О НЕКОТОРЫХ СОВРЕМЕННЫХ ТЕНДЕНЦИЯХ РАЗВИТИЯ ТЕОРИИ



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

О НЕКОТОРЫХ СОВРЕМЕННЫХ ТЕНДЕНЦИЯХ РАЗВИТИЯ ТЕОРИИ



«БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО»: УСТАНОВКА И ЗНАЧИМОСТЬ[75]

<...> Оценивая ретроспективно работы Фрейда, мы не мо­жем не обратить внимания на одну их характерную черту. Десятилетия, истекшие после периода появления этих работ, от­четливо показали, что в них во многих случаях было впервые указано на ряд в высшей степени важных особенностей психи­ки человека. Однако, пытаясь интерпретировать природу этих особенностей, Фрейд оказывался нередко (возможно, даже как правило) безнадежным пленником неадекватных, спеку­лятивных, клинических, психологических, а в дальнейшем, особенно, социологических и «культурологических» воззре­ний своего времени. И это, естественно, не могло не снизить резко научную ценность всего его обширного литературного наследия. Этой же неадекватностью истолкования многих его теоретических построений и терапевтических приемов объяс­няются бесконечные расхождения мнений, возникновение множества взаимно отрицающих друг друга течений среди тех, кто пытался на Западе его идеи как-то далее развивать.

В подобных условиях отнюдь не должно вызывать удивле­ния, что и перед нами неоднократно возникала по разным по­водам нелегкая задача «перепрочтения» работ Фрейда, истол­кования некоторых его положений в плане их более строгого, более последовательного и точного соответствия, лежащим в их основе объективным фактам, а тем самым и в плане их адек­ватности (или, напротив, неадекватности) основным принци­пам теории диалектического материализма.

Уклонение от задачи такого «перепрочтения» приводит, несомненно, только к нежелательному упрощению психологи­ческих представлений, и на примеры подобного упрощения неоднократно указывалось в предшествующих томах настоя­щей монографии.

В 80-х гг., в условиях нашего, уже близящегося к заверше­нию неимоверно обогатившего нас знаниями XX в., вряд ли можно сколько-нибудь серьезно думать, что обращение к про­блемам, например, памяти и эмоций не упрощается, если пол­ностью игнорируется (а не интерпретируется]) теория так называемого «вытеснения»; что общая теория сознания может методологически адекватно разрабатываться, если отвергает­ся само существование неосознаваемых форм психической де­ятельности; что теория активности человека, его взаимоотно­шений с окружающим его миром, с социальными коллективами, в которые он включен, не требует обращения к идеям типа. «психологической защиты»; что истолкование психической деятельности в фазе сна может быть достигнуто без апелляции к высшей степени своеобразной символизирующей функции сновидно измененного сознания; что эта функция с ее законо­мерностями, качественно отличными от закономерностей со­знания бодрствующего, не оказывается фактором возникнове­ния при определенных условиях также ряда так называемых психосоматических клинических феноменов; что игнорирова­ние многолетних, оказавшихся в конечном счете весьма про­дуктивными, споров, которые велись в школе Д. Н. Узнадзе о природе и функциях неосознаваемых психологических уста­новок (и, в первую очередь, вопроса о том, являются ли подоб­ные установки неосознаваемыми их субъектом всегда или же они могут при определенных условиях также им осознавать­ся), не является фактически недопустимы игнорированием одной из центральных, принципиально важных проблем всей теории бодрствующего сознания и т. д.

А между тем ни одному из этих вопросов, во всяком случае форме, соответствующей степени их важности, в нашей лите­ратуре внимания почти не уделяется.

