ТОП 10:

Однако под покровом внешнего процветания назревал серьезнейший политический кризис.



В течение первого столетия британского владычества Индия испытала глубокие социально-экономические потрясения. Земельно-податные преобразования, осуществленные английскими властями в конце XVIII и начале XIX вв. привели к созданию крупной земельной собственности (система постоянного земиндарства) в Бенгалии, Бихаре и Ориссе и мелкой парцеллярной крестьянской аренды (системы райотвари) – в южных провинциях. Усиленный ввоз английских промышленных товаров подорвал основу индийского кустарного производства. Древняя индийская патриархальная сельская община, основанная на сочетании примитивного земледелия с ручным домашним ремеслом, рухнула. Миллионы крестьян и ремесленников были обречены на голод и нищету.

Разрушая старые устои индийского общества, английские колонизаторы не создали новых условий, могущих обеспечить Индии прогрессивное экономическое и культурное развитие. К. Маркс писал в 1853 г.: «Гражданские войны, вторжения, завоевания, голод, - все эти сменяющие друг друга бедствия, какими бы сложными, бурными и разрушительными ни казались они для Индостана, затрагивали только его поверхность. Англия же подорвала самое основание индусского общества, не обнаружив до сих пор никаких попыток к его преобразованию. Потеря старого мира без приобретения нового сообщает современным бедствиям Индии трагический оттенок и [89] отрезает Индостан, управляемый Британией, от всех традиций и от всей прошлой истории».

Правда, в годы правления Дальхузи были проведены некоторые экономические мероприятия (сооружение Гангского ирригационного канала, строительство первой железной дороги, почта и: телеграф и пр.). Эти крохоборческие, минимальные нововведения были необходимы английской буржуазии для облегчения и удешевления вывоза индийского сырья и ввоза в Индию английских фабрикатов. Трудящиеся массы Индии не извлекли выгод из этих ничтожных «благ цивилизации», рассчитанных лишь на самих англичан да еще на туземную эксплуататорскую верхушку. Более того, положение индийских крестьян, ремесленников и рабочих ухудшилось, так как именно эти классы несли основное бремя непрерывно возраставших налогов, податей и повинностей, за счет которых содержались бюрократический аппарат британской администрации и англо-индийская армия.

Некоторая часть индийской аристократии также пострадала от британской политики. В результате проведения земельно-налоговой реформы в Бенгалии многие местные старинные аристократические роды разорились и были вытеснены новым слоем помещиков, вышедших из среды городского купечества, ростовщиков, спекулянтов, чиновников. Политика Дальхузи, бесцеремонно ликвидировавшая целый ряд индийских княжеств, лишившая многих туземных принцев их тронов, титулов, субсидий, нанесла немалый ущерб различным феодальным династиям. Наконец, после аннексии Ауда британская администрация значительно урезала права и владения местных крупных феодалов — «талукдаров».

Понятно, обиженные индийские феодалы вовсе не заботились об улучшении тяжкой участи порабощенного народа. Но мероприятия британского правительства, затрагивавшие их собственные интересы, порождали и среди них недовольство.

Английские власти не ограничивались только административно-экономическими мерами, но пытались укрепить в Индии и свое идеологическое влияние. Были изданы законы, запрещавшие некоторые религиозные обычаи и ритуалы индуизма. Английские миссионеры при поддержке правительства вели проповедь христианства среди индусов и мусульман; создавались отдельные европейские школы и колледжи, где обучение индийских детей велось на английском языке. Кроме того, британская администрация обложила налогами земли, принадлежавшие индийскому духовенству. Такая политика, разумеется, вызывала известное раздражение среди индуистского и мусульманского духовенства. А духовенство в ту пору пользовалось огромным влиянием среди народа.

Итак, к средине 50-х гг. брожение широко распространилось в самых различных социальных слоях Индии.

Англо-индийская армия была главной опорой англичан в самой Индии, основным инструментом английской агрессивной политики в [90] сопредельных с ней странах. Эта армия, как уже указывалось выше, состояла из европейских и индийских войск, общей численностью в 280 тыс. чел., из них 45 тыс. было англичан{106}.

