Цель. Благо. Благо и космос.



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Цель. Благо. Благо и космос.



Античное мышление неизменно задается простым вопросом: для чего? Прибегая к более поздним определениям, можно сказать: оно зиждется на принципе телеологизма, т.е. целесообразности. Ведь если что-то происходит, то происходит не просто так — у него есть причина, его порождающая, а также и причина, ради которой возникшее и причастное бытию выступает в путь: „Начало вещи, — утверждает Аристотель, — то, ради чего она есть, а становление — ради цели" (Платон, «Горгий» 507d; Аристотель, «Метафизика» IX 8, 1050а9; ср. «Никомахова этика» VI 2, 1139а31 слл.). При этом цель есть не только у каждого поступка, но и у всякой вещи, которая существует не просто так. И потому она должна, во-первых, выполнять некое собственное предназначение и, значит, имеет свою судьбу и, во-вторых, стоять в нужной пропорции и гармоническом уложении космоса — ведь у целого и у любой его части есть некоторая цель. Если же есть цель, есть и смысл — "ради чего". Значит, все по видимости случайные и хаотические стремления должны сходиться к единому пределу.

А то, к чему все стремится, есть для многих античных мыслителей Благо. "...У всех действий, — как говорит Платон, — цель одна — Благо, и... все прочее должно делаться ради Блага, но не Благо ради чего-то иного" («Горгий» 499е; ср. Плотин «Эннеады» 1, 7, 1). И вот это самодовлеющее Благо есть первая и последняя конечная целевая причина ("ради чего", του ενεκα) и совершенная цель мира и сущего.

Но как Бытие относится к Благу? Вопрос, надо признать, не такой простой, и в античной философии можно найти весьма различные ответы на него. Благо есть Благо для всего, в том числе и для самого себя. Оно — то, ради чего устроено и существует все зримое, оно дает и смысл, и бытие всему сущему. Благо, как понимает его Платон, — безначальное начало как бытия, так и познания: „Познаваемые вещи могут познаваться лишь благодаря Благу; оно же дает им и бытие, и существование, хотя само Благо не есть существование, — оно — за пределами существования, превышая его достоинством и силой" («Государство» VI, 509Ь; ср. Плотин, «Эннеады» V, 2, 1). Значит, Благо — по ту сторону, выше бытия, выше всех сотворенных вещей и выше не-сущего и не смешано с ними. При этом, будучи сверх- и до-бытийным, оно сверхсуще и не относится к существующему: оно прежде-сущий источник, "родитель бытия", и только благодаря этому своему почти не выразимому в слове (потому что слово все-таки определяет сущее и относится к сущему) сверхсущественному небытию все есть здесь. Более того, все сущее определяется в своем стремлении к конечной цели и Благу. Поэтому Благо недоступно точному познанию, ибо знание знает бытие, потому что есть бытие; Благо же выше бытия. Благо постоянно пребывает как бы под сомнением, — несомненно лишь то, что без него ничего нет и быть не может, нет и бытия.

Позднее понимание Бога как сверхсущего Блага характерно для апофатической, или отрицательной, теологии, тесно связанной в своих истоках с греческой платонической мыслью. Так, Григорий Нисский говорит, что мы знаем лишь то, что Бог есть (не как бытие, но как сверхсущее его начало), но что Бог есть — не знаем; так же высказываются и Дионисий Ареопагит, и Иоанн Дамаскин, и Максим Исповедник, и Григорий Палама. Михаил Пселл, стоящий у самого устья греческой мысли, уже византийской, но по-прежнему питающейся от своих античных истоков, так рассказывает о своем философском развитии: „Намереваясь затем подняться к первой философии и приобщиться к чистому знанию, я обратился к рассмотрению бестелесных понятий в так называемой математике, которая занимает среднее положение, с одной стороны, между наукой о телесной природе и независимым от нее мышлением и, с другой стороны, между самими сущностями, которыми занимается чистая мысль, дабы затем постигнуть и нечто еще более высокое: сверхсущее и сверхмыслимое" («Хронография». М., 1978. С. 81).