С аналогичным положением мы встретились и на недавно проходившем обстоятельном совещании, посвященным во­просам психосоматических отношений. Является почти трю­измом, что конфликт мотивов, эмоционально напряженных психологических установок, стремлений оказывается одним из наиболее важных патогенетических факторов возникнове­ния невротических и истерических расстройств, а также пси-хосоматозов. Между тем этой фундаментальной (по крайней мере, для так называемой «малой» психиатрии) проблеме эмо­ционального конфликта на упоминаемом совещании специ­ально, во всяко случае, внимания уделено не было. И думаю, что мы не ошибемся, если скажем, что одной из причин такого умолчания явилось понимание многими исследователями, что производить сколько-нибудь глубокий анализ проблемы эмо­ционального конфликта, отвлекаясь от идей теории неосозна­ваемой психической деятельности и ее крайне своеобразных и сложных закономерностей, принципиально невозможно. И фактов сходного рода можно было бы привести немало. <...> Хотя ссылки автора на его же собственные работы отнюдь не являются наилучшим аргументом в пользу правильности его убеждений, я позволю себе тем не менее напомнить стро­ки, написанные мною более 15 лет назад: «Даже наиболее строгие критики психоаналитической концепции никогда не отрицали, что привлечение этой концепцией внимания к труд­но вообразимой сложности аффективной жизни человека, к проблеме отчетливо переживаемых и скрытых влечений, к конфликтам, возникающим между различными мотивами, и к трагическим, подчас, противоречиям между сферой "желаемо­го" и "должного", является сильной стороной и заслугой фрей­дизма. Аналогичным образом очень многие оценивали рас­смотрение этим учением "бессознательного", как одного из важных элементов психической деятельности и факторов по­ведения. Но теоретическая концепция... никогда не ограничи­вается одним только "привлечением внимания" к тому, что она изучает. Она всегда... пытается это изучаемое объяснять. И вот именно на этом, самом главном для всякой рациональной тео­рии этапе ее применения открыто выступила концептуальная несостоятельность фрейдизма. А судьба теории, которая не может объяснять, заранее печально предрешена, какими бы сильными сторонами она в других отношениях не обладала»[76].

Я счел целесообразным привести эту длинную цитату потому, что в ней отчетливо, как мне кажется, звучит противо­поставление между тем, к чему психоанализ «привлекает вни­мание», тем, что является в душевной жизни человека неоспо­римой реалией, и тем, как подобные реалии следует интерпре­тировать. Если в отношении первого Фрейд, благодаря его острой клинической наблюдательности и психологической проницательности, был силен, то в отношении второго он был слаб. <...>

Теперь мы хотели бы вернуться к тому, о чем говорили в на­чале нашей статьи, — к анализу отношений, которые обрисо­вались на симпозиуме между теоретическими позициями его участников, подчеркнув, прежде всего, одно основное проти­вопоставление. Основное — поскольку оно предопределяло и многие другие разногласия. Это — бескомпромиссное расхож­дение между теми, кто признает существование бессознатель­ного как психологической реальности, и теми, кто такое пони­мание отвергает. Эта альтернатива была детально рассмотре­на в предыдущих томах настоящей монографии, особенно в томе первом, как и аргументы каждой из спорящих сторон, и возвращаться к ее детальному обсуждению мы, конечно, не станем. Мы ограничимся только тем, что приведем два выска­зывания, характеризующие категоричность и резкость проти­вопоставления звучащих в данном случае взаимоисключаю­щих формулировок.

Г. Рорахер (один из широко известных западноевропей­ских психологов): «Не существует неосознаваемой психиче­ской деятельности, как промежуточного звена между мозго­выми процессами и активностью сознания, существуют толь­ко разные степени ясности сознания. В мозге... непрерывно разыгрываются процессы возбуждения, которых мы совер­шенно не замечаем: это процессы неосознаваемые в точном смысле этого слова, но это не неосознаваемые психические процессы — неосознаваемые мысли, представления, стремле­ния и т. д., — а неосознаваемые процессы нервного возбужде­ния, т. е. органические, электрохимические проявления. Необ­ходимо ясно понимать это различие, чтобы избежать недора­зумений». И далее этот автор добавляет: «Учение Фрейда достигло больших успехов, но внесло и немало путаницы, оно создало опасность все непонятное объяснять неосознаваемы­ми психическими процессами» и имеет в настоящее время «лишь исторический интерес»[77].

И другая позиция. Ее в не менее решительных выражениях сформулировал (еще в 30-х гг.) Л. С. Выготский: «Бессозна­тельное не отделено от сознания какой-то непроходимой сте­ной. Процессы, начинающиеся в нем, часто имеют свое продолжение в сознании, и, наоборот, многое сознательное

вытесняется нами в подсознательную сферу. Существует по­стоянная, ни на минуту не прекращающаяся, живая динами­ческая связь между обеими сферами нашего сознания. Бессо­знательное влияет на наши поступки, обнаруживается в на­шем поведении, и по этим следам и проявлениям мы научаемся распознавать бессознательное и законы, управляю­щие им»[78].