Таким образом, горсточка англичан господствовала над огромной страной при помощи вооруженных сил, состоявших почти на 5/6 из самих индийцев. В военно-административном отношении эти вооруженные силы были разделены на три главные группировки: бенгальскую, бомбейскую и мадрасскую. Бенгальская армия являлась самой крупной из них и предназначалась для выполнения более ответственных задач. Расквартированная на обширных пространствах Северной Индии от Бенгальского залива до афганской границы, она насчитывала около 150 тыс. чел., из них англичан было немногим больше 20 тыс.

Индийские части комплектовались по-прежнему наемными солдатами — «сипаями». Костяк индийских войск составляла пехота. Так, например, на 155 батальонов индийской регулярной пехоты (по всем трем армиям) приходился лишь 21 полк регулярной кавалерии{107}. Впрочем, кроме регулярной конницы, существовали еще иррегулярные конные части, комплектовавшиеся преимущественно из жителей Ауда и северо-западных областей Индии, а после присоединения Пенджаба, — из сикхов, отличных, прирожденных кавалеристов.

Сипаи получали сравнительно приличное жалование деньгами и сверх того казенный паек и обмундирование. По словам Эдуарда Варенна, французского офицера, служившего в англо-индийской армии в начале 40-х гг. XIX в., сипай получал, находясь в гарнизоне, 17 франков, а во время похода 21 франк; из этой суммы он имел возможность систематически откладывать половину, а этого было достаточно, чтобы прокормить семью из пяти-шести человек. Понятно, что разоренные, постоянно голодавшие, индийские крестьяне и городские бедняки, прельстившись столь высокой по тогдашним понятиям платой, охотно нанимались на военную службу.

«Легкость рекрутирования здесь поразительна, она безгранична, — писал тот же Варенн. — Если бы понадобился миллион человек, его можно было бы набрать в шесть месяцев, без принудительной вербовки; достаточно было бы кликнуть клич на базарах. На каждом перекрестке, в каждом караван-сарае, в каждой лачуге, где приютилась беднота, найдется изрядное количество «омидваров» («людей надежды», как их с горькой иронией здесь именуют) — бедняков, потерявших все, что они имели, вплоть до орудий труда. Земледельцы, ткачи, безработные ремесленники сидят на корточках вдоль улиц, ожидая случая заработать на дневное пропитание для себя и своих семей. Вот вам волонтеры, которые на коленях будут умолять взять их на службу». [91]

Командные должности — не только в европейских, но и в индийских частях – замещались преимущественно англичанами. Были в армии офицерами и индусы и мусульмане, но они занимали подчиненное положение и были ограничены в правах. Дух жестокой расовой дискриминации господствовал в англо-индийской армии. Офицеры-индийцы не допускались к командованию в частях, где. находились солдаты англичане, да и в сипайских регулярных полках и батальонах высшие командные должности занимали англичане. В каждой роте сипаев обязательно был один английский офицер, наблюдавший за командирами-индийцами. Пределом продвижения по службе для индийского офицера был чин «субадара» (соответствующий английскому майору); ни полковником, ни генералом он стать не мог. Неравенство между английскими и индийскими офицерами ощущалось на каждом шагу: сплошь и рядом юнец-прапорщик англичанин заносчиво и пренебрежительно обращался с пожилым, заслуженным индийским субадаром.

Дальхузи рассказывал, что когда он впервые по прибытии в Индию пригласил к себе на бал нескольких индийских офицеров, то это новшество вызвало сильнейшее недовольство среди английского офицерства. Впрочем, в одном из своих писем Дальхузи отчетливо определил мотивы и границы своего «либерализма» в этом вопросе. «Я целиком разделяю мнение, что туземные офицеры не должны находиться на равной ноге с европейскими, — писал Дальхузи, — но я отрицаю, что это (т. е. приглашение в генерал-губернаторский дом. — Е. Ш.) означало уравнение их. Нельзя же под видом того, чтобы избегать уравнения с европейскими офицерами, низводить их до уровня сипаев. А их теперь фактически держат на уровне сипаев... Я поднимаю этих людей в глазах войск, которыми они предназначены командовать. Я поднимаю их в их собственных глазах, я оказываю им любезность и привязываю к правительству, которому они служат, но я отнюдь не ставлю их на одинаковый уровень с европейцами»{108}.