Таким образом, о самом Благе можно говорить только отрицательно, апофатически — оно выше всего, выше мнения, представления, суждения и понятия, выше познания, выше стремления, вне тождества. По этой причине следует сказать, что первое самотождественное и самостоятельное — это бытие: ведь бытие стоит в самом себе, начинаясь при Благе.

Благо — до и вне определения и выражения. Даже и слово его не достигает. Благо — ничто из сущего. Если и можно говорить о Благе, то только как об абсолютном сверхсущем единстве, едином, делающем возможным бытие.

Как доказывает Платон в своем диалоге «Парменид» (137с слл.), для того чтобы было нечто познаваемое, доброе, прекрасное, — вообще что-то было, прежде должно быть единое — начало тождественности. Но коль скоро единое — начало (а также и конец), оно должно быть целью стремления всего. И как таковое оно — Благо, запредельная, недостижимая цель (достижимыми могут быть только ее множественные конечные бытийные представления), высвечивающая все существующее, но само выше познания, бытия и даже мнения. И вот Благо само по себе и есть единое трансцендентное, которому ничто не причастно. Если же положена множественность, то, помимо самого единого, положено и бытие, "есть", находящееся в сфере двуединства "единое-есть", где положена единица, единое как принцип единения, но вместе с ним, нераздельно — также и принцип множественности, инаковости. Поэтому вообще, для того чтобы нечто было, было бы и само чистое бытие, необходимо наряду с тождественным положить и иное. Поэтому и чистое бытие как абсолютное положительное предполагает также и абсолютное отрицательное и неотделимо от него, — как бы некой тени, "тьмы небытия", наличной при свете, хотя и не существующей самостоятельно, без и вне света. Бытийный этот свет обязательно должен предполагать тень, чтобы быть видимым и зримым: "...не будь Солнца, — говорит Гераклит, — мы бы не знали, что такое ночь" (В 99). Свет в сущем зрим только при наличии тени, вещи видны как объемные только из полутеней. Но, как говорит Платон, а вслед за ним и вся платоническая традиция в лице Плотина, Ямвлиха, Прокла, — выше бытийного, чреватого инаковым света пребывает абсолютный свет Блага самого по себе, свет незримый и невидимый, ибо не причастный иному и не смешанный с ним и потому неразличимый, неотличный от абсолютного мрака.

Таким образом, Благо задает единораздельную структуру всего бытийного и становящегося, которая образует прекрасную гармонию. Гармония же, или лад, — это совершенная прилаженность, притертость одного к другому во всеобщем уложении, соразмерность, неявная, "тайная" Гераклитова симметрия, проявляющаяся исподволь, порой в нарочитых неточностях архитектурного строения мира. (Так строят греки корабль на верфи: к остову прилаживают доску за доской, чтобы между ними не осталось ни малейшего зазора.) И эта прекрасная, одухотворенная, живая, причастная бытию структура есть космос (Платон, «Тимей» 29d слл.; Плотин, «Эннеады» VI, 6, 18; Филолай, В 21) — такое уложение, где у каждого есть свое собственное место — как физическое, так и логическое и онтологическое; значит, у каждого есть свой смысл. К этому месту каждое и стремится, определяясь Благом.

Поэтому Благо устанавливает целую иерархию существующего, лестницу всевозрастающей простоты, единства и совершенства, восходящую к самому Благу, стоящему во главе иерархии, однако вне её. Принципами иерархии выступают запредельность Блага и его единство и единственность, проявляющиеся прежде всего в идеальном умопостигаемом космосе, собрании чистых бытийных форм — прообразов вещей — эйдосов, или идей. В космосе этом, прекрасном уложении, руководимом стремлением к Благу, и проявляется совершенство и предназначение каждого.