Вряд ли можно отрицать, что каждая из этих трактовок, имеющая в литературе многочисленных адептов, располагает и сильными сторонами. Первая — проста, доходчива, логиче­ски совершенна, не требует пересмотра традиционных пред­ставлений, и это придает ей, неоспоримо, немалую убедитель­ность.

Вторая же подчеркивает взаимосвязанность осознаваемо­го и неосознаваемого в психике человека, динамизм возника­ющих на этой основе отношений, что хорошо согласуется с идеей единства психики, при одновременном признании сложности ее внутренней структуры и дифференцированности ее влияний на поведение. <...>

Исходным, фундаментальным, многократно в самых раз­ных формах подтвержденным фактом является то, что неосоз­наваемая психическая деятельность способна выполнять те же психические функции, которые мы традиционно рассматрива­ем как прерогативу бодрствующего сознания. Это — факт дей­ствительно исходный и действительно фундаментальный, ле­жащий в основе всей современной теории неосознаваемой психической деятельности. <...>

Итак, неосознаваемая психическая деятельность существу­ет, проявляясь при самых разных видах конкретного поведе­ния человека. Но каковы же тогда формы этого проявления и последствия этого вмешательства? В большинстве случаев мы заключаем о включенности бессознательного в структуру ак­тов целенаправленного поведения по «успеху» последнего, хотя путь, психологический «механизм», средства достижения поставленной цели остаются от нас скрытыми, как это бывает, например, при неосознаваемой переработке информации, при интуитивных решениях, в условиях художественного творче­ства и т. д. Но не существует ли у бессознательного пути более непосредственного и более специфического его выражения, пути, говорящего о вмешательстве бессознательного, незави­симо от успеха деятельности, в структуру которой оно вклю­чено? Ответ на этот вопрос имеет свою уже довольно долгую историю. Проследим некоторые ее более характерные этапы. Хорошо известно, как представлял Фрейд формы и пути проявления бессознательного в поведении на первых этапах своей работы над теорией психоанализа.

Он отправлялся при этом от трех своеобразных схем: либо от схемы как бы прорыва активности бессознательного сквозь какие-то преграды неизвестной природы, отграничивающие процессы ясно осознаваемые от процессов неосознаваемых; либо от схемы замещения переживаний бодрствования обра­зами сновидений; либо, наконец, от отождествления бессозна­тельного с неким всепроникающим, «энергетизирующим» любые проявления жизнедеятельности человека полубиоло­гически, полусоциально понимаемым принципом, так называе­мым «либидо» (близким в начале развития представлений Фрейда к фактору полового влечения, но затем испытавшим сложную эволюцию, в результате которой идея «либидо» Фрейда оказалась во многом близкой идее elan vital Бергсона).

Ранее всего, как основная форма выражения бессознатель­ного в психике человека, стала Фрейдом рассматриваться сим­волика сновидений, этого «царственного пути», по его выра­жению, к постижению бессознательного. Почти одновременно выступили в той же роли внешне случайные, но в действитель­ности жестко детерминированные бессознательным разнооб­разные нарушения целенаправленных действий — описки, очитки, оговорки. А несколько позже, по мере углубления представлений о психосоматических зависимостях, возникает схема «конверсии на орган», схема выражения «вытесненно­го» бессознательного в форме той или иной разновидности клинической патологии.

Для всех этих схем характерным является, таким образом, особый стиль описания отношений между осознаваемым и неосознаваемым, стиль, широко использующий своего рода «пространственно-динамические» метафоры: «разграничение на сферы», «прорывы преград», поиск и использование «об­ходных путей», «символическое замещение» вытесненного с целью «обмана цензуры» сознания и т. д. Не следует поэтому удивляться, что у остроумно-язвительного, как всегда, Гил­берта К. Честертона эти картины вызвали даже едкий образ: мысль о том, что бессознательное, по Фрейду, напоминает живущую якобы в душе каждого человека слабоумную обезь­яну, все усилия которой направлены на поиск недозволенных и неотсроченных наслаждений, добываемых путем разных форм обмана человека — ее носителя.

