Я облизала вдруг пересохшие губы.

— Думаю, да.

— Тогда у меня не будет в другом месте соблазна.

В обычной ситуации навертела бы я в этих вампирах дырок серебряной дробью, пока еще вижу дневной свет. Или старым добрым осиновым колом. Но эти-то из Арлекина, и относиться к ним надо как к мастерам, то есть очень живучим вампирам. Это значит: сперва серебряной дробью, потом обезглавить, удалить сердце и сжечь его вместе с головой. Тело сжечь на отдельном костре. Пепел потом развеять над текучей водой. И если ты уж совсем параноик — над разными текучими водами. Вот интересно, я параноик — или просто осторожна? Эти вампиры чуть не убили Жан-Клода, Ричарда и меня на расстоянии, причем используя силы, каких я раньше никогда не видела. Нет, я не параноик.

Отрезать голову и вынимать сердце — работа очень грязная. Случалось, что ликвидаторы вампиров уходили из профессии после нескольких таких случаев — духу не хватало. А у меня хватит? Да. А позволю ли Олафу помогать? А черт побери, другие добровольцы будут? Эдуард сделает, если я попрошу, но, если честно говорить, разделка тел у Олафа получается лучше. Совершенство достигается практикой, а ее у Олафа много было.

— А что значит, что он как алкоголик? — спросила Клодия.

— Эдуард, расскажи ей. Я пойду документы посмотрю.

— Без охраны не пойдешь, — ответил он.

— Хорошо, посылай со мной охрану.

— Где эти документы?

— У меня в кейсе, дома у Жан-Клода.

— В «Цирк Проклятых» ты без меня не пойдешь, Анита.

— Или без меня, — добавил Олаф.

— Если я скажу «или без меня», ты рассердишься? — спросил Питер.

— Да, — нахмурилась я в его сторону.

Он просиял улыбкой — так ему было приятно тут быть, с пристегнутыми к телу стволами и клинками. Он даже надел черную футболку, но хотя бы джинсы на нем были синие. Но кожаная куртка — черной. Ботинки коричневые и такие же, как у Эдуарда — настоящие ковбойские, а не надеваемые на танцы, как у Олафа. Хотя тот факт, что мне его ботинки кажутся клубными, лучше держать про себя.

— Присоединяю к ним свой голос, — сказала Клодия.

— Твоего мнения не спрашивают, женщина, — обрезал ее Олаф.

— Так, хочу внести ясность, — сказала я. — Клодия — наш охранник. Тебе это не нравится, я знаю, но я ей доверяю свою жизнь.

— Под ее охраной ты чуть не погибла.

— А не попадала я пару раз в больницу в Нью-Мексико, где ты вроде бы прикрывал мне спину?

Его лицо исказилось яростью, губы вытянулись в ниточку, глаза будто запали еще глубже.

— Так не кати бочку на Клодию, если не можешь лучше.

— Я могу работать лучше женщины.

— Фигня, — ответила я.

— Анита? — спросила Клодия.

— Да?

— Давай я докажу.

Я вздохнула.

— Как бы ни нравилась мне мысль, что вы сцепитесь с Олафом, прошу этого не делать. Я знаю, где сейчас два плохих вампира, и у меня есть ордера на ликвидацию.

— Откуда ты знаешь, где они? — спросил Эдуард.

— В моем видении со стола в номере упал лист бумаги с эмблемой отеля. Если они не проснулись и не смылись, то они наши. — Я посмотрела на Олафа: — Если ты не будешь меня тормозить, заводя ссоры с моими охранниками, то сегодня мы убьем двух вампиров. Они настолько сильны, что надо будет вынуть сердца и отсечь головы.

— Как в Нью-Мексико, — сказал он, и нетерпеливое мурлыканье прозвучало в его голосе.

Я кивнула, заставив себя проглотить слюну вопреки чувству, которое можно было бы назвать тошнотой.

— Да.

— Чтобы снова охотиться с тобой, Анита, я позволю этой вот верить, во что ей хочется.

Я понимала, какая это для Олафа огромная уступка.

— Я не верю, верзила. Я знаю, — ответила ему Клодия.

— Клодия, — сказала я, — пожалуйста, черт тебя побери, будь от него подальше, ладно? Он не в силах изменить свое мнение о женщинах, так что не вертись около него, и мы тогда все сделаем. О’кей?

Ей это не понравилось, но она кивнула.

— Отлично. Эдуард, ты объяснишь охранникам, почему Олаф не должен оставаться наедине с женщинами. Я хочу увидеть Ричарда живьем, а не только в видении. Когда ты всем расскажешь, какой он большой и страшный, найди меня и отвезешь меня в «Цирк Проклятых» за ордерами.

— Я не хочу, чтобы ты была не у меня на глазах без охраны, Анита.

— Бог ты мой, Эдуард, сейчас же день!

— Да, и ты лучше меня знаешь, что у мастеров вампиров есть люди-слуги, есть защищающие их звери, да и просто жертвы их влияния, готовые сделать все, что им говорят.

Я закивала — чуть чаще, чуть быстрее чем надо.

— Ладно, ладно, ты прав. Я устала, и… да ладно, дай мне пару охранников, чтобы я пошла навестить Ричарда.

Надо было мне сообразить, кого включит Эдуард, если будет набирать охрану. Сопроводить меня в больничную палату Ричарда — это работа легкая и безопасная. То есть должна быть такой.

Я пошла к двери — один телохранитель шел впереди, другой сзади. В арьергарде был Питер.

