосом рассуждений Руссо: “Первый, кто напал на мысль, огородив участок земли, сказав: “это мое” и нашел людей, достаточно простодушных, чтобы этому поверить, был истинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн и убийств, от скольких бедствий и ужасов избавил бы род человеческий тот, кто выдернув колья и засыпав ров, крикнул бы своим ближним: “Не слушайте лучше этого обманщика, вы погибли, если способны забыть, что плоды земные принадлежат всем, а земля — никому!” [266, с. 68]. Руссо, опережая свое время, считает, что по своей природе люди равны перед обществом. Это не является равенством физических или психических способностей человека, а равенство всех перед жизнью. Но, рассуждает он дальше, более сильный может обратиться с более слабым несправедливо, лишив его свободы. Справедливое же общество должно создавать равные условия для каждого человека, именно оно и будет способствовать воспитанию “естественного человека”.

Для мыслителей Просвещения, начиная с Локка, “естественное состояние есть состояние свободы, но не своеволия, оно управляется законами природы, которым всякий обязан подчиниться: разум, открывающий эти законы, учит людей, что никто не имеет права вредить жизни, здоровью, свободе, имуществу другого” [121, т. 5, с. 19]. Руссо говорил, что человек в своей природной “естественности” обладает самыми лучшими чертами и качествами, он не “испорчен” неравенством, возникающим там, где утрачена разумность, поэтому лишь возврат человека в его природное состояние может уничтожить несвободу. Он полагал, что эту задачу вполне может осуществить государство, основанное на Свободе, Равенстве, Братстве, а именно — республика, в полном смысле этого слова — res publica — дело народа. Для Руссо народ — хранитель “естественного состояния”, поскольку он ближе к природе по самому характеру своей жизни, и носитель нравственности, более “естественной”, чем рассудок. Нравственность как естественное начало (присущее человеку уже по его рождению) можно совершенствовать в человеке воспитанием, и наиболее пригодным местом для этого он считает природу в противоположность городскому укладу, искусственному, извращающему любой нрав. (Руссо в своем отрицании полагал искусство, в особенности театр, пустым притворством и отказывал ему в художественной значимости).

Уже в рассуждениях Руссо вопрос о природе человека соединяется с вопросом о том, какую роль играет среда как источник человеческого счастья. Многие просветители предполагали главным целенаправленное внешнее воздействие на человека — воспитание. Например, Гердер не сомневался в том, что “цель нашего земного существования заключается в воспитании гуманности, а все низкие жизненные потребности только служат ей и должны вести к ней” [73, с. 131]. Другие авторы связывали вопрос о формирующей человека среде с его положением в государстве. В работе “Об общественном договоре” (1762) Руссо писал: “Человек рожден свободным, а между тем он везде в оковах” [265, с. 3]. Таким образом сформулированная проблема различно отозвалась в трудах просветителей. Общей была критика государственности, власти и абсолютистской формы правления. Ф. Шиллер гневно скажет: “Здание естественного государства колеблется, его прогнивший фундамент оседает, и, кажется, явилась физическая возможность возвести закон на трон, уважать, наконец, человека как самоцель и сделать истинную свободу основой политического союза” (курсив автора) [325, т. 6, с. 261]. Мысль о праве, законе, который должен сделать человека из раба личностью, звучала и у Канта, полагавшего, что право — это минимум нравственности.

Одновременно с представлениями о справедливом государстве, праве и его связи с нравственностью огромное место в “Энциклопедии...” и в других трудах просветителей занимает проблема свободы. Нет ни одного философа, который в той или иной форме не коснулся бы ее: “Нет слова,— говорил Монтескьë,— которое люди понимали бы столь различно, как слово “свобода”. Одни считают ее за привилегию располагать тем, что дает им тираническая власть; другие — за право выбирать власть, которой они обязаны подчиняться; третьи понимают под этой свободой право носить оружие и прибегать к насилию; четвертые же считают ее привилегией быть управляемыми человеком их собственной нации либо же по их собственным законам. ...И наконец, каждый называет свободой то правление, которое соответствует его обычаям и склонностям. Но свобода — это право делать все, что разрешено законом. И если какой-нибудь гражданин может делать то, что законы запрещают, то и свободы больше не будет, ибо и другие тем самым имеют такое же право” [230, с. 159]. Шотландский поэт Роберт Бернс (1759—1796) со всем оптимизмом молодости восклицал:

 

Свободе — привет и почет.