Сказано это зло. Весьма возможно, что некоторым эта хо­лодная ирония Честертона сможет даже импонировать. Одна­ко — и в этом выражается, по-видимому, только необыкновен­ная сложность феноменологии бессознательного — каждая из перечисленных выше намеченных Фрейдом форм проявления последнего, действительно (как это показали десятилетия, ис­текшие после того, как Фрейд впервые дал этим проявлениям интерпретацию, основанную на идее бессознательного) тако­вой и является, выступая как феномен, который позволяет бессознательное изучать объективно, выявляя его скрытые за­кономерности и характерные свойства.

Фрейд, несомненно, допускал ошибки, и подчас довольно грубые, но заключались они не в том, над чем иронизировал Честертон.

Легко понять, что внимание Фрейда обращалось, с самого начала его работы над теорией психоанализа, — особенно при контактах с широким кругом лиц, не связанных с психоанали­зом профессионально, — преимущественно к наиболее ярким, впечатляющим проявлениям активности бессознательного. Это была позиция, вполне естественная для исследователя, пропагандировавшего идеи новые, нелегко понимаемые и ломавшие устоявшиеся традиции. Однако при всей эффектно­сти подобных проявлений неосознаваемой психической дея­тельности последние обнаруживали, как правило, пусть весьма важные, но, тем не менее, лишь частные аспекты этой актив­ности. Более же ее общие принципы и функции, проявляю­щиеся не в форме отдельных клинических или психологических эпизодов, а, скорее, как постоянно присутствующий в психической жизни человека ее скрытый фон, как некий ее психологический Hmtergrund, интересовали Фрейда, по-види­мому, меньше. Возможно, что в этом сказалось то, что его взгляды формировались в гораздо большей степени под влия­нием французской психиатрии и психотерапии, французских концепций истерии и гипноза, чем классической немецкой фи­лософии XIX в. с ее настойчивыми попытками интуитивного разрешения проблемы бессознательного, для рационального и экспериментального исследования которой этот век, несмот­ря на весь блеск порожденных им идей, еще совсем, конечно, не был готов.

О каких же общих, не эпизодических, а скорее перманент­но проявляющихся при бодрствующем состоянии сознания формах активности бессознательного мы можем сегодня гово­рить? Здесь нам хотелось бы напомнить четыре такие формы, в условиях которых неосознаваемые психические процессы вы­полняют особенно важную роль: это а) переработка на неосоз­наваемом уровне осознанно или неосознанно воспринятой ин­формации с последующим вынесением осознаваемых решений; б) роль неосознаваемой психической деятельности в форми­ровании осознаваемого речевого высказывания; в) продолжаю­щаяся зависимость поведения человека от его неосознаваемых психологических установок даже в фазе переключения его внимания на события большей для него значимости (феномен «оттеснения» переживаний от «области ясного осознания»); и, наконец, г) перестройка под влиянием переживаний, «вы­тесненных» из сознания, «значимости» для субъекта осознан­но или неосознанно воспринимаемых им элементов его внеш­него или внутреннего мира. К этой последней динамике, кото­рую можно определить как семантический аспект выражения бессознательного, следует отнести также неосознаваемость человеком степени значимости для него определенных фактов и соотношений, длящуюся до тех пор, пока в силу неудовлет­ворения каких-то его потребностей эти соотношения и факты не начинают им более или менее отчетливо осознаваться.

Каждая из этих четырех форм проявления неосознаваемой психической деятельности имеет на сегодня уже свою историю, хорошо иллюстрируя ту эволюцию смысла научных ка­тегорий, о которой мы говорили в начале статьи. Мы остано­вимся сейчас на каждой из этих форм проявления активности бессознательного, — кратко на первых двух и детальнее на двух последних, как наиболее для нас в настоящем контексте важных и сравнительно еще мало изученных.

Вопрос о роли бессознательного в процессах переработки осознанно или неосознанно воспринятой информации подвер­гался рассмотрению на протяжение десятилетий исследовате­лями самой различной ориентации, — от Вундта, Джемса, Гефтинга, до Пиаже, Валлона, Адамара, Арнаудова и всех тех, кто пытался связывать вопросы этой переработки с идеями совре­менной теории машинного интеллекта. И если в старой лите­ратуре реальность процессов неосознаваемой переработки информации широко обосновывалась данными самонаблюде­ний и другими психологическими аргументами, то в более по­зднее время с этой же целью стали использовать данные, указывающие на существование форм работы мозга, порожда­ющих негэнтропические эффекты (т. е. стремящихся к наведе­нию информационного «порядка», каким является, по суще­ству, любой логический вывод, нахождение решения любой задачи). <...>

