ТОП 10:

О маленькой жизни и большой идее



 

"Я всегда верила... Я верила Сталину... Верила коммунистам. Я сама была

коммунисткой. Верила в коммунизм... Жила ради этого, выжила ради этого.

После доклада Хрущева на ХХ съезде, когда он рассказал об ошибках Сталина, я

заболела, в кровать слегла. Я не могла поверить, что это правда. Страшная

правда... Я сама в войну кричала: "За Родину! За Сталина!" Меня никто не

заставлял... Я верила... Это - моя жизнь...

Вот она...

В партизанах воевала два года... В последнем бою меня ранило в ноги, я

потеряла сознание, а мороз был сильный, когда проснулась, почувствовала, что

отморожены руки. Теперь живые, хорошие руки, а тогда черные... И ноги,

конечно, тоже были отморожены. Если б не мороз, может быть, ноги удалось бы

спасти, а они были в крови, и я долго лежала. Когда нашли меня, положили

вместе с другими ранеными, свезли в одно место, много нас, а тут немцы снова

окружают. Отряд уходит... Прорывается... Нас, как дрова, на сани побросали.

Некогда смотреть, жалеть, всех отвозят глубже в лес. Прячут. Так отвозили и

отвозили, а потом сообщили в Москву о моем ранении. Я ведь была депутатом

Верховного Совета. Большой человек, мной гордились. А я из самого низа,

простая крестьянка. Из крестьянской семьи. Я рано вступила в партию...

Ноги пропали... Ноги отрезали... Спасали меня там же, в лесу...

Операция была в самых примитивных условиях. Положили на стол оперировать, и

даже йода не было, простой пилой пилили ноги, обе ноги... Положили на стол,

и нет йода. За шесть километров в другой отряд поехали за йодом, а я лежу на

столе. Без наркоза. Без... Вместо наркоза - бутылка самогонки. Ничего не

было, кроме обычной пилы... Столярной...

Связались с Москвой, чтобы прислали самолет. Самолет трижды прилетал,

покружится-покружится, а опуститься не может. Кругом обстреливали. На

четвертый раз сел, но у меня обе ноги уже были ампутированы. Потом в

Иванове, в Ташкенте четыре раза делали реампутацию, четыре раза опять

начиналась гангрена. По кусочку каждый раз резали, и получилось - очень

высоко. Первое время плакала... Рыдала... Представляла, как по земле буду

ползать, ходить не смогу, а буду ползать. И сама не знаю, что мне помогло,

удержало... Как я себя уговорила... Конечно, добрых людей встретила. Много

хороших людей. У нас был хирург, он сам тоже без ног, он говорил обо мне,

это другие врачи передали: "Я преклоняюсь перед ней. Я столько мужчин

оперировал, но таких не видел. Не вскрикнет". Я держалась... Я привыкла быть

на людях сильной...

Потом приехала назад, в Дисну. Свой городок. Вернулась с костылями.

Это я теперь плохо хожу, потому что старая, а тогда бегала по городу и

всюду пешком. На протезах бегала. И в колхозы ездила. Поставили меня на

должность зампредседателя райисполкома. На большую работу. В кабинете не

сидела. Все по деревням, по полям. Даже обижалась, если поблажку

чувствовала. Грамотных колхозных председателей в то время было немного, и

если какая-то ответственная кампания, посылали на место представителей из

района. И вот по понедельникам вызывали нас в райком и давали задание, кому

куда. Сижу утром, смотрю в окно - все идут и идут к райкому, а мне не

звонят. И мне как-то больно, мне хотелось быть, как все.

И наконец звонок, звонит первый секретарь: "Фекла Федоровна, зайдите".

Какая я тогда счастливая, хотя мне очень и очень трудно было ездить по

деревням, меня посылали и за двадцать, и за тридцать километров, где,

бывало, подъедешь, а где и пешком. Иду где-нибудь в лесу, упаду, а встать не

могу. Сумку положу, чтобы опереться, или за дерево зацеплюсь, встану и

дальше иду. А пенсию получала, могла бы жить для себя, для одной себя. Но я

хотела жить для других. Я " коммунистка...

Ничего у меня своего нет. Одни ордена, медали и почетные грамоты. Дом

государство построило. Дом большой, потому что детей в нем нет, вот он и

кажется таким большим... А потолки такими высокими... Живем в нем вдвоем с

сестрой. Она - моя сестра, моя мама, моя нянька. Я теперь старая... Утром

сама не поднимусь...

Живем вдвоем, живем прошлым. У нас - красивое прошлое. Тяжело жили, но

красиво и честно, и мне за себя не обидно. За свою жизнь... Я жила

честно..."

Фекла Федоровна Струй, партизанка

 

"Нас время сделало такими, какими мы были. Показали себя. Больше такого

времени не будет. Не повторится. А тогда -идея наша была молодая, и мы

молодые. Ленин умер недавно. Сталин живой... С какой гордостью я носила

пионерский галстук. Комсомольский значок...

И вот - война. И вот мы такие... Конечно, у нас в Житомире быстро

появилось подполье. Я была там сразу, это даже не обсуждалось: идти или не

идти, страшно или не страшно? Это даже не обсуждалось...