Пускай бережет ее Разум.

А все тирании пусть дьявол возьмет

Со всеми тиранами разом!

 

В философской теории свобода чаще всего оказывалась либо альтернативой необходимости, либо была (для последователей Спинозы) связана с познанием необходимости, либо же выступала как состояние сознания. Попытка французской революции утвердить Свободу, Равенство, Братство оказалась нереальной, поскольку слишком преувеличенными были представления о могуществе Разума. Поэтому в трудах немецких просветителей постепенно стихают поиски свободы в создании новой государственности. Например, Гердер называет государство “машиной”, которая может существовать только как орудие деспотизма и предполагает ее последующее разрушение.

Заметив противоположность “естественного человека” и образа жизни, требующего соблюдения внешних приличий, заметив, что внутренний мир человека, его свобода не соотнесены с внешней необходимостью, а государственность с личностью, просветители пытаются найти выход из этого противоречия. Поиски такого выхода все-таки связаны с идеалами Счастья и Разума, они совершаются во имя гуманизма, поэтому представляются необыкновенно важными. И каждый раз этот выход оказывается весьма нечетким, абстрактным, он — скорее утопия, надежда, мечта. Гердер, гордо отвергший высказывание Канта о том, что человек — животное, которому нужен господин, заметил, что человек, которому нужен господин, — животное [64, 447 с. 35]. Но и он не представляет себе путей создания такого общества, где человек не будет животным. Остается только мечтать:

Лжецов орда покинет этот мир,

Потонут вор, убийца и вампир.

Исчезнут лицемерие и гнет,

Растает зло, безумиепадет!

Она придет, священная пора,

Когда исполнен правды и добра,

Любовь и верность утвердив навек,

К добру, к добру времен направив бег.

Рай на земле воздвигнет человек.

[260, с. 160]

 

Далее мечтаний такого рода в XVIII веке не продвинулся никто, даже неистовый Конвент во Франции, начертавший на своих знаменах лозунги Свободы, не смог достичь этой свободы: слишком туманны были представления о ней, она выступала лишь как область должного или желанного.

Человек как главная загадка бытия стал объектом рассмотрения и новой отрасли философского знания — эстетики. Немецкий ученый Александр Баумгартен (1714—1762), опираясь на представления Лейбница о внутреннем мире человека, обратил внимание на следующее. Лейбниц полагал, что внутренний мир человека включает в себя три компонента: разум, волю и чувства. Вместе с рациональным познанием, которое изучает логика, Лейбниц выделил и интуитивное познание. К нему он отнес восприятие человеком красоты вещей, искусства, дающих чувственное представление о гармонии мира. Баумгартен отделил чувственное (интуитивное) познание от рационального и рассмотрел его как самостоятельное. Учение о чувственном познании мира он назвал эстетикой (греч. aisteticos “чувствующий, чувственный”), наукой, которая выступала как философия прекрасного. Связь новой науки с главной проблемой времени — проблемой человека выразилась в том, что свобода и счастье представлялись как результат эстетического воспитания. Ф. Шиллер в “Письмах об эстетическом воспитании человека” говорит, что “прекрасное облагораживает чувственность” [330, с. 476], и приходит к знаменитому выводу: “Красота спасет мир”. Он предполагал, что для достижения свободы нужно “внутри самого человека” построить царство свободы, и только эстетическое воспитание в состоянии увести человека из “тесной удушливой жизни” в мир свободы и мечты:

 

Заключись в святом уединенье,

В мире сердца, чуждом суеты!

Красота цветет лишь в песнопенье,

А свобода — в области мечты.

[330. т. 1, с. 322]

 

Если Шиллер искал путь к счастью в сфере эстетического, то Кант — в сфере нравственного. Нравственное чувство для Канта более конкретизировано, чем для Руссо. Кант считает, что оно — не просто проявление естественного состояния, но и должно опираться на долг — особую моральную необходимость действовать вопреки своему желанию, расчету, настроениям. Выполнение долга определяет свободу человека, делая его независимым, оно является условием личного достоинства человека. Моральный закон “внутри нас”, опирающийся на чувство долга, Кант называет категорическим императивом: “Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству”. Или: “Поступай так, — писал он,— чтобы максима твоей воли могла в то же время иметь силу всеобщего законодательства” [131, т. 1. с. 408—409].

