ТОП 10:

Глава 19. Душа механической куклы



 

Ближний . Тот, кого нам предписано любить паче самого себя и который делает все, что может, чтобы заставить нас ослушаться.

Амброз Бирс, «Словарь Сатаны»

 

За окном уже начался новый день, а Семён всё продолжал читать документы, которые дал ему Вениамин Петрович. «Хорошо, что сегодня я свободен. Иначе не представляю, как бы я вышел на работу после бессонной ночи, полной таких впечатлений. Хотя я пока еще ни за кого особенно не отвечаю, но человеку, который работает с другими людьми, особенно врачу, нужна собранность. А какая тут собранность, когда я пытаюсь разложить в голове всё то, что сегодня узнал?», – подумал Семён. Кстати, а вот и особо отмеченный документ.

Первое, что я помню о себе – слова: «Мне это удалось! Оно живое!». Теперь я знаю, что сказал их тот, с кем я связана. Мне даже не нужно слышать его для того, чтобы понять, чего он хочет. У меня появляются мысли, обычно приказы, и я их исполняю.

Он не даёт мне ощущать все его мысли, закрывает их от меня, но иногда, наверное, забывает о моём существовании и тогда ко мне прорывается что‑то помимо указаний. Обычно я ничего не понимаю, но иногда он думает обо мне. Он не может до конца уяснить, как ему удалось меня создать и особенно сильно его волнует то, что он придал мне не только вид человека, но и смог наделить меня разумом. Он называет меня по‑разному. Иногда – «машиной», иногда «созданием», но чаще всего «куклой».

Я видела кукол, которыми играют дети во дворе. Кусок тряпки, перевязанный нитками. Грубая форма человеческого тела. Они совсем на меня не похожи. Я часто, когда у меня есть свободное время, разглядываю себя в зеркало. Не знаю, что внутри меня, но снаружи я похожа на тех, кто меня окружает.

Он, при домашних, называет меня новой служанкой, которую выписал из Англии. Говорит, что я всё понимаю, но сказать ничего не могу. Это он считает своим главным упущением – я и правда не могу произнести ни слова. Однако, как только я смогла двигаться, смогла видеть, как только у меня появились руки, я смогла писать ответы на его вопросы на куске бумаги. Знаю, что не все люди способны написать хоть слово, что они учатся грамоте, а мне всё это далось от рождения. Или от создания. Ведь я не была рождена.

Когда я приобрела свой окончательный вид, он нарядил меня как служанку. К нему заходили разные люди, он показывал им меня. Рассказал он о том, кто я на самом деле, лишь нескольким из них. Один, высокий, которого он называл Петром, особенно мною заинтересовался. Ему мой создатель рассказал всё как есть.

Тот не верил, осматривал меня и всё равно не верил. Тогда хозяин коснулся моей головы и что было потом я не помню, исчезли все мысли, ощущения, всё вокруг потемнело. Когда свет вернулся снова, гость уже ушёл, а он думал о том, можно ли создать нетленное тело, которому не страшна смерть, и перенести в него свой разум.

Мне кажется, что ему это уже удалось, ведь во мне живёт часть его собственного разума. Он тоже это понимает. Или всё это лишь его мысли, а я принимаю их за свои? Ведь если бы ему удалось перенести свой разум в меня, то меня не было бы, я не могла бы думать, не могла бы ощущать себя. Или нет? Возможно всё это лишь иллюзия, но тогда почему я об этом думаю и об этом пишу? Подозреваю, что он так же воспринимает мои мысли, как я воспринимаю его. Но я не могу понять это точно, не могу различить это проникновение в мой разум даже тогда, когда он забывает закрыть от меня то, о чём он думает. Возможно, он всё время наблюдает за мной, даже тогда, когда не рядом.

Слуги относятся ко мне как к одной из них, хотя и сторонятся. Я ведь иностранка для них, служанка, привезенная из далёкой страны, которая даже говорить не умеет. Он тоже относится ко мне хорошо. Единственный человек, который меня невзлюбил с первой встречи – его жена.

Я слышала, как она упрекает его в неверности, говорит ему, что он притащил из Европы шлюху, с которой видится больше чем с законной супругой. Она называла меня его любовницей. Он же говорил ей, что я не любовница, что я вовсе даже и не человек, и что беспокоиться ей не о чем.

Так человек я или нет? Для того, чтобы доказать жене, что я не человек, он позвал меня, не мысленно, а как обычно. Вслух он называл меня Джейн. Я вошла в комнату. Там были он и его жена, горел камин. «Сунь руку в огонь», – сказал он мне. Я повиновалась.

«Смотри, Марья, какой она человек», – он указал жене на мою руку. Боли я не чувствовала. Я вообще ничего никогда не чувствовала. Огонь набросился на кисть моей руки, ярко вспыхнул, её охватило пламя. Дыма почти не было. Когда пламя улеглось, мне велели вынуть руку из огня.

