Называем самостью) уничтожают чувство я и идентичности, но все же обладают возможным смыслом. Я читаю Левинаса, чувс­твуя, что автор будто погружен в глубины тех переживаний, ко­торые испытывает человек, если комплекс слияния организует или дезорганизует

называем самостью) уничтожают чувство Я и идентичности, но все же обладают возможным смыслом. Я читаю Левинаса, чувс­твуя, что автор будто погружен в глубины тех переживаний, ко­торые испытывает человек, если комплекс слияния организует или дезорганизует четырехмерное пространство— пространс­тво, подвластное восприятию двух людей и способное объять двоих.

Для Левинаса

«Субъект есть [нечто] подчиненное, как было всегда, а форма, которую принимает его подчинение— это восприимчивость или чувствительность. Восприимчивость есть то, что Левинас называет «способом» своего подчинения. Это чувствительная уязвимость или пассивность по отношению к другому, которая имеет место быть «на поверхности кожи, на крае нервов».¹⁵⁶

Всю главную феноменологическую суть «Иначе чем Бытие» можно увидеть в том, что Левинас называет «замещением»:

«Для меня понятие замещения связано с понятием ответствен­ности. Заместить собой не значит поставить себя на место дру­гого человека, чтобы почувствовать то, что чувствует он; это не значит стать другим и, если тот нуждается и пребывает в отча­янии, не означает мужества, необходимого для такого испыта­ния. Скорее, замещение приносит с собой успокоение посредс­твом ассоциации себя с сущностной слабостью и конечностью другого. Это означает умение выдержать его перевес, жертвуя интересностью и благодушием бытия, которое тогда оборачи­вается ответственностью за другого».¹⁵⁷

Какой долгий путь мы проделали от «замещения» середины восемнадцатого века, в котором стать другим было высшей доб­лестью. В промежутке между тем временем и современностью динамика комплекса слияния потребовала от нас отвергнуть по­добное возможное состояние слияния с объектом, чтобы смогло развиться рациональное эго. С Левинасом появилось совершен­но новое понятие замещения, требующее предварительного ус­ловия — самости, которая может быть принесена в жертву. Это кажется мне ключевым способом мышления и чувствования при встрече с интенсивными фузионными требованиями сфе­ры комплекса слияния.

Вступая в эту сферу, мы сильно выигрываем от понимания Левинасом «решительного различения между «Высказывае­мым» и «Высказанным», которое пронизывает все текстуальные и тематические, аспекты «Иначе чем Бытие»».¹⁵⁶

Отдавать предпочтение Высказанному — значит терпеть не­удачу в признании другого различительного измерения языка, которое Левинас называет Высказываемым: «в своей основе, хотя и не полностью представленное этим, каждый акт произ­несения является ситуацией, структурой или событием, в кото­ром я предстаю перед другим как говорящий или как восприни­мающий дискурс».¹⁵⁹

«Высказанное предполагает Высказываемое [которое] не пред­шествует Высказанному хронологически, но имеет над ним приоритет... Высказанное легче всего анализировать, потому что оно содержит темы, идеи или наблюдения, которые мы на­меренно сообщаем друг другу... Высказываемое более неулови­мо, потому что его смысл не может быть герметически замкнут в Высказанном...»¹⁶⁰

«Высказываемое и Высказанное» заметно присутствуют в коммуникациях посредством поля, ассоциируемого с комплек­сом слияния. Один аналитик рассказывал, что девять из десяти раз один и тот же анализируемый начинал сессию словами: «Я опоздал или пришел вовремя?». Аналитик лишь тихо дивился происходящему, не зная, что с этим делать, так что просто ос­тавлял все, как было, и сессия направлялась на обсуждение про­блем анализируемого в браке. Так и на супервизии, представляя случай, аналитик сразу же перешел к «реальным вопросам», но когда я вернул его к этим непонятным мгновениям, он смог от­метить, что в них чувствовалась странность и дискомфорт.

Когда же я попросил его продолжить вспоминать эти мгно­вения, которые, как оказалось, остро врезались в его память, он смог почувствовать, что воспринимает две стороны свое­го анализируемого. Словно бы маленький ребенок и взрослый присутствовали одновременно, причудливо слитые воедино в один образ, «ребенок-взрослый» — не взрослый с качествами, напоминавшими детские, и не ребенок, похожий на взрослого, но как сплав не без шва.

Детская часть несет в себе измерение слияния, взрослая — его отрицание. Ребенок предает взрослого, «изгоняя его» с его властной позиции. Аналитик предает детскую и взрослую части анализируемого в своем с ним сговоре игнорировать пережива­ние ускользающего безумия, поскольку он боится «липкости» причудливого объекта «ребенка-взрослого», который прорыва­ется на мгновение, а затем прячется. И я нахожусь на грани пре­дательства детско-взрослых частей этого аналитика, поскольку они присутствуют не в качестве комплементарно соединяющих­ся молодого и старого, но наподобие того состояния, которое он пытается выбросить из головы в работе с анализируемым, слов­но два спаянные друг с другом объекта с видимым швом. При­чудливость видна мне, пока он говорит об этом, анализируемом, подталкивая меня к тому, чтобы подыграть его потребности вы­бросить из головы странный способ анализируемого спраши­вать его девять раз из десяти: «Я опоздал или пришел вовремя?» Предательством было бы услышать только Высказанное.