Перед палатой Ричарда у меня с моими телохранителями вышел спор. Вторым из них был Циско, которому уже было целых восемнадцать. Ощущение у меня было — как у опекуна на выпускном балу. Но то, что оба они еще сопляки, не снизило их упрямства. Даже, наверное, повысило.

— Был приказ, — сказал Циско, — чтобы ты никуда не ходила без сопровождения хотя бы одного охранника. — Он провел рукой по тщательно обесцвеченным кончикам волос и нахмурился, чем-то недовольный.

— Мне не нужны зрители при встрече с моим бойфрендом.

— Приказ есть приказ, — возразил он.

Я посмотрела на Питера — все еще не привыкла, что мне для этого надо задирать голову. По телефону я его себе представляла с меня ростом, с той же стандартной короткой стрижкой каштановых волос. Но этот брюнет был пострижен коротко, сверху подлиннее, не совсем как скейтер, но близко к тому. Более это было современно, более подростково и менее по-детски. Мне это не нравилось.

— Питер, я хочу уединения, и ты это понимаешь.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Анита, мне уже не четырнадцать.

— К чему ты это?

— К тому, что я сочувственный, но не дурак. Эдуард дал приказ, Клодия и Римус его подтвердили.

Оба они настолько молоды, что я подумала: их можно смутить настолько, что они позволят мне говорить с Ричардом наедине.

— О’кей. Кто хочет смотреть на наше с Ричардом эмоциональное поведение?

Они переглянулись.

— А насколько эмоциональное? — спросил Циско.

— Откуда я знаю? Может, я буду плакать. Может, мы передеремся. Со мной и с Ричардом никогда наперед не знаешь.

Циско объяснил Питеру, будто меня здесь и не было:

— Они здорово странно себя друг с другом ведут.

— А в чем странность? — спросил Питер.

— Эй, я тут стою! — возмутилась я.

Циско обернулся ко мне темными глазами:

— Вы с Ричардом как пара — это жуткая жуть. Уж извини, но это правда.

Я не смогла не улыбнуться:

— Жуткая жуть, значит?

Циско кивнул.

Я вздохнула:

— Ладно, допустим. Но я хотела бы уединения, хоть малость. Ричард чуть не умер, и я тоже.

— Извини, Анита, — сказал Циско, — но я не могу. Один из нас должен быть с тобой там.

— Мое слово уже ничего не значит?

— И Клодия, и Римус ясно дали понять: если я снова облажаюсь, меня нету. Уволен вчистую. И я не хочу облажаться снова.

— А что ты сделал? — спросил Питер и тут же покраснел. — Извини, извини, не мое дело. Потом.

— Потом, — кивнул Циско.

Он понюхал воздух и повернулся к дальнему концу коридора. Из-за угла вышла Соледад. Увидев нас, она вдруг изменилась в лице, потом упала на четвереньки и поползла к нам. Не теми почти сексуальными движениями, что бывают у оборотней, а как будто она сломана, будто ей больно двигаться.

— Что такое? — спросила я.

Голос ее прозвучал так же сломано:

— Я стреляла в Ричарда. Прости меня.

— Ты стреляла в Ричарда, — повторила я и посмотрела на Циско.

Он пожал плечами и глянул на меня так, будто хотел сказать: «Ага».

— Наверное, если бы она не выстрелила, он бы вырвал сердце Жан-Клода.

— Прости, — повторила Соледад. — Я не знала, что мне делать.

Она остановилась перед нами, воздев руку в воздух, опустив голову. Я такой жест видела у львов. Это такая просьба подойти ближе, когда ты точно знаешь, что твой доминант тобой недоволен.

Мне было сказано, что кто-то из охранников стрелял в Ричарда, и это спасло Жан-Клода, но кто именно стрелял — мне не сказали. Я смотрела на женщину, поднявшую руку в жесте просьбы о прощении. Она как-то все же выполнила свою работу. Что бы сделала я на ее месте? Стояла бы столбом. Я бы не смогла выстрелить в Ричарда, чтобы спасти Жан-Клода. Стояла бы столбом, и Жан-Клод погиб бы. А это наверняка убило бы и Ричарда, и меня. Черт бы побрал.

— У нее отобрали оружие, — сказал Циско, — на то время, пока не рассмотрят этот случай.

— Как у копа, участвовавшего в стрельбе, — сказала я.

— У нас много бывших полицейских, — сказал Циско и посмотрел на меня вопросительно, словно говоря: «Ну, и что ты будешь делать?»

А что я буду делать? Я вздохнула, опустила голову и пошла вперед. Ну почему в разгар любого кризиса я должна нянчиться с чьими-то эмоциями? И носитель этих эмоций обычно опасен, вооружен или должен быть крутым парнем — или же девушкой. Часто монстры оказываются куда слабее, чем с виду кажется.

Я подошла к ней и протянула ей левую руку. Обычно это делается как рукопожатие, но я стреляющую руку держу свободной — привычка. Соледад издала какой-то всхлип и сжала протянутую руку. У меня была секунда ощутить, как она невероятно сильна, пока она подползала ближе, чтобы ткнуться в эту руку лицом. Потерлась о нее щеками, тихо бормоча:

— Спасибо, Анита, спасибо. Я виновата, я так виновата.

Слезы ее холодили мне кожу. Вот интересно, что слезы всегда холоднее, чем кровь, а ведь ощущение должно быть одинаковое? Ее сила пылала у меня на коже дыханием великана — горячая, вездесущая. Любая сильная эмоция может лишить оборотня самообладания.