«Смотри, бывают у человека железные кости», – сказал хозяин жене. Впервые я могла разглядеть своё внутреннее устройство, хотя бы часть его. «Она не ест, не пьёт, не дышит, нечего тебе думать, что я тебе с ней изменяю», – продолжил он и выйти мне приказал. Тогда жена вполне успокоилась, добавила только, что не попасть бы ему на костёр за такие вот тёмные богопротивные дела. Только он ответил, что всё по науке делано, а потому нет в этом ничего предосудительного, да и сам государь это видел и ничего дурного не сказал, лишь удивлялся.

Ко мне относился он, по большей части, как к дочери. Своих детей у них с Марией, женой его, не было. Две девочки, которых она произвела на свет, долго не прожили. Но, к его чести, он нежно любил супругу, которая платила ему той же монетой. Конечно, его научные труды, да вот хотя бы я, порой казались ей опасными. Однако, и он, и она берегли семейный очаг, старались не допускать в него ничего, что могло бы угасить его огонь.

Он часто бывал не дома, ездил по государственным делам, проводил целые месяцы в походах. Но даже тогда о жене своей не забывал, находил время для того, чтобы писать ей записки, которые ей доставляли с войсковой почтой. Она же, и когда бывал он дома, и во время его долгих отлучек, всегда была окружена целой толпой блестящих мужчин, что неудивительно, так как была она придворной дамой, приближённой царской семьи. Но ни один из этих мужчин не имел ни малейшего шанса, хотя бы ненадолго, занять в её сердце и в её спальне место мужа. Однажды кто‑то распустил слух о том, что она изменяет мужу. Он тогда надолго отлучился. Когда он вернулся, я ждала, что увижу его гнев, направленный на неё. Не сомневаюсь в том, что он, возвращаясь, уже был оповещен об этих слухах. Однако, он так верил ей, что и словом не обмолвился. Она так же верила ему. Не могу знать, как жил он в походах, но уверена в том, что никто, даже желая очернить его, не смог бы найти малейшего повода для сочинения небылиц о его неверности.

После того, как жену свою он убедил в том, что нечего ей беспокоиться, сделал он мне новую руку. Понимала я, что не нравилось ему то, что я бесчувственная. Да только, видно, чувствами наделить не в пример сложнее, нежели облик человеческий придать.

«Но это по‑своему хорошо, – думал он, – если боли не боится, или попросту боли не чувствует». Потом начал он меня испытывать. Хотелось ему узнать, как меня убить можно. То, что он мог меня во тьму погрузить, головы коснувшись, его не устраивало, ему понять хотелось, где во мне тот центр, уничтожив который можно меня жизни лишить.

Приказал он мне в воду войти. Вошла я, а мне ведь, как обычным людям, воздух не нужен. Видит он, могу я и под водой прожить. Отделил он мне голову. Но мне и это не повредило, всё одно я и ходить и слышать могу, разве что голову пришлось в руку взять, иначе не видно куда идти.

Пытался он меня сжечь, одни железки остались, да только и это меня не убило. Только глаза закоптились, но потом вернул он всё как было. Решил он, что уничтожить меня можно, только если на мелкие части раздробить.

Знаю, пытался он еще такую же, как я, сделать. Да только видно со мной ему удача великая выпала – больше ничего у него не получилось. Хотелось ему государя порадовать, непобедимых солдат для армии представить. Но не удалось. Когда же понял он, что много я к себе ненужного внимания привлекаю, слухи поползли, а один гость его едва в жёны меня не взял, отправил он меня в своё поместье, подальше от людей. Там я и жила много лет.

Позже, в одиночестве заметила я, что не только его мысли мне доступны. Первое время только гул стоял, ничего не разобрать. Не сразу, но научилась я отдельных людей выбирать и слушать. Тем и занимала себя. Он, как меня в поместье отправил, перестал скрывать от меня свои размышления. Видно, думал, что мне ничего не услышать. Да только я всё теперь слышала.

Узнала я из его мыслей, что хочет он найти способ собственную жизнь продлить. Бьётся он над каким‑то составом, который способен и болезни лечить, и жизнь удлинять, и, что его не особо интересовало, золото из чего угодно делать. Но не давался ему состав. Тогда он другое выдумал.

Решил он, что сможет найти того, кто такой состав уже изобрёл и его заполучить. Долго искал, прикрывался наукой, к которой, впрочем, у него тоже охота была. Да только всё тщетно. Не было таких. Вспоминал о какой‑то встрече в Амстердаме. Корил себя за то, что не купил тогда секрет философского порошка – так он этот состав называл. Пытался найти того человека, что секрет ему продать хотел, но без толку всё.

Когда почуял он, что так и сгинет, секрета не открыв, собрал он верных людей – чтобы те и после его смерти порошок искали. Да только всего он и им не рассказал. Даже я до конца не понимаю его планов. Знаю только, что он зашифровал свою волю и спрятал так, что ни один человек без его подсказки не найдёт. Но и людям этим до конца он тоже не доверял. Наказал он им, если не найдут порошок, из поколения в поколение его волю передавать и искать.

