О купании ребенка и о маме, похожей на папу

 

"Я бегу... Нас несколько человек бежит. Убегает... За нами гонятся.

Стреляют. А там моя мама уже стоит под автоматами. Но она видит, как мы

бежим... И я слышу ее голос, она кричит. Мне потом люди рассказывали, как

она кричала. Она кричала: "Хорошо, что ты платье белое одела... Доченька...

Тебя уже некому будет одеть..." Она была уверена, что меня убьют, и у нее

была радость, что я буду лежать вся в белом... А перед этим мы собирались в

гости в соседнюю деревню. На Пасху... К нашим родственникам...

Была такая тишина... Перестали стрелять. Одна моя мама кричала... А

может, стреляли? Я не слышала...

За войну вся наша семья погибла. Кончилась война, а мне ждать

некого..."

Любовь Игоревна Рудковская, партизанка

 

"Стали бомбить Минск...

Я кинулась бегом в детский сад за сыном, а дочь у меня была за городом.

Ей как раз исполнилось два годика, она была в яслях, а ясли выехали за

город. Я решила забрать сына и отвести домой, а потом бежать за ней.

Хотелось скорее собрать всех вместе.

Подхожу к детсаду, а самолеты над городом, где-то бомбят. Слышу за

забором голос сынишки, ему было неполных четыре годика:

- Вы не бойтесь, мама сказала, немцев разобьют.

Заглядываю в калитку, а их там много, и это он так успокаивает других.

А увидел меня, начал дрожать, плакать, оказывается, он страшно боялся.

Привела его домой, попросила свекровь присмотреть, а сама пошла за

девочкой. Бегом! На том месте, где должны быть ясли, никого не нашла.

Деревенские женщины подсказали, что детей куда-то повели. Куда? Кто?

Говорят, что, наверное, в город. Было с ними две воспитательницы, машины они

не дождались и пошли пешком. До города десять километров... Но это же такие

маленькие дети, от годика до двух. Милая моя, я искала их две недели... По

разным деревням... Когда зашла в дом и мне сказали, что это именно эти ясли,

эти дети, я не поверила. Они лежали, извините, в испражнениях, с

температурой. Как мертвые... Заведующая яслями совсем молодая женщина, она

стала седая. Они, оказывается, весь путь до города прошли пешком, их теряли

по дороге, умерло несколько детей.

Хожу между ними и не узнаю свою дочь. Заведующая меня успокаивает:

- Не отчаивайтесь, ищите. Она должна быть здесь. Я ее помню.

Я нашла свою Элочку по одному ботиночку... Иначе бы я ее никогда не

узнала...

Потом сгорел наш дом... Мы остались на улице, остались в чем стоим. Это

уже немецкие части вошли в город. Нам некуда было деться, несколько дней я

ходила с детьми по улице. Встречаю Тамару Сергеевну Синицу, до войны мы с

ней были немного знакомы. Она выслушала меня и говорит:

- Идемте ко мне.

- Мои дети коклюшем болеют. Как я могу к вам идти?

У нее тоже были маленькие дети, они могли заразиться. А это же такое

время... Лекарств нет, больницы уже не работают.

- Нет, идем.

Милая моя, такое разве забудешь? Они картофельной шелухой с нами

делились. Из своей старой юбки я сшила сыну штанишки, чтобы что-нибудь ему

подарить на день рождения.

Но мы мечтали о борьбе... Мучило бездействие... Какое счастье было,

когда появилась возможность включиться в подпольную работу, а не сидеть,

сложа руки. Ждать. Сына, он побольше, он старше, на всякий случай я

отправила к свекрови. Она поставила мне условие: "Возьму внука, но чтобы ты

больше в доме не появлялась. Из-за тебя и нас всех убьют". Три года я не

видела сына, боялась к дому подойти. А дочь, когда за мной уже стали

следить, немцы напали на след, я взяла с собой, вместе с ней ушла в

партизаны. Я несла ее на руках пятьдесят километров. Пятьдесят километров...

Мы шли две недели...

Больше года она была там со мной... Часто думаю: как мы это с ней

пережили? Спросите меня - не скажу. Милая моя, такое выдержать невозможно.

От слова "партизанская блокада" у меня и сегодня стучат зубы.

Май сорок третьего... Меня послали с пишущей машинкой в соседнюю

партизанскую зону. Борисовскую. У них была наша машинка, с нашим шрифтом, а

потребовалась с немецким шрифтом, такая была только у нас. Это была машинка,

которую я по заданию подпольного комитета вынесла из оккупированного Минска.

Когда я пришла туда, к озеру Палик, через несколько дней началась блокада.

Вот куда я попала...

А я пришла не одна, я пришла с дочкой. Когда уходила на операцию на

день-два, я ее оставляла на чужих людей, а оставить ее на долгое время было

негде. И, конечно, ребенка я взяла с собой. И мы попали с ней в блокаду...

Немцы окружили партизанскую зону... С неба бомбят, с земли расстреливают...