Огромное значение, роль и смысл введенной в психологию Д. Н. Узнадзе категории психологической установки раскры­вались далеко не сразу. Чтобы этот процесс точнее охаракте­ризовать, следует напомнить прежде всего тот небезынтерес­ный факт, что как «модель будущего» Н. А. Бернштейна, так и «акцептор» действия П. К. Анохина оказались, имплицитно, уже в какой-то степени предвосхищенными идеей установки, хотя -зарождение последней более чем на два десятилетия предшествовало вхождению в литературу двух других членов этой «великолепной тройки» («модель будущего» представле­на в идее установки, потому что последняя — это всегда уста­новка на что-то определенное, на «модель» действия, которой еще только предстоит реализоваться в будущем; установка оказывается одновременно и своеобразным «санкционирую­щим акцептором действия», потому что, активировав действия, приводящие к удовлетворению потребности, она как бы самоликвидируется). <...>

Если мы полагаем, что неосознаваемые психические Про­цессы, как и осознаваемые, связаны с функцией переработки информации и на этой основе — с функцией управления пове­дением, то мы вынуждены допустить, что не менее интимно они связаны также с формированием и использованием пси­хологических установок, ибо без опосредующей роли послед­них, без придания установками определенного значения воспринимаемым сигналам, т. е. без превращения сигналов установка­ми в нечто оцениваемое, никакой детерминации сигналами дальнейшего поведения произойти принципиально не может. Не трудно понять как всю фундаментальность этого положе­ния для теории бессознательного, так и то, что имплицитно такое понимание уже давно содержится в хорошо известном отрицании Д. Н. Узнадзе возможности «прямой» (неопосредо­ванной) связи между стимулом и реакцией. Всю глубину этой мысли Узнадзе и вытекающие из нее последствия мы, однако, по-видимому, только сейчас начинаем как следует понимать.

Сказанное выше подчеркивает также, что психологическая установка это, безусловно, нечто большее, чем просто «готов­ность» к развитию активности определенного типа. Ее функ­цией является не только создание потенциального «предрас­положения» к еще не наступившему действию, но и актуаль­ное управление уже реализующейся эффекторной реакцией (или процессом восприятия сенсорного образа) на основе того, что в условиях данной психологической установки является для субъекта наиболее значимым.

Идея связи проблемы установок с проблемой значимости нам представляется важной по нескольким причинам. И пер­вая из них заключается в следующем.

Выше, говоря о характере объясняющих категорий, к кото­рым прибегал Фрейд в начале своей работы над теорией пси­хоанализа, мы подчеркнули одну их интересную особенность. Это были категории, если можно так выразиться, своеобразно­го «пространственно-динамического» типа. Фрейд (как и вслед за ним Л. С. Выготский) говорил о существовании раз­ных «сфер» осознаваемого и бессознательного; о «перемещении» психических содержаний из одной из этих сфер в дру­гую; об «обходных путях», используемых бессознательным для прорыва преград, отделяющих его от «области» осознава­емого; о существовании, наряду со сферой бессознательного, также ограниченности «области» подсознания. Даже сам, ставший в наши дни общеупотребительным термин «вытесне­ние», несет на себе неизгладимый отпечаток этого «простран­ственно», или, если угодно, «топографически-динамического» подхода к проблеме функциональной архитектуры сознания. Именно отсюда вытекает, что почти все создаваемые психоло­гией картины работы сознания имеют форму систем метафор, т. е. попыток изобразить эту работу с помощью категорий, формируемых не ad hoc, а заимствуемых для «наглядности» у других областей знания, в которых предметом изучения явля­ются разновидности процессов материальных.

Почему возникает такое «заимствование»?