Естественно, что подобное обращение с индийскими командными кадрами не способствовало симпатиям офицеров-индийцев к англичанам. Тем не менее сипайские войска, находившиеся в более привилегированном положении, чем народ, лойяльно служил» британскому правительству. Но с течением времени брожение проникло и в их среду. И характерно, что именно сипаи бенгальской армии, эта главная опора правительства, явились застрельщиками антибританского восстания. «Восстание в Индии, — указывал К. Маркс, — начали не измученные англичанами, униженные, ограбленные до нитки райоты{109}, а одетые, сытые, выхоленные, избалованные англичанами сипаи»{110}. [92]

Как ни старались британские власти отколоть подачками в льготами местные войска от народа, сделать их своим послушным, слепым орудием, этого добиться не удалось. Сипаи были все же тесно связаны с городским и сельским населением, подвергавшимся угнетению и эксплуатации, и находились под сильным влиянием мусульманского и брахманистского духовенства. Немало повлияло на сипаев и поражение, понесенное англичанами в англо-афганской войне 1838–1842 гг., а также отдельные неудачи и тяготы сикхских войн.

Эти настроения еще больше усилились во время Крымской войны. Вопреки стараниям властей и прессы, тенденциозно освещавших ход военных действий, в Индии узнавали о героической обороне русскими войсками Севастополя, о затруднениях англофранцузской армии в Крыму. Французский консул в Калькутте де-Вальбезен сообщал, что вести «о неудачах англичан в Крыму не замедлили усилить брожение умов, разжечь страсти, ненависть, надежды низложенных династий. Дворцовые архивы Дели свидетельствуют о том, что Мохаммед-шах Богадур{111} во время осады Севастополя отправил секретную миссию к персидскому шаху с просьбой о помощи против англичан»{112}. Эдвардс в своих «Воспоминаниях» писал: «Не только армия, но и население, наблюдая за чрезмерным уменьшением контингентов королевских войск в Индии, пришли к убеждению, что военные ресурсы маленького, далекого острова (т. е, Великобритании. — Е. Ш.) истощены в результате тяжелой Крымской войны»{113}.

Признаки опасного брожения в сипайских частях наблюдались и прежде. Летом 1849 г., вскоре после окончания войны с сикхами, произошел мятеж местных войск (около 30 батальонов), расквартированных в Пенджабе и на северо-западной границе. Поводом для возмущения явилось распоряжение правительства об отмене обычной надбавки к солдатскому жалованью, в связи с окончанием пенджабской войны. Дело, правда, ограничилось лишь пассивным неповиновением и не дошло до насильственных действий и кровопролития; тем не менее это происшествие встревожило английское командование.

Тогдашний главнокомандующий англо-индийской армией Чарльз Нэпир указывал, что «возмущение сипаев — самая ужасная опасность, угрожающая нашей Индийской империи». Особенно опасным представлялся мятеж в частях, стоявших в пограничном с Афганистаном районе Равалпинди, окруженном воинственными горными племенами. Найденные в сипайских казармах листовки, написанные на языке «индустани», указывали на то, что здесь действовала какая-то конспиративная антибританская организация.

Волнения вскоре были подавлены Нэпиром. [93]

В конце 1856 г. и начале 1857 г. английское командование констатировало участившиеся случаи «нарушения дисциплины» в различных гарнизонах Бенгалии, Ауда, в районе Дели и Агары. Среди сипаев существовало крепкое единство и спайка; отчасти это объяснялось тем, что значительное количество их было навербовано из одной области — Ауда, а также тем, что большинство солдат-индусов принадлежало к двум высшим кастам (брамины, кшатрии).

Несомненно, этот комитет не был единственным. Во многих городах долины Ганга действовали тайные мусульманские и индусские организации. Между ними, по-видимому, существовали связи, но вряд ли эти связи носили организованный и систематический характер. Единого же центра, руководящего всей подпольной работой, не было, да в условиях Индии того времени и быть не могло.