Бытийные эти формы находятся во взаимосвязи и общении, κοινωνια (Платон, «Софист» 254Ь-с; «Государство» V, 476а), направляемом Благом и к Благу, устанавливающему при этом порядок, ταζις — принцип организации космоса. Ноэтический, или умный, космос устроен по принципу всеединства и образует такую структуру, где пребывает "все во всем", где каждый элемент служит представлением и отображением целого и восстанавливает это целое в себе во всей полноте, где каждая часть — также и все, несмешанная, но и неотделимая от целого. Поэтому всеединство — такое бытийное единство, которое предполагает также и множественность, не содержит в себе своего единого и уникального начала, Блага (ибо оно выше бытия и существования), но неизменно являет отблеск его совершенства.

Отражение идеального космоса (главным образом для Платона и платонизма) — космос физический, телесный, в котором также явлен свой порядок, чин, но уже делающий невозможным неслиянное взаимопроникновение, — напротив, каждое существует телесно, т.е. выплотненно, исключая из своего места, топоса, всякое другое. Так думают греки, представляя, пусть и несовершенно, небесную, т.е. идеальную гармонию. Таким образом, иерархичность уложения неотъемлемо присуща всему существующему и проявляется и в мире текучего, уподобленного вечному неизменному космосу. Такая упорядоченность открывается греческому взору во всем: в иерархии бытийных форм, наук, граждан полиса, типов государственности, самом душевном устройстве. Но первая и главная иерархия — в устройстве целого: сверхсущее Благо; бытие, проявляющееся в системе самостоятельных, но связанных воедино эйдосов умопостигаемого космоса; отраженного космоса смешанных текучих, рожденных и смертных вещей; промежуточных между телесным и умопостигаемым геометрических сущностей; наконец, инаковости, небытия, материи. Мы же стоим где-то в центре этого устроения, на середине невидимой линии, протягивающейся от сверхсущего Блага сквозь сущее к преходящему и наконец к абсолютно не-сущему, откуда крайние оконечности плохо видны или даже почти совсем неразличимы. И высшее в этой иерархической структуре оставляет след, ιχνος (c?- Плотин, «Эннеады» V, 5, 5), в виде низшего, низшее же свидетельствует о высшем; высшее образует низшее по преизбытку и благости, в некоем духовном свете, просвещающем все целое, хотя и ослабевающем по мере спуска вниз; низшее же неизменно стремится подняться к своей "отчизне", и самое стремление, представленное через любовь, эрос, стержнем пронизывает все; высшее определяет низшее, низшее причастно высшему и только так живет и держится.

Литература:
Никулин Д.В. Цель. Благо. Благо и космос./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.199-203

 

 

Сущность.

Мы установили, что в основании античного миросозерцания лежит представление о бытии как неизменном пребывании, так что сама философия оказывается основанной на понятии сущего или сущности. Только сущее мыслимо и, имея опору в бытии, самостоятельно, не зависит от изменения и течения или (согласно более полному пониманию, в латинской транскрипции) есть субстанция, т.е. основание самого себя. Античные мыслители значительно расходятся в понимании сущности. Так, для Платона сущее — это идея, или эйдос, истинная причина сущего, а также и возникновения, — причина, позволяющая знать данную, эту, вещь в качестве таковой, определенной в ее предназначении под своего рода гнетом, игом или ярмом бытия-эйдоса, а тем самым и прилагать к ней имя и определение, прозревать единое во многом, тождественное в нетождественном и пребывание в становлении (ср. «Государство», VI, 507Ь, 508а; «Теэтет» 185Ь слл.; «Федон», 99с слл.). Сущее это отделено от вещей, запредельно, или трансцендеНтно им, что, в частности, выражается в отделенности бытия от потока возникновения. Для Аристотеля же первичная сущность — это то, что не сказывается ни о чем другом, но о чем сказывается все другое («Категории» 2а11 слл.; «Метафизика» III 6, 1003а9; VII 3, 1029а8). Иными словами, сущность — универсальный сток всех свойств, сомосущее. Впрочем, для Аристотеля подобным самосущим прежде всего является конкретное "определенное нечто", "вот это" и только потом — всеобщее, вторая сущность. Но "вот это", очевидно, должно быть составным, т.е. предполагать как форму, так и материю, — и здесь один из пунктов существенного расхождения Аристотеля с Платоном. Однако для обоих крупнейших античных философов сущность или сущее представляет нечто тождественное, нечто определенное, причастное цели, смыслу, бытию.