Если мужчины шли только с винтовкой, то я несла винтовку, пишущую машинку и

Элочку. Идем, я споткнулась, она через меня - и в болото. Пройдем - и опять

летит... И так два месяца! Я клялась себе, что, если выживу, буду за тысячу

километров от болота, что я его больше видеть не смогу.

- Я знаю, почему ты не ложишься, когда стреляют. Ты хочешь, чтобы нас

вместе убили. " Это ребенок мне говорил, четыре годика. А я не имела сил

лечь, если я лягу, то уже никогда не встану.

Партизаны другой раз пожалеют:

- Хватит. Давай мы дочку понесем.

А я никому не доверяла. Вдруг начнется обстрел, вдруг без меня ее

убьют, и я не услышу? Вдруг потеряется...

Встретил меня комбриг Лопатин.

- Ну и женщина! - был он потрясен. - В такой обстановке ребенка несла и

машинку не бросила. Это же не всякий мужчина смог бы.

Взял Элочку на руки, обнимает, целует. Вывернул все свои карманы -

высыпал ей хлебные крошки. Она запила болотной водой. И по его примеру

другие партизаны вывернули свои карманы и высыпали ей крошки.

Когда мы вышли из блокады, я была совсем больная. Вся в фурункулах,

кожа сползала с меня. А на руках ребенок... Ждали самолет с Большой земли,

сказали, что, если он прилетит, отправят самых тяжелых раненых и могут взять

мою Элочку. И вот я помню эту минуту, когда ее отправляла. Раненые тянутся к

ней: "Элочка, ко мне... "," "Давай ко мне. Тут хватит места..." Они все ее

знали, она в госпитале пела им: "Эх, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы".

Летчик спрашивает:

- С кем ты здесь, девочка?

- С мамой. Она за кабинкой осталась...

- Позови маму, чтобы она летела с тобой.

- Нет, маме нельзя улетать. Она должна бить фашистов.

Вот такие они были, наши дети. А я смотрю на ее личико, и у меня спазмы

- увижу ли я ее когда-нибудь?

Я вам еще расскажу, как мы с сыном встретились... Это уже после

освобождения. Иду к дому, где свекровь жила, а ноги - вата. Женщины в

отряде, которые были постарше, предупредили:

- Ты, если увидишь его, ни в коем случае не признавайся сразу, что ты

его мать. Ты представляешь, что он без тебя пережил?

Бежит соседская девочка:

- Ой! Мама Лени. А Леня жив...

У меня ноги не идут дальше: сын жив. Она рассказала, что свекровь

умерла от тифа, а Леню взяла соседка.

Захожу к ним во двор. В чем я? В немецкой гимнастерке, в заштопанных

черных ватниках, в сапогах старых. Соседка меня сразу узнала, но молчит. А

сын сидит, босый, оборванный.

- Как тебя зовут, мальчик? - спрашиваю.

- Леня...

- А с кем ты живешь?

- Жил раньше с бабушкой. Когда она умерла, я ее похоронил. Я приходил к

ней каждый день и просил, чтобы она забрала меня в могилку. Я боялся один

спать...

- А где твои папа с мамой?

- Папа живой, он на фронте. А маму убили фашисты. Так бабушка

говорила...

Со мной было двое партизан, они хоронили своих товарищей. И они

слушают, как он мне отвечает, и плачут.

Тут я не выдержала:

- Почему же ты свою маму не узнаешь?

Он кинулся ко мне:

" Папа!! " Я в мужской одежде, в шапке. А потом обнял с криком: "

Мама!!!

Это был такой крик. Такая истерика... Он месяц меня никуда не отпускал,

даже на работу. Я брала его с собой. Ему мало было видеть меня, что я рядом,

он должен был за меня держаться. Вот мы сядем обедать, он одной рукой

держится за меня, а другой ест. Звал только: "Мамочка". И сейчас так

зовет... Мамочка... Мамуленька...

Когда мы встретились с мужем, недели не хватило, чтобы все рассказать.

Я ему и день, и ночь рассказывала..."

Раиса Григорьевна Хосеневич, партизанка

 

"Война - это все время похороны... Хоронить партизан приходилось часто.

То на засаду наткнется группа, то в бою погибнут. Я вам расскажу про одни

похороны...

Был очень тяжелый бой. В том бою мы потеряли много людей, в том бою и я

была ранена. И вот после боя похороны. Обычно над могилой говорили короткие

речи. Сначала выступали командиры, потом друзья. А тут среди погибших был

один местный парень, и на похороны пришла его мать. Стала она оплакивать: "А

мой же ты сыночек! А мы ж тебе хатачку будавали! А ты ж обещал, что нам

молодую приведешь! А ты же венчаешься с земелькой..."

Строй стоит, все молчат, ее не трогают. Потом она подняла голову и

увидела, что убит не только ее сын, а много молодых лежит, и она по тем,

чужим сыновьям стала плакать: "А мои ж вы сыночки родные! А ваши же мамочки

не видят вас, они не знают, что вас в земельку кладут! А земелька такая

холодная. А на дворе зима лютая. Так поплачу я вместо них, всех вас пожалею.