Мечты о свободном и счастливом человеке, воспитание разумного, совершенного, гуманного и достойного человека — ведущая тема не только философии, но и искусства.

Искусство века Просвещения

 

 

Искусство эпохи Просвещения, пронизанное идеями величия Разума, поисками Свободы и Счастья, ставит перед собой задачу привнести в действительность эти идеи, зажечь ими, убедить в них. Поэтому главное место в нем занимает литература, ее герои воплощают в себе пытливый ум, способность противостоять невежеству и самым невероятным испытаниям, они наделены горячим сердцем, справедливостью и другими добродетелями. Эти черты присущи не только положительным персонажам романов. Ирония и сатира, обличающие несовершенство мира, глупость, пошлость или обскурантизм, также утверждают эти качества в любой сфере общественной жизни.

В искусстве еще живут сложившиеся в прошлом веке направления (классицизм, барокко), но они вобрали в себя новые веяния времени, и некоторые из привычных традиций начинают изживать себя. Барокко, выражавшее состояние мятущегося человека в мире рухнувших идеалов Возрождения, наполненное переплетением противоположностей, бурное, пышное, изощренное, постепенно сходит на нет, его отголоски некоторое время звучат лишь в театре. На его место приходит, правда, на короткое время, другое направление искусства — рококо,по предположениям различных исследователей, выросшее из барокко. Его приверженцы славили жизнь, погоню за мимолетным наслаждением, игру “любви и случая”. Жизнь в произведениях этого направления выступает как “быстротечный праздник, которым правят Вакх и Венера” [121, г. 5, с. 26].

Литературное рококо унаследовало от барокко игру слов, красочные описания пейзажа, новыми стали, особенно во французской литературе, ироническая заостренность речи, множество намеков и недомолвок, приправленных фривольностями. Мы найдем этот стиль у Вольтера в поэме “Орлеанская девственница”, в “Персидских письмах” Монтескьë, в романах Лесажа (1668—1747) “Хромой бес” и Дидро “Нескромные сокровища”, где просветительские идеи, сатира и ирония облечены в самую нескромную форму проявления. Например, вольтеровская Жанна д’Арк вовсе не сторонница аскетизма (только данный ею обет удерживает героиню от любовных забав); Лесаж в своем романе, используя сюжет более раннего произведения Луиса Белеса де Гевары, откровенно живописует жизнь Мадрида во всей ее неприкрытой полноте. Одни авторы привнесли в свои произведения эротику и гедонизм, призывая наслаждаться быстротечной жизнью, другие — вольномыслие, иронию и сатиру. Например, Дидро в повести “Монахиня” описывает далеко не целомудренные монастырские нравы.

В живописи рококо радовало глаз зрителя пасторальными сценами, где участвовали амуры и нимфы, где переплетались изящные линии тел и драпировки, гирлянды цветов, облака в голубовато-жемчужных и розовых полутонах. Такова живопись Франсуа Буше (1703—1770), одного из любимцев французской аристократии.

Классицизм же не только не сдал своих позиций, но и приобрел новый облик. Это был не тот, упорядочивающий мир, прославляющий гражданское служение государственной идее классицизм прошлого века, а просветительский классицизм, увидевший противоречия между обществом и личностью, а точнее, между монархией и свободой человека. Гражданственность героев просветительского классицизма заключалась в служении справедливости, противопоставленной тиранической власти. Чтобы не быть слишком буквально понятыми, многие авторы выносили действие своих произведений на Восток, рисуя восточных деспотов и героев, способных противостоять им. Такова самая известная из трагедий Вольтера “Заира”. В ней Вольтер сталкивает судьбы людей различных религий, различных моральных принципов, различного понимания долга, совести, справедливости и любви. Один из героев, Оросман — мусульманин, почитающий все положения ислама; но он не становится фанатиком, все его порывы человечны, независимо от того, на кого они направлены. Он, например, отпускает христианского пленника на родину за выкупом, освобождает не десять, а сто пленников, движимый чувством справедливости. Его возлюбленная Заира несет в себе то, что Вольтер называет “сердечным здравым смыслом”, она чувствительна, нежна и предана своей любви. Вольтер показывает, что только фанатизм, как христианский, так и мусульманский, ведет к гибели героиню.