Ответ на этот вопрос довольно прост, но он принижает цен­ность или, точнее, совершенство того главного, что создал че­ловек, — возможностей его речи и поэтому довольно неохотно нами принимается. А суть дела заключается в том, что речь человека возникла и развивалась вовсе не для того, чтобы он занимался самопознанием, анализом своих чувств и мыслей и спорами о «вечных ценностях», а для того, чтобы он изготов­лял материальные орудия труда, защищался от опасностей, добывал пищу и воспитывал своих детей. Для удовлетворения именно этих его основных потребностей формировалась его речь и создавался ее категориальный аппарат. И поэтому, ког­да развитие цивилизации позволило человеку перейти к изу­чению его собственного внутреннего мира, он оказался воином без соответствующего оружия, и ему не оставалось ничего дру­гого, как применять категории, предназначенные для позна­ния мира «внешнего», к анализу мира «внутреннего», т. е. пой­ти дальше только путем широкого использования различных, в том числе и «пространственно-динамических», метафор. <...>

Когда мы перестаем фиксировать внимание на определен­ной эмоции, например на чувстве любви, эмоция от этого, ко­нечно, не исчезает. Но в какой форме, в каком смысле она сохраняется? Она сохраняется в том смысле, что, будучи однаж­ды испытана, она перестраивает определенным образом всю систему нашего поведения, создает (независимо от того, осо­знается ли она в данный момент, или нет) определенную на­правленность, избирательность наших действий, стремление реагировать определенным образом на стимулы, бывшие ра­нее индифферентными, предпочтительность одних поступков и избегание других, словом, создает то, что не только в психо­логии, но и в обыденной речи называется определенной пси­хологической установкой. Именно в этом, и только в этом смысле мы можем говорить, что наши чувства стойко сохра­няются в нас, несмотря на то что явления, к которым прико­вывается наше внимание, содержания наших осознаваемых переживаний (будучи непрерывно «оттесняемыми») калей­доскопически динамичны. Можно поэтому, обобщая, сказать, что наши эмоции, аффекты, стремления существуют в нас стойко только потому, что на протяжение определенных фаз своего существования они выступают как системы неосозна­ваемых психологических установок, обеспечивая тем самым единство личности субъекта и последовательность его поведе­ния. Представление же, по которому неосознаваемость пере­живания объясняется сдвигом этого переживания в «особую» психическую сферу, следует оценивать, в лучшем случае, как попытку описывать очень сложные психологические факты только метафорически, без помощи специально для этого раз­работанных достаточно строгих научных понятий.

Мы видим, таким образом, что в ряду многих функций, выполняемых психологическими установками, фигурирует не только управление нашим поведением (о чем мы подробно го­ворили :выше). Психологические установки образуют как бы остов, стержень, психологический «костяк», обеспечивающий внутреннюю увязанность разных фаз нашего существования, вопреки бесконечному разнообразию конкретных содержаний сознания, с которыми каждая из этих фаз связана. <...>

Хорошо известно, что, согласно исходной схеме Фрейда, тенденция к вытеснению определенных переживаний возни­кает главным образом в тех случаях, когда эти переживания в силу разного рода социальных запретов или конфликтов с другими антагонистично ориентированными переживаниями не могут найти своего адекватного выражения в поведении. Такая ситуация провоцирует обычно, в порядке психологиче­ской защиты субъекта, весьма болезненный для него процесс перестройки предсуществующей у него «иерархии ценностей» внося изменения в значимость, которую имеют для него раз­личные элементы окружающего его внешнего или его соб­ственного внутреннего мира. Поэтому вытеснению предше­ствует, как своеобразный его «пролог», активная работа созна­ния по понижению значимости того, что вносит «беспорядок» в душевную жизнь, дезорганизует ее, повышая, если можно так выразиться, уровень ее энтропии, и именно поэтому под­лежит вытеснению.

С особой отчетливостью можно наблюдать подобные про­цессы, например, при психических травмах типа обиды, оскор­бления, нанесенного субъекту другим конкретным лицом, или утраты чего-то ценного. В подобных случаях вся энергия пси­хологической защиты обиженного или утерявшего полностью направляется на постепенное понижение значимости, кото­рую имеют для него ситуация обиды или то, что было утраче­но. Если работа этой формы защиты оказывается успешной, то возникает постепенное устранение из осознаваемой душевной жизни эпизода обиды или эпизода потери, вплоть до полной их амнезии. Если же нет, то развиваются сложные картины, в которых осознаваемое причудливо переплетается с неосозна­ваемым, а исход может быть в психологическом отношении весьма полиморфным.

При рассмотрении всех этих феноменов исходным для анализирующего является то обстоятельство, что наличие конфликтов, внутренних противоречий в области пережива­ний, имеющих высокую степень значимости для субъекта, яв­ляется серьезным фактором риска для его душевного здоровья и потому его психика стремится самыми разными способами устранить подобные конфликты.