Тождественность же сущего проявляется именно в том, что оно самостоятельно, — поэтому все свойства сущности или, говоря языком аристотелевской логики, все предикаты субъекта-субстанции зависят и определяются самой сущностью, а не наоборот. Или иначе: сущность первее свойств, — и по определению, и по познанию, и по времени (Аристотель, «Метафизика» IV 2, 1004Ь10; VII 1, 1028а33-34; «Никомахова Этика», I 4, 1096а21). Предикаты сказываются о подлежащем, сущем (по Аристотелю); вещи свидетельствуют в своей причастности о парадигме — идее (по Платону). Поэтому сущее — то, что существует через себя, хотя и по причастности Благу, началу бытийного умопостигаемого мира сущего, а свойство существует через другое.

Потому сущее, бытие представляет подлинную объективную реальность. (Приоритет объективного зафиксирован в самой структуре падежей древнегреческого языка: именительный — родительный — дательный — винительный. Именительный фиксирует объект-подлежащее; родительный обозначает движение откуда, т.е. от объекта к субъекту, говорящему; дательный обозначает пребывание где, т.е. здесь, при субъекте, и наконец винительный — движение куда, т.е. обратно к началу, к предмету самому по себе.) И все же бытие всегда предполагает иное (сама форма диалогического письма, которую избирает Платон, предполагает другое, не нами порождаемое, взаимную сущность, в которой каждое остается все-таки самостоятельным, не теряет своего лица, лика) общение-койнонию, т.е. взаимодействие и связь. Да и в космосе преходящих тел и предметов все находится в связи, симпатии всего во всем, являя притом и бытие по причастности ему; понятие же причастности есть понятие связи. Если же целый мир представляется собранием связей, одних только функциональных зависимостей, то он уподобляется множеству зеркал, которые многократно отражают друг друга, но которых в действительности нет, т.е. такой мир бесконечных образов-отражений без действительного прообраза оказывается иллюзорным и мнимым. В таком мире нет смысла, ибо нет системы установленных связей, в нем невозможно устойчивое пребывание, ибо нет бытия, и само человеческое существование оказывается бесприютным, ибо случайно, предоставлено самому себе и должно само себе определять цель и смысл.

Литература:
Никулин Д.В. Сущность./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.203-204

 

 

Единое и многое.

Одно из основополагающих представлений античного миросозерцания — совершенное превосходство единства над множеством. В самом деле, единое и сверхсущее Благо и, пожалуй, сверхъединое единое, которому ничто не причастно, — начало бытия и единения. Представлением же этого абсолютного единства в мире в связи с ним, называемой причастностью, μεθεξις, служит бытийное единое, единение, представляемое единством пребывания в потоке и течении вещей мира: по слову Стагирита. "единое как [бытийное] единое не подвержено возникновению" («Метафизика» XIII 8, 1084а31).

Поэтому, прежде всего, 1) явленное единство есть бытие: „быть" — значит быть чем-то одним, единым и цельным. Но если бытие тождественно мышлению, единство — также существенная характеристика мышления: ум — един, ибо мыслит самого себя (Плотин, «Эннеады» V, 3, 5), мысль и постигаемое мыслью в нем — одно и то же, и разделение их чисто условно. Единство указывает на тождественность, а тождественность — принцип познания и мышления, ибо вообще нельзя мыслить, если не мыслится что-то одно, тождественное самому себе, т.е. неизменное и нетекучее (Аристотель, «Метафизика» IV 4, ЮОбЬЮ). Впрочем, принцип множественности присутствует и в сфере бытия — пока еще как начало мультипликации, умножения тождественных сущностей, в единораздельном "единое-есть". Отсюда в сфере бытия — множественность форм, каждая из которых самотождественна и, с одной стороны, связана по закону всеединства и общения-койнонии со всеми прочими, а с другой — сама пребывает во множестве преходящих вещей, при этом нисколько не смешиваясь с ними и не изменяясь, т.е. оставаясь отделенной от них, трансцендентной вещному миру становления.