Так классицизм Просвещения связывает упорядоченность мира с человечностью, с мудростью, которая должна привести людей к разумному пониманию, к веротерпимости, к той справедливости, которую принято называть высшей.

Для всех процессов в искусстве Просвещения характерна одна особенность. И барокко, и, тем более, рококо и даже классицизм начали постепенно отступать от примата рационального начала в героях в отношении к миру, в способах его изображения. В них постепенно начинают взаимодействовать чувство и разум, мысль и сердце. Руссо в романе “Юлия, или Новая Элоиза” устами своей героини говорит: “...Нет на свете уз целомудреннее, чем узы истинной любви. Только любовь, только ее божественный огонь может очистить наши природные наклонности, сосредоточивая все помыслы на любимом предмете” [267, с. 124]. У него мы встречаем героев, чьи глубокие и верные чувства заставляют их переносить с удивительной стойкостью жизненные испытания, разлуку, невозможность соединить свои судьбы. В отношениях между ними разум выступает как благоразумие, как основание для чувствительности. Эта чувствительность не противоречила культу разума, занимавшему главное место в менталитете людей. Даже в музыку проникает идея разумного: творчество И. С. Баха (1685—1750), по словам А. В.Луначарского, близко по духу “колоссальным конструкторам нового миросозерцания, какими были Декарт, Спиноза, Лейбниц”. Язык звуков соответствовал языку слов и цифр. Бах смог в музыке выразить всеобъемлющую картину мира, какой она открывалась философам и поэтам века [207, с. 69). Считалось, что и чувство, и разум совершенно естественны для человека. Так в искусство входит новое направление — сентиментализм (фр. sentiment “чувство”), создавший в нем культ чувства. Он проявлялся в литературе различно: не только создавая чувствительные истории, связанные с драмой страстей, как в названном романе Руссо или у Гёте — “Страдания юного Вертера”, но и вызывая сочувствие читателей к социальным проблемам времени. Часто авторы с позиций чувства обличают феодальные порядки еще более резко, чем рационалисты, как это делает английский поэт Томас Грей (1716—1771) в стихотворении “Покинутая деревня”:

Где прежде нив моря, блистая, волновались,

Где рощи и холмы стадами оглашались,

Там ныне хищников владычество одно!

Там все под грудами богатств погребено!

 

И далее:

Погибель той стране конечная готова,

Где злато множится и вянет цвет людей!

[121, т. 5, с. 68; пер. В. А. Жуковского]

 

Часто сентиментализм уводил своих читателей от тягот жизни в мир иллюзии, мечты или в обитель уединения, уныния и мрачных чувств. Английский поэт Эдуард Юнг (1683—1765) в поэме “Жалоба, или Ночные думы” говорит о том, что жизнь — пустая суета, и только потусторонний мир может быть прибежищем для человека. Такие настроения возродили в литературе, а особенно в поэзии сентиментализма жанр элегии с ее мотивами скорби о быстротечности жизни, описаниями кладбищ и размышлениями о том, что смерть — “естественное завершение жизни, не обрывающее уз любви и дружбы (умершие по-прежнему живут в памяти односельчан)” [121, т. 5, с. 67].

Сентиментализм возник в последней трети XVIII века. Он стал выражением кризиса просветительской мысли, устремленной к рационалистическому началу. Название нового направления вошло в художественный обиход после выхода в свет романа английского писателя Лоренса Стерна (1713—1768) “Сентиментальное путешествие по Франции и Италии” (1768). Немецкий теоретик искусства и драматург Готхольд Лессинг (1729—1781) говорил, что произведения нового искусства прокладывали путь “к познанию человеческого сердца и магическому искусству представлять глазам зарождение, развитие и крушение великой страсти” [122. с. 232].