Если поэтому понижение значимости психически трав­мировавшего фактора, о котором мы упомянули выше, не уда­ется, то может активироваться другой тип психологической защиты, имеющий характер своеобразного «замещения» того, что подлежит вытеснению, другой «иерархией ценностей», т. е. создания вместо системы травмирующих переживаний другой системы значимого, выступающей как структура ком­пенсирующая, но зато более легко выразимая в поведении.

Так, тоскующий, страдающий от одиночества старик может глубоко привязаться эмоционально к домашнему животному (вспомним «Муму» И. С. Тургенева); так, подросток, сосколь­знувший на путь аморального поведения, может окружить последнее ореолом «романтики», ореолом «вызова», который он бросает не признающему его обществу и тем самым восста­навливает в своих собственных глазах свой престиж, заглушая этим в действительности лишь вытесняемое чувство недо­вольства собою; так, подавляемый страх, в котором субъект из соображений престижа ни другим, ни самому себе признавать­ся не хочет, может способствовать возникновению у него рез­ко выраженной агрессивности в отношении того, кто этот страх внушает. Возможность защитной организации подоб­ных «замещающих» смысловых структур крайне полиморфна и встречается, по-видимому, гораздо чаще, чем это принято думать. <...>

Бессознательное — это, говоря простым языком, мятеж­ный, не покорившийся сознанию и потому «заточенный» оби­татель «глубин души». А расстройства и тенденция поведения человека — это проявление протеста этого «заточенного» оби­тателя или результаты давления, которое он оказывает на про­тивящееся ему, но тем не менее непрерывно ему уступающее сознание. Идея существования особой «сферы» бессознатель­ного, отграниченной от сферы сознания, идея антагонизма этих «сфер», миграции переживаний из одной из последних в другую и роль психоанализа, как единственного метода, позволяющего выявлять бессознательное, создавать ему воз­можность выхода в поведение, снижая создаваемое им патоло­гическое напряжение и тем самым ликвидировать болезнь, — доведены здесь до логического конца и предельно заострены. Но именно поэтому с особой яркостью выступают как заман­чивая простота этой схемы, так и... принципиальная ее непра­вильность, недопустимое ее отвлечение от фактора значимо­сти переживаний и ее схематизм, вследствие которого язык

метафор полностью вытесняет в ней все то, пусть немногое, но тем более важное, что нам стало известно, ценой огромных усилий, о реальных механизмах активности бессознательного.

Чтобы охарактеризовать столь же кратко, как это было сде­лано сейчас в отношении концепции «сфер», точку зрения на природу бессознательного, представленную в большинстве статей настоящей монографии, мы сказали бы так: бессозна­тельное для нас — это не «обитатель глубин», а только обобще­ние, к которому мы прибегаем, чтобы отразить способность человека к целенаправленному регулированию поведения и его соматических коррелятов (в широком понимании этих терминов, включающем процессы переработки информации и активность речи), происходящему без непосредственного уча­стия феномена «осознания». А на предыдущих страницах мо­нографии мы пытались показать, к каким категориям, поняти­ям и методам были вынуждены прибегать те, кто пытался раз­рабатывать теории такого регулирования, учитывая в высшей степени сложную диалектику отношений, существующих между «осознаваемым»» и «неосознаваемым». Акцент же при обсуждении структуры поведения и клинических феноменов мы ставили не на проявлениях активности бессознательного, как такового, а на нарушениях «упорядоченности» или, на­против, на уменьшении, устранении противоречий, конфликт­ное в душевной жизни индивида, видя именно в этой дина­мике, а не в «осознании» или «неосознании» вытесненного важ­нейший фактор и пато- и саногенеза. Роль, которую в этой связи играет и в здоровье и в болезни человека консонанс или, напротив, диссонанс его психических установок, очевидна.