В начале 1857 г. на вооружение индийской армии поступили ружья с патронами нового образца. Эти патроны изготовлялись на оружейном заводе в Дум-дум (предместье Калькутты); там же солдат обучали обращению с новым оружием. Вскоре среди сипаев распространился слух, что, якобы патроны смазаны свиным и коровьим салом. Как известно, в те времена солдат, заряжая ружье, сперва надкусывал патрон. Корова, по брахманистским верованиям, считается священным животным, и убой коров у индусов запрещен. Агитаторы разъясняли сипаям-индусам, что, заставляя их [94] надкусывать патрон, смазанный говяжьим жиром, англичане намеренно толкают их на святотатство; что же касается сипаев-мусульман, то для них якобы предназначаются патроны, смазанные свиным салом, до которого правоверному мусульманину и дотронуться нельзя. Итак, нововведение было истолковано сипайской массой как сознательное оскорбление религиозных чувств индийских солдат англичанами. Слухи быстро облетели всю бенгальскую армию, а также население долины Ганга. Это и была та искра, которая привела к взрыву.

Английское командование не вполне отдавало себе отчет в серьезности положения. Оно считало, что суровая расправа с несколькими зачинщиками мятежа быстро усмирит вышедших из повиновения сипаев.

13 марта 1857 г. в Бархампуре и Барракпуре (Бенгалия) вспыхнул мятеж сипаев 1.9-го и 34-го пехотных полков. Мятеж был быстро подавлен, оба полка расформированы, а зачинщик барракпурского инцидента сипай Мангал-Панда, застреливший троих англичан, в том числе английского сержанта, повешен. Однако, вопреки оптимистическим ожиданиям английского командования, расправа не только не содействовала успокоению, но произвела как раз обратное действие.

10 мая в Мируте, расположенном на берегу Джумны, сипаи 11-го и 20-го пехотных полков и 3-го полка легкой кавалерии перебили офицеров-англичан, освободили из тюрьмы своих товарищей, заключенных за нарушение дисциплины, и затем, покинув Мирут, устремились к Дели. Бунт вспыхнул стихийно, без всякого организованного руководства. В составе местного гарнизона имелись значительные по численности английские части: 6-й гвардейский драгунский полк, части конной и полевой артиллерии и стрелковый батальон. Но начальник гарнизона генерал Хьюитт проявил полную растерянность; повстанцы беспрепятственно вышли из Мирута.

«При изучении этих событий, — писал К. Маркс в одной из своих статей, посвященных сипайскому восстанию, — всякого поражает поведение английского командира в Мируте; его запоздалое появление на поле битвы еще менее понятно, чем вялость, с которой он преследовал мятежников. Так как Дели расположен на правом берегу Джумны, а Мирут на левом — и оба берега соединены только одним мостом у Дели, — то ничего не могло быть легче, как отрезать отступление бежавшим»{116}.

В самом Дели англичане успели взорвать оружейные склады, чтобы они не достались восставшим. Но спастись им не удалось. При приближении мирутских сипаев к Дели восстали сипайские части местного гарнизона, к которым присоединилось население города. Все англичане, за исключением немногих, успевших удрать, были перебиты.

Захват Дели повстанцами имел большое политическое значение. Это была старинная столица империи Великих Моголов, да и сам [95] отпрыск этой, некогда могущественной мусульманской династии, продолжал жить здесь в качестве английского заложника. Как уже указывалось, он, а особенно его сыновья не теряли надежды на реставрацию своего престола. Теперь, казалось, наступил момент, когда эта мечта могла осуществиться.

Повстанческое войско состояло из индусов и мусульман. Но в Дели наибольшим влиянием пользовались мусульманская знать и мусульманское духовенство. Мохаммед Багадур-шах был провозглашен императором. Конечно, такое руководство не было способно успешно решить задачу освобождения Индии. Реставрация деспотической феодально-мусульманской династии, запятнавшей себя жестокими притеснениями и грабежом народных масс, отдавшей сто лет назад страну иноземным захватчикам, меньше всего отвечала интересам индийского народа. Тем не менее восстание сипаев в Мируте и Дели было знаменательным событием. Это была первая в истории британского владычества в Индии попытка объединенной борьбы индусских и мусульманских масс против общего врага — чужеземных поработителей. Следует также иметь в виду, что военный бунт сипаев был лишь началом широкого народно-освободительного движения в Индии.

«Это первый случай в истории, — отмечал тогда К. Маркс, — что сипайские полки перебили своих европейских офицеров; что мусульмане и индусы, забыв взаимную неприязнь, объединились против своих общих господ; что «волнения, начавшись среди индусов, привели к возведению на трон в Дели магометанского императора»; что восстание не ограничилось небольшим количеством местностей и что, наконец, восстание в англо-индийской армии совпало с проявлением общего недовольства против английского господства со стороны великих азиатских народов, ибо восстание бенгальской армии, вне всякого сомнения, тесно связано с персидской и китайской войнами»{117}.