А сам в то же поместье уехал, где я всё это время была. Давно не видел он меня, а когда снова встретились, вижу – рад он. «Ты ведь тысячи лет прожить можешь, и ничего тебе не сделается», – говорит мне. «Ведь дался же мне один раз секрет этот, да только не ухватил я его, не понял в чём он. Одна ты такая», – продолжает.

Вопросы разные мне задавал, я писала ему в ответ. Всё таки, интересовался он тем, каково мне, безмолвной. А вот когда он узнал, что я мысли других людей могу читать, так от удивления сам дар речи потерял. То, что я его на расстоянии понимала, это было для него уже привычным. Стал он тогда у меня выспрашивать, о чём тот думает, о чём другой. А мне это никакого труда не составляет.

Когда он уже совсем стар стал, начал он планы чертить, как под одним из окрестных озёр дом построить. Для меня дом, вроде подвала большого. Чтобы вход был из озера и ни один человек туда пробраться не мог. Вызвал из Москвы строителей. Те в затылках почесали, покумекали и сделали как он велел. А после так всё запрятали, что ни одна живая душа не скажет, что под этим вот озером что‑то выстроено.

Решил он их угостить напоследок. Столы накрыли. И меня он туда пригласил. Я, как встарь, прислуживала. Он‑то с ними за один стол не сядет, заглянул только раз, те вскочили, в ноги кланяются. Вышел он, приказал повозку готовить, уезжать собрался. А сам мне мысленно приказывает: «Всех, кто в доме – и строителей этих, и слуг – убей. После прибери всё и в лесу их схорони. И если кого по пути приметишь – его туда же. Надо, чтобы никто о том, что под озером, не знал».

Уж очень странным мне это показалось. «Не вышло бы ошибки, – думаю, – мне‑то всё равно, что прикажут, то и сделаю, а хозяину будет неудобство, если он не этого от меня хотел». Оставила я пирующих, к нему пошла. На клочке бумаги написала: «Так ли поняла? Всех убить?». Он кивнул мне и только добавил, чтоб листок сожгла и дождалась, когда он уедет.

Дня через три хозяин приехал, я всё по его указанию сделала. Никого в доме не осталось, никто от меня не ушёл. И как уйти, когда он еще только собирается бежать, а я уже знаю. Да и не убежать человеку от меня. Один хотел на лошади ускакать, так я и его догнала, он и опомниться не успел. Попались мне по дороге два крестьянина, лес видно воровали, я их туда же, в общую яму.

Похвалил меня хозяин. «Теперь, – говорит, – наша тайна надёжно спрятана». А после дал мне указания. Сказал, что если умрёт он, чтобы я в том подвале под озером поселилась, и чтобы слушала я тех надёжных людей, которых он оставляет порошок искать. И детей их, и внуков, и весь их род до конца времён. Если кто из них что худое задумает – тогда приказано мне из озера выйти и расправиться с ним. Но так надо всё сделать, чтобы никто не догадался, что не своей смертью он умер.

А еще предупредил он меня, что и надо мной имеется присмотр. Сказал он, что если я его ослушаюсь, прилетят за мной. И добавил: «Только они не враги тебе. Они– такие же слуги мои, как и ты. И если тебе совсем туго придётся – жди подмоги с неба. Соглядатаи твои мало что понимают, знают только, что нужно беречь тебя, в том числе и от тебя самой. И если беда великая приключится – с неба спустятся. Тогда каждый, кто тебе вред какой учинить вздумает, горько о том пожалеет».

 

«Если то, что я раньше читал, еще хоть как‑то на правду похоже, то это, ну сказка чистой воды. Похоже, я начинаю понимать, в чём дело. Вполне допускаю, что всё это написал сам Яков Вилимович Брюс, да постарался так, чтобы не пропали эти бумаги. Вот взять меня, например. Я, конечно, не верю этому. Делают в наши дни роботов, об искусственном интеллекте говорят, но чтобы такого – и через десятки лет, уверен, не сделают. Однако же, если придётся выбирать – искать ли спокойно этот камень, или сознательно сделать что‑нибудь не то… К тому же, ведь особо ничего делать и не приходится. Говорильня одна. А что, если и правда есть что‑то, что может повредить? Может просто тот, кто об этом знает, сам себе внушит неизвестно что? Будет шарахаться от каждой тени и, скажем, с моста в реку упадёт? Рассказывал же Вениамин Петрович о странных случаях…», – размышлял о прочитанном Семён.

«Так, что тут осталось?», – он пролистал оставшиеся бумаги. «Не так и много. Дочитаю, а потом спать», – Семён продолжил читать.

 







Последнее изменение этой страницы: 2016-06-26; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.94.129.211 (0.006 с.)