Кроме того, 2) единство предполагает цельность', целое — цельно, и прежде всего в том смысле, что имеет цель своей деятельности. Целое — бытийно, поскольку преходящее — телесное — не цело, но состоит из материи и формы и делимо. Что же такое целое? Целое — прежде всего неделимое, т.е. дискретное. "Дискретное" происходит от латинского discernere — отделять, различать, отличать: только то и может быть познано, что различено, у чего есть свое лицо, лик, облик, т.е. в конечном счете эйдос как умопостигаемый прообраз; поэтому для античности дискретное выше непрерывного. Непрерывное — то, что всегда делимо на всегда делимые части (Аристотель, «Физика» VI 2, 232а2Э слл.), т.е. нечто такое, что не может быть разложимо на последние конечные ясно познаваемые элементы и не может быть пройдено до конца, причастное разверзающейся бездне бесконечности. Поэтому дискретное — характеристика сущего, предела; непрерывное, континуум — не-сущего, беспредельного. Поэтому и мысль — дискретна, тело же — непрерывно.

А неделимое (для атомистов) — это атом, или амера, — бесчастное, т.е. цельное и единое. Будучи дискретным и неделимым, атом и есть само бытие (именно поэтому Левкипп и Демокрит утверждают, что хотя только атомы и существуют и лежат в основе всей реальности, составленной из них, простейших кирпичиков мироздания, тем не менее истинная их природа чувственно не воспринимаема и познается лишь разумом, т.е. мыслима), — не может быть части атома, — он может либо быть, либо не быть.

Хотя из атомов и состоит вся реальность физическая — атомы и суть эта реальность, тем не менее они представляют своеобразный аналог идеальной формы, тогда как второй компонент атомизма — пустота — соответствует не-сущей непрерывной материи. Конечно, большинство античных мыслителей отвергают атомизм (по Плотину, "атомов же нет вовсе: всякое тело беспредельно делимо" — «Эннеады» II, 4, 7), тем не менее эйдосы, идеальные бытийные сущности, в действительности суть атомы как неделимые. Не случайно Аристотель утверждает, что "невозможно знать, пока не доходят до неделимого (τα ατομα)" («Метафизика» II 2, 994b21). Таким образом, для античного атомизма атом есть совершенная упорядочивающая структура мира, вносящая в него некий мерный принцип всеобщего мироустройства, так что атом есть мир в малом, или микрокосм.

Совершенное бытийное единство представляется (более поздней) античной философией как чистая форма, а множественность — как текучесть материи. Материя представляет сложность и множественность, тогда как форма проста, т.е. едина, единственна в своем роде и не имеет частей. Форма соответствует одному, сущему, тогда как материя — не-сущему, множеству (Аристотель, «Метафизика» IV 2, 1004Ь26-27; XII 8, 1074а34). Материя - то, что текучее изменяется, и даже сама изменчивость; форма — то, во что, ради чего изменяется, составляет смысл и предназначение изменения, которое бессмысленно само по себе, ибо оно близко к небытию и ничто. Форма — это то, что, с одной стороны, позволяет знать точно и до всякого возможного опыта восприятия и переживания текучего мира, и, с другой стороны, позволяет всякой определенной сущности быть тем, что она и есть.

Поэтому античное миросозерцание ставит чистую пустую форму неизмеримо выше материи. Не случайно греки в классическую эпоху воплотили свое переживание формы в скульптуре, по точности и строгости линии и пропорции не превзойденной ни в одну из последующих эпох: ведь пластика имеет дело с явлением чистой формы в грубом веществе. Неслучайно и то, что греки развили геометрию как первую из наук, ибо геометрия также имеет дело с чистой формой, воплощенной и впечатленной в особой тонкой материи.