Войны, о которых упоминает здесь К. Маркс, это: англо-иранская война 1856–1857 гг. из-за Герата, вторая опиумная война, ведшаяся англо-французской коалицией в 1856–1858 гг. против Китая. Сюда же следует добавить широкое народное движение тайпинов в Китае. Совпадение было далеко не случайным. Агрессивная колониальная политика западноевропейских держав — главным образом Англии — вызвала ответное движение в странах Востока.

Из района Дели восстание перекинулось на другие города Северной Индии. Мятежи сипаев вспыхнули в Агре, Аллахабаде, Канпуре, Лукноу, Бенаресе. Особенно широкие размеры приняло движение в Ауде. Здесь во главе восстания стал Нана-Саиб, приемный сын последнего маратского пешвы, живший невдалеке от Канпура. Лишенный лордом Дальхузи сана и пенсии, он стал ярым врагом англичан и был одним из главных руководителей заговорщической организации в Ауде. [96]

Мятеж сипаев в Канпуре начался 6 июня 1857 г. Начальник местного гарнизона Хью Уиллер, заблаговременно укрепивший Канпурскую цитадель, перевел туда всех англичан с их семьями. Восставшие сипаи осадили цитадель. Англичане держались около двадцати дней, а затем повели переговоры с Нана-Саибом, соглашаясь сдать крепость при условии, что им будет предоставлена возможность покинуть город и отправиться в Калькутту. Нана-Саиб дал согласие. Но, когда англичане уселись в баркасы и готовились к отплытию вниз по Гангу, с берега был открыт огонь. Уце-цела только одна лодка, остальные погибли.

Британская печать, воспользовавшись этим случаем, стала вопить о «неслыханных жестокостях» повстанцев, стремясь, очевидно, очернить индийский народ в глазах европейского буржуазного общественного мнения. Однако поведение сипаев было лишь неизбежным проявлением гнева народных масс, которые в течение целого столетия подвергались угнетению, насилиям и грабежам британских властей. «Жестокости, совершенные возмутившимися сипаями, — писал К. Маркс, — действительно ужасны, отвратительны, невыразимы — таковы как это бывает только в войнах гражданских, национальных, расовых и особенно религиозных...»

Однако Маркс отмечает, что когда подобные же свирепые расправы учинялись в Европе реакционными силами над революционным народом, то так называемая «порядочная Англия» одобряла и приветствовала их. «Как ни гнусно поведение сипаев, — продолжал К. Маркс, - оно представляет лишь концентрированное отражение поведения самой же Англии в Индии не только в период основания этой Восточной империи, но даже в последние десятилетия ее долгого и ничем не нарушаемого управления ею»{118}.

Нана-Саиб провозгласил себя пешвой и торжественно объявил о восстановлении Маратской державы. Это вызвало недовольство среди сипаев-мусульман. Канпурские сипаи настаивали на немедленном походе к Дели с тем, чтобы объединиться с тамошними повстанческими силами. Однако Нана-Саиб понимал, что в этом случае его руководящее положение будет утеряно и ему придется подчиниться главенству мусульман, поэтому он противился выступлению из Канпура.

В Лукноу, поблизости от Канпура, также произошел мятеж. Английский резидент Генри Лоуренс с отрядом охранных войск и немногочисленной группой живших в городе англичан укрылся на территории британской резиденции. 30 июня на рассвете он попытался атаковать силы повстанцев, приближавшихся к городу. Лоуренс выступил с небольшим отрядом, состоявшим из 300 английских пехотинцев, 230 сипаев (не присоединившихся к повстанцам), небольшого количества всадников и десяти пушек. В стычке с сипаями на Файзабадской дороге английский отряд был разбит, его остатки отступили в свое убежище, которое вскоре было блокировано [97] повстанцами. Разрывом бомбы, попавшей в помещение резиденции, Лоуренс был убит. Все же английский гарнизон продолжал сопротивляться и продержался до ноября, когда на выручку ему, наконец, пришел отряд генерала Коллина Кемпбелла.







Последнее изменение этой страницы: 2017-02-07; Нарушение авторского права страницы

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.227.233.78 (0.011 с.)