Совершенно особое место в искусстве заняла музыка, которой единственной было под силу передать глубину и богатство чувств, во всем их великолепии. И Гайдн, и Моцарт создали великую музыку, которой в равной степени были свойственны продуманность гармонии, логическое построение всех музыкальных форм и способность к передаче всевозможных оттенков чувства. У Гайдна мы встретим прелестные, легкие пасторальные мотивы, туманную грусть, настоящую страсть и одновременно картины сельской жизни, связанные почти со звукоподражанием. Гайдн (1732— 1809) смог средствами музыки, как гласит легенда, дать понять князю Эстергази, что оркестрантам не заплачено жалованье. В одной из его симфоний, “Прощальной”, последняя часть построена таким образом, что каждый оркестрант, завершив свою партию, встает и уходит, гася на пюпитре свечу. Звучание музыки постепенно слабеет. Под конец звучит только одна скрипка, и ее мелодия способна растрогать самое суровое сердце. Моцарт (1756—1791) прошел свой музыкальный и жизненный путь от почти детской, непосредственно-счастливой и ясной мелодической мысли до высот и глубин понимания смысла и бессмыслицы жизни в “Реквиеме”.

Все большее место в искусстве эпохи Просвещения начинает занимать реализм. В отличие от других художественных направлений его целью становится аналитический взгляд на мир. Этот взгляд в XVIII веке постепенно пробивается из стремления увидеть человека в единстве разума и чувств, из обильной дидактической (поучающей) литературы, из критического отношения ко многим реалиям жизни. Многообразие сатиры, среди которой особое место занимает “Путешествие Гулливера” Джонатана Свифта (1667—1745), критикует свой век с позиций рационализма, но уже позволяет проследить глубокие сущностные проблемы времени. Это и отношение власти к народу, и религиозные распри, и многообразие характеров, дающих картину нравов. Хотя Свифт считает, что “наш век достоин лишь сатиры”, хотя в его “Путешествии...” лишь гуингнгнмы (лошади) оказываются достойными просветительского представления о добре и справедливости, он не теряет надежды на лучшее и со всей страстью просветителя утверждает: “...всякий, кто сумеет вместо одного колоса или одного стебля травы вырастить на том же поле два, окажет человечеству и своей родине большую услугу, чем все политики, взятые вместе” [269, с. 211]. Позже Вольтер призовет каждого “возделывать свой сад”. Так литература, стремясь обнаружить и показать самые опасные, с точки зрения авторов, пороки общества, совершает дело просвещения читающей публики, показывает ей тот путь, который должен привести мир к благоденствию.

Внимательный и пристальный взгляд испанского художника Ф.Гойи (1746—1828) оставил миру множество портретов, предлагающих блестящую характеристику каждого персонажа, а гравюры серии “Капричос” — сатирическую картину человеческих пороков. Реализм этого времени создает и образ нового героя, человека-борца, способного противостоять невзгодам, защищать истину и справедливость. Таковы Робинзон Крузо, Фигаро или Фауст. Реализм оказал огромное влияние на развитие романа, в котором стало возможным через множество героев и ситуаций полнее передать идеи своего времени.

Именно роман сделал литературу Просвещения продолжением философии, помог ей обрести концептуальность, демонстрируя поведение своих героев в повседневных буднях (Луиза Миллер в драме Шиллера “Коварство и любовь”), в приключениях (Робинзон Крузо), в страстном поиске справедливости (“Разбойники” Шиллера). Эта особенность литературы присуща всем направлениям: классицизму, рококо, сентиментализму и реализму. Для литературы этого времени в целом были характерны “оптимизм, неистребимая вера в победу разума над неразумием и предрассудками, свободы над тиранией” [121, т. 5, с. 15]. Еще одна возможность, заложенная в жанре романа, привлекала к нему — убежденность в том, что можно, взывая к разуму и воле человека, предлагая ему прекрасные примеры поведения и человеческих возможностей или уничтожая орудием иронии и сатиры порочность и зло, создать некое “царство свободы”, которое для человека, по мнению Локка, является его естественным состоянием. Для просветителей литература была средством перевоспитания общества и человека во имя будущего, философия воспринималась как “наука о счастье”, и на краткий век Просвещения они соединились.