Через несколько месяцев нашу подпольную группу выследили. Группу

предали. Меня схватило гестапо... Конечно, было страшно. Для меня это даже

страшнее, чем умереть. Я боялась пыток... Пыток боялась... А вдруг не

выдержу? Каждый из нас так думал... Наедине... Я, например, с детства плохо

переносила любую боль. Но мы еще не знали себя, не знали, как мы сильны...

На последнем допросе, после которого в третий раз я была внесена в

список на расстрел, у третьего по счету следователя, сказавшего, что он

историк по образованию, было так... Этот фашист хотел понять, почему мы

такие люди, почему для нас так важны наши идеи. "Жизнь выше идеи", - говорил

он. Я, конечно, не соглашалась с этим, он кричал, бил. "Что? Что заставляет

вас быть такими? Спокойно принимать смерть? Почему коммунисты считают, что

коммунизм должен победить во всем мире? " - спрашивал. Он прекрасно говорил

по-русски. И я решила ему все сказать, все равно знала, что убьют, так хоть

недаром, и пусть знает, что мы сильны. Около четырех часов он спрашивал, а я

отвечала, как знала, как успела до того изучить марксизм-ленинизм в школе и

университете. О, что с ним делалось! Хватался за голову, бегал по комнате,

останавливался как вкопанный и глядел-глядел на меня, но впервые не бил...

Я стояла перед ним... Половина волос у меня вырвана, а до этого были

две толстые косы... Голодная... Сначала мечтала: кусочек бы хлеба

маленький-маленький, потом - ну хоть бы корочку, затем - хоть бы найти

крошечки... Я перед ним стою такая... Глаза горят... Он слушал долго меня.

Слушал и не бил... Нет, еще не испугался, еще только сорок третий год. Но

уже что-то почувствовал... какую-то опасность. Захотел узнать - какую? Я ему

ответила. Но когда я ушла, внес меня в списки на расстрел...

В ночь перед расстрелом я вспоминала свою жизнь, свою короткую жизнь...

Мой самый счастливый день в жизни, когда отец с матерью, отъехав под

бомбежками несколько десятков километров от дома, решили вернуться. Не

уходить. Остаться дома. Я знала - мы будем бороться. Нам казалось, что так

скоро придет победа. Обязательно! Первое, что мы делали, - это искали и

спасали раненых. Они лежали на поле, в траве, в канавах, в хлев заползут к

кому-нибудь. Я вышла накопать утром картошки, и одного нашла на нашем

огороде. Он умирал... Молодой офицер, у него не было сил даже сказать мне

свое имя. Шептал какие-то слова... Не разобрать... Я помню свое отчаяние...

Но мне кажется, что никогда я не была так счастлива, как в те дни... Я

обрела родителей во второй раз. До этого я думала, что мой папа далек от

политики, а он был беспартийный большевик. Моя мама - малограмотная

крестьянка, она верила в Бога. Она молилась всю войну. Но как? Падала перед

иконой на колени: "Спаси народ! Спаси Сталина! Спаси коммунистическую партию

от этого ирода Гитлера". Каждый день на допросе в гестапо я ожидала, что

откроется дверь и войдут родные. Папа с мамой... Я знала, куда я попала, и я

счастлива, что никого не предала. Больше, чем умереть, мы боялись предать.

Когда меня арестовали, я поняла, что настало время мук. Я знала, что дух мой

силен, а тело?

Не помню первый допрос... Я сознание не теряла... Один только раз

сознание ушло, когда каким-то колесом выкручивали руки. Кажется, не кричала,

хотя перед этим мне показали, как кричат другие. На следующих допросах уже

теряла чувство боли, тело деревенело. Фанерное тело. Одна мысль: нет! На их

глазах я не умру. Нет! И только когда все кончится, притащат в камеру, я

начинала чувствовать боль, я становилась раной. Сплошной раной. Все тело...

Но выдержать. Выдержать! Чтобы мама узнала, что я умираю человеком, никого

не предала. Мама!

Били, подвешивали. Всегда абсолютно раздетую. Фотографировали. Руками

можешь закрыть только груди... Я видела, как сходили с ума... Видела, как

маленький Коленька, ему не было года, мы его учили слову "мама", как он,

когда его забирали у матери, понял сверхъестественным образом, что лишается

ее навсегда, и закричал первый раз в своей жизни: "Мама!" Это было не слово

или не только слово... Я хочу вам рассказать... Все рассказать... О, каких

людей я там встретила! Они умирали в подвалах гестапо, и об их мужестве

знали только стены. И теперь, сорок лет спустя, я мысленно опускаюсь перед

ними на колени. "Умереть - проще всего", - говорили они. А вот жить... Как

хотелось жить! Мы верили: победа придет, в одном только сомневались -

доживем ли мы до этого великого дня?

У нас в камере было маленькое окошко, на нем решетка, надо было, чтобы

кто-нибудь тебя подсадил, и тогда увидишь - и то даже не кусочек неба, а

кусочек крыши. А мы все такие слабые, что подсадить друг друга не могли. Но

была у нас Аня, парашютистка . Ее схватили, когда их забрасывали в тыл с

самолета, группа попала в засаду. И вот она, вся окровавленная, избитая,

вдруг попросила: "Подтолкните меня, я выгляну на волю. Хочу туда!"