Мои вы родные... Родненькие..."

Она только сказала: "всех вас пожалею" и "мои вы родные" - все мужчины

в голос начали плакать. Никто сдержаться не мог, не имел сил. Строй рыдает.

И тогда командир крикнул: "Салют!" И салют все заглушил.

И вот меня поразило, я и теперь об этом думаю, величие сердца матери. В

таком великом горе, когда хоронят ее сына, у нее хватило сердца, чтобы

оплакать и других сыновей... Оплакать, как родных..."

Лариса Леонтьевна Короткая, партизанка

 

"Вернулась я в свою деревню...

Играют возле нашего дома дети. Я смотрю и думаю: "Которое же мое?" Все

одинаковые. И стриженые, как раньше овец стригли, рядами. Свою дочь я не

узнала, спросила, кто из них Люся. И смотрю, один из малышей в длинной

рубашке подхватился и побежал к дому. Трудно было разобрать, кто девочка, а

кто мальчик, так они были все одеты. Я снова спрашиваю:

- Так кто же из вас Люся?

Они показывают пальцем, что, мол, побежала. И я поняла, что это была

моя дочь.

Через какую-то минуту ведет ее за руку бабушка, это уже моей матери

мать. Она ведет ее мне навстречу:

- Идем, идем. Мы сейчас этой маме дадим за то, что она нас бросила.

Была я в мужской военной одежде, в пилотке и на лошади, а маму дочка,

конечно, представляла, как бабушку, как других женщин. А тут приехал солдат.

Долго она ко мне не шла на руки, пугалась. И тут обижайся не обижайся, а я

же ее не растила, она росла с бабушками.

В подарок я привезла с собой мыла. Это был по тем временам шикарный

подарок, и когда начала ее мыть, она кусала его зубами. Хотела его

попробовать и съесть. Так они жили. Мать свою я помнила молодой женщиной, а

встретила меня старушка. Ей сказали, что дочка приехала, она выскочила из

огорода на улицу. Увидела меня, руки распростерла и бежит. И я ее узнала,

бегу к ней. Она не добежала до меня несколько шагов, упала без сил. Я рядом

упала. Целую мать. Целую землю. И такая в сердце любовь, и такая ненависть.

Я помню, как лежит раненый немец и руками хватается за землю, ему

больно, а наш солдат подошел к нему: "Не трогай, это моя земля! Твоя там,

откуда ты пришел...""

Мария Васильевна Павловец, партизанский врач

 

"Я ушла на войну вслед за мужем...

Дочь свою я оставила у свекрови, но она скоро умерла. У мужа была

сестра, и она взяла девочку. А после войны, когда я демобилизовалась, она не

хотела мне отдавать моего ребенка. Говорила что-то вроде того, что у тебя не

может быть дочери, раз ты бросила ее маленькую и пошла воевать. Как это мать

может бросить своего ребенка, да еще такого беспомощного? Я вернулась с

войны, моей дочери уже было семь лет, а я ее оставила в три года. Меня

встретила взрослая девочка. Маленькая, она недоедала, недосыпала, рядом был

госпиталь, она ходила туда, выступала, плясала, ей давали хлеба. Она мне

потом рассказала... Ждала сначала папу и маму, а потом " одну маму. Папа

погиб... Она понимала...

Я часто дочку вспоминала на фронте, я ее ни на минуту не забывала, она

мне снилась. Очень тосковала. Плакала, что не я ей сказки на ночь читаю, она

засыпает и встает без меня... Кто-то ей косички заплетает... И я не

обиделась на золовку. Понимала... Она очень любила брата, он был сильный,

красивый, нельзя было поверить, что такого могут убить. А погиб сходу, в

первые месяцы войны... Их самолеты разбомбили утром на земле. Первые месяцы

и даже, наверное, весь первый год войны - хозяевами в небе были немецкие

летчики. И он погиб... Ей не хотелось отдавать то, что от него осталось.

Последнее. И она была из тех женщин, для которых семья, дети - самое главное

в жизни. Бомбежка, обстрел, а у нее одна мысль: как это ребенка сегодня не

купали? Я не могу ее осуждать...

Она говорила, что я жестокая... Без женской души... А мы ведь на войне

очень страдали... Без семьи, дома, своих детей... У многих дети остались

дома, не только у меня. Сидим под парашютом, ждем задания. Мужчины курят,

играют в домино, а мы, пока ракеты нет для вылета, сидим, вышиваем платочки.

Мы оставались женщинами. Знаете, вот мой штурман. Она хотела фотографию

домой послать, так мы ей, у кого-то нашелся платок, повязали тот платок,

чтобы погонов не было видно, закрыли гимнастерку одеялом. И она как будто в

платье... И вот так сфотографировалась. Это была у нее любимая фотография...

С дочерью мы подружились... Дружим всю жизнь..."

Антонина Григорьевна Бондарева, гвардии лейтенант, старший летчик