Конечно, искусство этого времени в каждой стране имело некоторые особенности, но они только дополняли друг друга в общей идее просветительства. В Англии Свифт в романе о приключениях Гулливера дает сатирическую картину всех пороков современного ему общества: попытки лилипутов поставить себе на службу Гулливера очень напоминают действия мелочных, тщеславных и корыстных людишек по отношению к тем, кто выше них, а знаменитые картины академической жизни страны Лапуты удивительно похожи на диспуты невежд, желающих казаться мыслителями. Даниель Дефо (ок. 1660—1731) в приключениях Робинзона Крузо “воспитывал в читателях веру в безграничные возможности человеческих рук и человеческого ума” [121, т. 5, с. 23]. Сентиментальные романы С. Ричардсона (1689—1761) показывают душевные бури героев и особенно героинь; они производили сильнейшее впечатление на читателей еще столетие спустя. Пушкинская Татьяна “влюблялась в обманы Ричардсона и Руссо”:

 

Воображаясь героиней

Своих возлюбленных творцов,

Клариссой, Юлией, Дельфиной,

Татьяна в тишине лесов

Одна с опасной книгой бродит,

Она в ней ищет и находит

Свой тайный жар, свои мечты,

Плоды сердечной полноты...

[А. С. Пушкин, “Евгений Онегин”, гл. 3, X]

 

Сатирические и реалистические традиции романа продолжила поэзия, особенно в творчестве Роберта Бёрнса, внесшего в нее искреннюю непосредственность народного стиха, песенность и лиричность и одновременно с этим страстную веру в лучшее будущее людей:

 

Питаем мы своим горбом

Потомственных ворон, брат,

И лишь за гробом отдохнем

От всех своих трудов, брат.

Но верю я: настанет день,—

И он не за горами, —

Когда листвы волшебной сень

Раскинется над нами.

Забудут рабство и нужду

Народы и края, брат.

И будут люди жить в ладу,

Как дружная семья, брат!

[32, с. 55, 56]

 

Во Франции блестящий Бомарше (1732—1799) создает бессмертный образ Фигаро, вобравший в себя не только традиционные черты пройдохи-слуги, известные еще со времен средневековья и Возрождения, но и всю ту иронию и критичность, которая была характерна для героев Нового времени. Прелесть этой иронии еще и в том, что она облечена в форму речей человека из простонародья, но при том полна глубокой рассудительности, логична, насыщена юмором, способным сделать честь любому человеку.

Литература Германии в начале века выражала главные идеи Просвещения довольно робко, ей была присуща рассудочность, но во второй половине века она ярко расцвела в трудах одного из первых культурологов Европы Иоганна Гердера. Он впервые осмыслил мировую культуру как единый процесс, в котором можно выделить частные культуры различных народов, имеющие свои особенности, стадии развития и неповторимость. Ему принадлежит открытие двух принципов развития культуры — историзма и народности. Он практически первым начал рассматривать фольклор как отражение могучего разума народа, опубликовав сборник старинных песен многих народов Западной Европы. Его идеи были подхвачены культурным движением Германии, носившим название “Буря и натиск” (Sturm und Drang), куда входили такие великие умы, как Шиллер и Гёте.

У Шиллера просветительская идея сделала попытку соединить в себе разум и чувство, показать ценность и значимость эмоционального порыва, самоотверженности в любви (“Коварство и любовь”) и в борьбе за справедливость (“Разбойники”). Энергию порыва, силу горечи в оценке своего времени выражает один из героев драмы “Разбойники” — Карл Моор, потрясенный вероломством: “Люди! Люди! Лживые коварные ехидны! Их слезы — вода! Их сердца — железо! Поцелуй на устах — и кинжал в сердце!.. О, если б я мог протрубить на весь мир в рог восстания и воздух, моря и землю поднять против этой стаи гиен!” [331, с. 32, 33].

Еще более могучим произведением этого времени, написанным на закате эпохи, явился знаменитый “Фауст” Гёте, где сконцентрированы важнейшие направления просветительской мысли. Главный герой постоянно находится в поиске истины, отвергая мертвое знание:

 

...тот, кто мыслью беден и усидчив,

Кропает понапрасну пересказ

Заимствованных отовсюду фраз.

Все дело выдержками ограничив.

Он, может быть, создаст авторитет

Среди детей и дурней недалеких,

Но без души и помыслов высоких

Живых путей от сердца к сердцу нет.