Хочу - и все. Мы все вместе ее подняли, она вскрикнула: "Девочки, там

цветочек..." И тогда каждая стала проситься: "И меня...", "И меня..." И

откуда-то у нас взялись силы помочь друг другу. А то был одуванчик, как его

занесло на эту крышу, как он там удержался, ума не приложу. Каждая что-то

загадала на этот цветок. Как я теперь думаю, каждая загадала: выйдет ли она

живой из этого ада?

Я так любила весну... Любила, когда цветут вишни и возле сиреневых

кустов пахнет сиреневыми духами... Вы не удивляйтесь моему стилю, я стихи

писала. А сейчас я весну не люблю. Это война стала между нами, между мной и

природой. Когда цвели вишни, я видела фашистов в родном Житомире...

Осталась я жива чудом... Спасли меня люди, которые хотели отблагодарить

моего отца. Мой отец - врач, по тем временам это было великое дело. Меня

вытолкнули из колонны, вытолкнули в темноте, когда нас вели на расстрел. А я

ничего не помнила от боли, шла, как во сне... Шла, куда вели... Потом

везли... Привезли домой, я вся была в ранах, сразу высыпала нервная экзема.

Я даже голоса человеческого слышать не могла. Услышу - сразу мне больно.

Мама и папа разговаривали шепотом. Я все время кричала, замолкала только в

горячей воде. Маму ни на секунду не отпускала от себя, она просилась:

"Дочка, мне надо ж к печи. На огород..." А я держалась за нее... Как только

я отпускала ее руку, на меня все опять наваливалось. Все, что со мной было.

Чтобы чем-то меня отвлечь, мне приносили цветы. Мои любимые колокольчики...

Листья каштана... Запахи отвлекали... Платье, в котором я была в гестапо,

мама держала у себя. И когда умирала, оно у нее под подушкой было. До ее

последнего часа...

Первый раз я поднялась, когда увидела наших солдат. Вдруг я, которая

лежала больше года, подхватываюсь и выбегаю на улицу: "Родные мои!

Роднусенькие... Вы вернулись..." Солдаты на руках внесли меня в нашу хату. В

подъеме я на второй и на третий день побежала в военкомат: "Дайте мне

работу!" Папе сказали, он пришел за мной: "Детка, как ты пришла? Кто тебе

помог?" Меня хватило на несколько дней... И снова начались боли... Муки... Я

кричала целыми днями. Люди шли мимо нашей хаты и просили: "Господи, или

прими ее душу, или помоги, чтобы она не мучилась".

Спасли меня целебные грязи Цхалтубо. Спасло желание жить. Жить, жить и

- больше ничего. Я еще жила. Жила, как все... Жила... Четырнадцать лет

работала в библиотеке. Это были радостные годы. Самые-самые. А теперь жизнь

превратилась в сплошную борьбу с болезнями. Старость, что ни говорите, вещь

скверная. Еще одиночество, я осталась совсем одна. Папы и мамы давно нет.

Эти длинные ночи без сна... Сколько лет прошло, а мой самый страшный сон, я

просыпаюсь в холодном поту. Я не помню фамилии Ани... Я не помню, то ли она

с Брянщины, то ли со Смоленщины. Я помню, как она не хотела умирать! Заложит

белые полные руки за голову и в окно через решетку кричит: "Я жить хочу!"

Я не нашла ее родных... Я не знаю, кому об этом рассказать..."

Софья Мироновна Верещак, подпольщица

 

"После войны мы узнали про Освенцим, Дахау... Как после этого рожать? А

я уже беременная...

Тут меня посылают в деревню подписывать на заем. Государству нужны

деньги, надо восстанавливать заводы, фабрики.

Приехала - деревни нет, все в земле... В землянках живут... Вышла

женщина, какая там на ней одежка, страшно смотреть. Я залезла в землянку,

сидят трое детей, они все голодные. Она им что-то толкла в ступке, какую-то

траву.

Она спросила у меня:

- Ты пришла подписывать на заем?

Я говорю:

- Да.

Она:

- У меня денег нет, но есть курица. Пойду спрошу, если соседка, она

вчера просила у меня, купит, я тебе отдам.

И сейчас рассказываю, у меня ком в горле. Какие были люди! Какие люди!

У нее мужа убили на фронте, осталось трое детей, и ничего нет, только одна

эта курица, и она ее продает, чтобы отдать мне деньги. Мы тогда собирали

наличными. Она готова все отдать, чтобы только мир был, чтобы дети ее

остались живы. Помню ее лицо. И всех детей ее...

Как они выросли? Я хотела бы знать... Хотела бы найти и встретиться..."

Клара Васильевна Гончарова, зенитчица

 

 

"Мама, что такое - папа?"

 

Они рассказывали о войне, как солдаты. Как женщины.

Но многие из них были матери...

 







Последнее изменение этой страницы: 2016-04-07; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.227.249.234 (0.032 с.)