Замечательна и исключительная чуткость греческой философии к форме слова — не только поэтического, но и метафизического:

такие ключевые понятия, как NYN ("теперь", признак вечности), НАН ("уже", признак бытия), NOEIN=EINAI ("мыслить"="быть", первоначальное тождественное сущее-мыслимое, члены тождества, совпадающие буквально с точностью до перестановки) отлиты в точную и прекрасную геометрически-символическую форму.

Неизменно и тождественно пребывающая бытийная форма, которая "не может быть иначе", есть чистая деятельная действительность, единственный настоящий предмет знания, тогда как материя являет возможность, способность изменяться, становиться другим, всегда иным. "Одно есть материя, — говорит Аристотель, — другое — форма, и первое — в возможности, второе — в действительности" («Метафизика» VIII 6, 1045а23-24; ср. «О душе» II 1, 412а10). Поэтому можно сказать, что бытие, форма, энергия — синонимичные характеристики упомостигаемого.

Литература:
Никулин Д.В. Единое и многое./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.204-207

 

 

Предел и беспредельное.

Для того чтобы назвать и выявить смысл и сущность всякого события, всякого процесса, всякой вещи, нужно дать ее определение, имеющее целью назвать сущность каждого, т.е. выделить ее из нерасчлененности окружающего. Определяя предмет, мы вместе с тем — негативно — определяем и тот фон, окружение, контекст, в котором вещь имеет свое уникальное значение и смысл, — в этом расчленении и противопоставлении мы уже в действительности многое знаем о вещи, еще не зная всего явно.

Выделить же и знать можно только там и тогда, где и когда при вещи есть некий предел или граница, которые только и дают возможность определить ее в качестве вот такой, имеющей вот эту, т.е. вполне определенную, сущность. Однако граница не только отделяет от всего остального, но и определяет вещь как таковую, замыкает ее в ее смысле, так что граница для античной философии имеет значение не столько отделения, сколько собирания. Поэтому предел — это то, что придает вещи и всякому сущему определенность, собирает ее понятийно, ставит в общую космическую иерархию, в которой все распределено по своим физическим и логическим местам, в соответствии со строгим, в логосе коренящимся порядком-таксисом, ибо космос — не невнятная мешанина, но членораздельный организм, живущий и существующий из единого принципа.

Только у определенного может быть смысл, и потому только у него может быть цель. Цель же определяет всякую сущность в ее бытии, ставит предел ее стремлениям, являет и выявляет ее начало как исток и завершение (сами слова "начало" и "конец" — одного корня). Поэтому античная философия всячески подчеркивает роль предела, конца, конечного в познании, т.е. своей совершенной формы: по Аристотелю, "форма — цель, а закончено то, что достигло цели" («Метафизика» V 24, 1023а34). Законченное же есть смысловая определенность, завершенность. Цель есть предел, τελος, есть περας, "целое и законченное или совершенно тождественны друг другу, или родственны по природе: законченным не может быть не имеющее конца, конец же граница" (Аристотель, «Физика» III 6, 207а13-14; ср. «Метафизика» V 16, 1021b305 слл.). Именно предел — начало (он же — конец) прекрасного, соразмерного, благого и точно расчисленного. И предел-перас вместе с таксисом — принципы организации космоса.

Отсюда — совершенное превосходство и первенство предела над беспредельным в античном умозрении, что относится, конечно, к благому бытийному и познаваемому, а не к сверхсущему Благу. Предел, конец, цель выражают меру определенности вещи, её цели и смысла ("конечная цель есть предел", — утверждает Стагирит — «Метафизика» II 2, 994Ь16), т.е. причастности ее бытию, мышлению и форме, а потому также и Благу. Предел "останавливает" вещь в бытии, отменяет возникновение.

Беспредельное же, как его характеризует Платон в «Филебе» (24b-с), — это "более или менее", το μαλλον και ηττον, неясное и непознаваемое, безбытийное (и потому — худшее), выражающее текучесть мира, его неустойчивость и инаковость, близкие материи. В самом деле, из понятия предела можно получить понятие беспредельного (если вообще у него есть понятие, а не некое смутное представление), а наоборот — нельзя.