[75, с. 28]

 

Здесь мы сталкиваемся с высочайшим уровнем философской литературы, в которой главные герои — Фауст и Мефистофель — неразрывно связаны и противоположны. Фауст несет в себе дух познания, Мефистофель — дух беспокойства, Фауст верит в человека и человечество, Мефистофель сомневается, но этот скепсис необходим — он позволяет искать и находить истину.

Именно в Германии, в литературе и философии, прозвучало в полной мере горькое понимание того, что рационализм Просвещения ограничен, что он не рассмотрел чего-то важного в мире, а события конца XVIII века только подтвердили эти мысли.

Последний парадокс эпохи

 

 

Просветители довольно рано стали и сами осознавать некоторую ограниченность своих упований на знания, разум, воспитание людей. Первоначальная убежденность в том, что, по словам Локка, “вера не может иметь силу авторитета перед лицом ясных и очевидных предписаний разума” [ 121, т. 5, с. 7], к концу века уступает место сомнению в всесилии разума, о чем говорит Гёте: “Сумма нашего бытия никогда не делится на разум без остатка, но всегда остается какая-нибудь удивительная дробь” [там же, с. 24]. Эта реакция на рационализм времени так или иначе прорывается в направлениях художественной культуры, таких, как сентиментализм, и в предромантических тенденциях писателей и теоретиков “Бури и натиска”. Все большее место начинает занимать понимание того, что “бурный гений” Просвещения остается один против всего мира, и не напрасно Беранже называет такого человека безумцем, понимая не только величие его дела, мысли, идеи, но и его одиночество.

Критичность и самокритичность времени постепенно заводили в бездны скепсиса, явного и скрытого. Кант, критикуя саму идею логического познания мира, приходит постепенно к выводу о том, что познать возможно лишь внешние стороны мира, огромная часть существенных его сторон не доступна познанию и познается лишь при помощи веры. Так терпит фиаско рационализм. Еще более глубоким оказывается скептицизм английского философа, историка и экономиста Юма (1711—1776), сомневающегося вообще в возможности понимания мира. Реакция на рационализм проявилась и в более радикальной форме в “философии чувства и веры”, пытающейся снова оживить религиозное мировоззрение и уводящей в иррационализм, утверждающей таинство познания. На этом фоне гордые призывы просветителей к свободе, равенству и братству как к естественному состоянию человека натыкались на прямое противостояние реакционного мышления, например, у Де Сада, оправдывавшего извращения и мучительство как способ утверждения себя в мире (отсюда слово “садизм”).

Крушением если не всех, то многих надежд стала Французская революция — последний парадокс эпохи, соединившая в себе высокие помыслы и прекрасные лозунги с насилием, призыв к человечности — с бесчеловечностью и уничтожившая около двух миллионов французов, из них 600 тысяч — на гильотине. Среди последних были и один из теоретиков Просвещения Ж. А. Кондорсе (1743—1794), и гениальный химик Лавуазье (1743—1794). Бурление мысли, начавшееся на пороге эпохи Просвещения, предполагало радикальный (Руссо) и реформистский (Вольтер, Гете, Кант) пути разрешения социальной несправедливости. Революция избрала первый путь.

И все-таки нельзя утверждать, что эпоха Просвещения уничтожила себя для будущих поколений, что ее опыт стал опытом разрушений. Величие эпохи в том, что она пробудила мысль и чувство; порицая своих гениев, она возвеличивала их; считая тех, кто искал новые дороги для мира, безумцами, она прославила их поиск. Беранже так сказал о веке великих надежд:

 

По безумным блуждая дорогам,

Нам безумец открыл Новый свет;

Нам безумец дал Новый завет —

Ибо этот безумец был богом.

Если б завтра земли нашей путь

Осветить наше солнце забыло —

Завтра ж целый бы мир осветила

Мысль безумца какого-нибудь!

[27, с. 34]

ВЫДЕЛИМ ОСНОВНЫЕ МОМЕНТЫ

 

 

1. Эпоха Просвещения в значительной мере оказалась и эпохой великих социальных потрясений, реальную основу которых составили, с одной стороны, развитие материальной культуры, появление машинного производства, с другой — обострение социальной несправедливости.



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-23; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 44.192.21.182 (0.03 с.)