Упоминая об этой позиции, нельзя не отметить, что среди более прогрессивных представителей западной психологии и психотерапии (А. Аммон, Л. Шерток и др.) также наблюдается все более ускоряющаяся эволюция мысли в сходном направле­нии. Чтобы это проиллюстрировать, мы приведем сейчас диа­лог, сымпровизированный одним из современных наиболее крупных французских теоретиков психоанализа С. Видерманом: «Среди самих психоаналитиков все больше проявляются признаки разлада, оговорки, оспариваемые положения, а в последнее десятилетие все более внятно звучат голоса, указывающие на прогрессирующую растерянность... Но в конце кон­цов на фундаментальный вопрос нужно будет отвечать без уверток: являются ли клинические симптомы эффектом вы­теснения? Вполне вероятно. Становится ли устранение вы­теснения невозможным или затрудненным вследствие контр ­силы, называемой сопротивлением? Уверенный ответ здесь невозможен. Являются ли устранение вытеснения путем ин­терпретации (симптомов) и ликвидация (на этой основе) кли­нических нарушений твердо установленными достижениями психоанализа? Строго говоря, ответ должен быть отрица­тельным»[79].

Для тех, кто знаком с представлениями о природе бессо­знательного, о роли вытеснения, о терапии, основанной на его осознании, и т. п., звучавшими в западной литературе послед­него десятилетия, должно быть очевидно из приведенного от­рывка, какой глубокий кризис переживает современная запад­ная клиническая психология, затрагивая проблему бессозна­тельного, и какой трудный процесс переоценки традиционных для нее толкований в ней происходит. <...>

Хорошо известно, какой разрушительной силой обладает слово, несущее тягостную, трагическую информацию, и мы представляем себе патофизиологические и биохимические механизмы таких воздействий. Но знаем ли мы как, подчиня­ясь каким закономерностям стимулируют психологическую и физиологическую защиту слова противоположного регистра, слова, говорящие об эмпатии, слова, преодолевающие чувство одиночества, углубляющие связь человека с миром? Утверж­дать это было бы иллюзией.

К этому надо добавить, что более широкое использование в клинической практике идей «сочувствия», «добра», «люб­ви» — это отнюдь не отказ от научного подхода к проблеме этих нравственных и философских категорий. Напротив, это подъем их проблематики на новый, более высокий теоретиче­ский уровень. Это — придание подобным категориям необыч­ного для них клинического и психофизиологического смысла.

P. M. Грановская

МЕХАНИЗМЫ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ЗАЩИТЫ У ВЗРОСЛЫХ[80]

Специфика отдельных механизмов защиты вначале изуча­лась на базе их проявления у взрослых людей. И только потом внимание исследователей обратилось к более сложной зада­че — изучению специфики детских защитных механизмов. В данной книге мы используем такую же логику, идем тем же путем. В связи с тем что основной темой данной книги являет­ся анализ защиты у детей, защитные механизмы у взрослых мы только перечислим[81]. Однако, рассмотрев механизмы защи­ты взрослых, мы тем самым очертим то феноменологическое пространство, к которому будет стремиться защита ребенка в процессе его индивидуального развития.

1. Отрицание— это стремление избежать новой информа­ции, не совместимой со сложившимися положительными представлениями о себе. Защита проявляется в игнорирова­нии потенциально тревожной информации, уклонении от нее. Это как бы барьер, расположенный прямо на входе восприни­мающей системы. Отрицание характеризуется тем, что внима­ние блокируется на стадии восприятия. Информация, проти­воречащая установкам личности, не принимается. Чаще дру­гих механизмов защит отрицание используется внушаемыми личностями и нередко преобладает при соматических заболе­ваниях. Здесь снижение тревоги достигается путем изменения восприятия внешней среды. Это очень опасное положение, поскольку при этом, отвергая определенные аспекты действи­тельности, человек начинает всеми силами сопротивляться жизненно важному лечению.

Отрицание рассматривается как отказ признавать трав­мирующую реальность, как прием самосохранения, выстраивающий психологический барьер на пути разрушительного проникновения трагедии во внутренний мир человека, в его ценностно-смысловую систему. Оно позволяет человеку пере­рабатывать трагические ситуации постепенно, поэтапно. Из­бегание может возникнуть как естественный способ уда­литься от стресса (наказания) и его источника (родителей). Дети, чье поведение удалось изменить сильными физически­ми наказаниями, с большой долей вероятности будут склонны к бессознательному отрицанию тех норм, которые им пыта­лись привить таким образом.

Примитивное отрицание — один из главных



Последнее изменение этой страницы: 2016-07-15; просмотров: 98; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.81.89.248 (0.022 с.)