Что же такое бесконечное и бесконечность для греков? Классическое определение Аристотеля гласит, что бесконечное — "не то, вне чего ничего нет, а то, вне чего всегда есть что-нибудь" («Физика» III 6, 207а1). Бесконечность, по Аристотелю, не является какой бы то ни было сущностью: незавершенная и неопределенная, она не пребывает, но возникает, потому что у нее нет начала (αρχη) ибо оно было бы также и его концом, завершением и пределом. Поэтому бесконечное (для Аристотеля и его эпохи) существует только как становящееся, а не как ставшее (напротив, ранние философы, например некоторые древнегреческие "физиологи" — Анаксимандр, Анаксимен, — принимали бесконечное, το απειρον, как завершенное и ставшее — Анаксимандр А9; Анаксимен А1, А5), таким образом, что всегда берется иное и иное, а взятое всегда бывает конечным, но всегда разным и разным. Бесконечное — там, где всегда можно взять что-нибудь за ним, ведь там, где вне ничего нет, — это законченное и целое, а бесконечность характеризует прежде всего безбытийное, становящееся. Говоря современным языком, бесконечность может быть лишь потенциальной, актуальная же бесконечность не существует, не относится к сфере существующего и непознаваема.

Бесконечное, присутствующее в мире через текучесть и инаковость, врывается в него неопределенностью и хаосом. Бесконечное для (зрелой) античной мысли — это возможное, стремящееся стать действительным, оно "не охватывает, а охватывается" (Аристотель, «Физика» III 6, 207а25), не имеет и не содержит в себе предела, не определяет, но определяется извне чистой энергийной бытийной формой, которая и есть предел сам по себе. Таким образом, предел — бытие, а беспредельность, бесконечность как становящаяся, потенциальная — становление, материя: ведь если, утверждает Филолай, было бы одно только беспредельное и безграничное, но не было предела, то и вовсе ничего бы не было — ни бытия, ни познаваемого. То же, что не имеет формы, завершенности, определения — непознаваемо.

Таким образом, бесконечность непознаваема, ибо актуальной бесконечности нет, и она недоступна человеческому разуму и потому исключена из познания мира (и если Благо актуально бесконечно, оно выше бытия и познания), потенциальная же бесконечность — только возможная, недостаточная и, стало быть, не проходима до конца. Потенциально бесконечное потому — всегда определяемое и множественное, и следы его различимы не только в телесном, но даже и в умопостигаемом космосе. Предел — определяющее, дающее смысл и завершенность. Поэтому предел, конец выше и лучше бесконечного и беспредельного (то же утверждают и пифагорейцы, ставя в известных десяти парах противоположных начал предел на первое место, вместе с благим, единым, прямым, покоящимся — против беспредельного, дурного, множественного, кривого, движущегося и т.д. — Аристотель, «Метафизика» I 5, 986а23-26).

И поскольку бесконечность характеризуется неизбывной инаковостью, в ней происходит то, чего не может быть — например, действительно совпадают противоположности именно потому, что бесконечность может быть только в возможности, реально же не существует. Бесконечность воплощает парадокс — "мнение против привычного", который чрезвычайно важен для мышления, ибо, только натолкнувшись на апорию, мышление впервые имеет повод поворотиться к самому себе, а также обратить внимание на основания мира и собственных суждений: мы не знаем, что мы знаем, что мы знаем, покуда не столкнемся с затруднением, парадоксом, апорией. И все же парадокс — деструктивен, разрушителен, поэтому античная философия стремится одолеть парадокс в мышлении. Так, Аристотель вынужден был разработать специальную теорию движения, основанного на принципе непрерывности, для того чтобы совладать с парадоксами Зенона, отменявшими и опровергавшими, казалось бы, всякую возможность движения в подвижном мире («Физика» VI 1, 231а20 слл.).

Литература:
Никулин Д.В. Предел и беспредельное./История философии. Запад-Россия-Восток. Книга первая. Философия древности и средневековья.- М.:Греко-латинский кабинет, 1995 - с.207-209

 

 



Последнее изменение этой страницы: 2016-08-14; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 35.170.64.36 (0.011 с.)