Что касается Высказываемого, то здесь есть и большее. Посла­ние, передаваемое аналитику в странные моменты начала, тако­во: «Правильно ли то, что Вы и я — абсолютно едины, так что Вы всегда знаете, где я?» — и, одновременно — «Никакой глубины в моем вопросе нет». Налицо «невозможные» оппозиции комп­лекса слияния — полная сплавка и полная разъединенность. И это все часть Высказываемого (его суть всегда растет и в высшей степени непостижима), Высказываемого, сопутствующего Выска­занному, простому вопросу: «Я опоздал или пришел вовремя?».

О Высказываемом никогда нельзя «спросить»; его нужно вос­принять, ощутить. Оно не появится в записях аналитической сессии. В трехмерном мире рационального дискурса существует лишь Высказанное. Но пока вы не проживаете созданное поле и присущую ему уничижительность, и не позволяете своему нут­ру перестать быть вашей точкой отсчета, вы остаетесь подобны­ми путешественнику в лесу, который уткнулся в карту, чтобы не потеряться, и едва замечает красоту, опасность и удивительные неожиданности окружающего.

Поля, ассоциируемые с комплексом слияния — суть здесь, и они могут быть невыносимыми в своем безразличии к смыслу, к нашему комфорту, к нашему выживанию.¹⁶¹ Сдвинуть что-то, «что есть» — это как найти интерпретацию состояния души

анализируемого. Замечательно предписание Левинаса — подчи­ниться другому и полю. Естественно, его обвиняли в мазохизме.

В основном, я читаю Левинаса не только потому, что нахожу у него способ быть с моими анализируемыми, и не как этический кодекс которому надо следовать. Скорее, я думаю о его работе на более символическом уровне, наполняя все, что я делаю или чувс­твую, требованием «быть для другого», при самом презренном состоянии другого. Учение Левинаса часто позволяет мне также вытолкнуть себя из автоматических реакций на психотические поля комплекса слияния, и вместо того осмелиться стать их субъ­ектом, что, возможно, и есть в наши дни воссозданием древней мудрости очищающего безумия культа римской Кибелы.¹⁶²

Послание «бытия для другого» может эхом отозваться в нас посреди полей комплекса слияния, противостоя безумной, нарциссической потребности власти, знания и полной безо­пасности Я, не изменяемого отношениями с другим. Но все же формирование индивидуальной самости, как в случае алхими­ческого ляписа, не может быть отнесено к этической необходи­мости «бытия для другого». Процесс инкарнации самости — ар-хетипическая сила, которую нельзя отрицать.

Самость, пребывающая на горизонте индивидуального и культурного понимания, вбирает в себя свой собственный хаос, тело и феминные формы нуминозности.¹⁶³ Обладая индиви­дуальной природой, самость живет также в поле отношений, и становится известной через этическое требование быть для другого;¹⁶⁴ В любом случае — как индивидуальная самость или как разделенное качество поля отношений — комплекс слияния станет переходом, через который самость сдвинется от лишь потенциальной к актуальной реальности.

Приложение А

Различные породы: с точки зрения теории

развития и с точки зрения имагинативногополя

Я

 признателен многим авторам, уже обращавшимся к разным граням того материала, который я представил в этой книге; все они делали это со своей собственной позиции и отношением к психике, которые зачастую отличаются от моих. К примеру, такие понятия, с кото­рыми некоторые читатели уже знакомы, как процесс развития, или объектные отношения, или самость, или индивидуация, или комплексы, или концепция поля, передающего информа­цию и энергию между людьми, настолько уже нагружены метац-сихологией различных «школ мысли», что, на мой взгляд, любой аналитик, опирающийся на них, как если бы экуменический подход был возможен, рискует исказить, как свой собственный текст, так и приведенные цитаты. Имея это в виду, я постараюсь сравнить мой подход и теорию развития и пояснить различия между ними, а также указать на пользу от применения их обоих в совокупности в аналитической работе.

Во многом подобно ученому, упорядочивающему природу с помощью принципов и теорий, модель развития устанавливает серию фаз, в которые вступает проявляющееся это и которые оно должно пройти на пути достижения зрелости. Это обычно ви­дится, как способность любить и работать адаптивным образом, без искажений от чрезмерных нарциссических потребностей, всемогущей и всеведающей инфляции эго или компульсивных желаний видеть других или как абсолютно «хороших», или как абсолютно «плохих». Кроме того, зрелость может означать адап­тацию к внутреннему миру и его требованиям, например, спо­собность творить или изменяться. Устанавливаются различные стадии развития, которые, соответственно, отличаются у разных школ мысли, а нормальностью считается успешное прохождение

различных уровней, тоща как патологические черты понимаются как неудачи в развитии, фиксация на ранних стадиях.

Такой подход с точки зрения развития предлагает нам кар­ту психической жизни, которая может быть очень эффективной в диагнозе и планировании терапии. Это может помочь аналитику организовать свои спутанные мысли и даже использовать эти переживания в качестве источника информации о процессе анализируемого.

Однако у такого подхода есть свои ограничения, и особенно они касаются акцента на причинность — т.е. неудача в прохож­дении вперед и через определенную фазу развития будет рас­сматриваться как результат отсутствия материнской близости или конституционального избытка зависти, или как неудача со стороны материнского объекта успешно переработать агрес­сию младенца, может быть, выражающаяся в превращении из эмпатичной матери в реактивную. Но как мы можем действи­тельно знать, что один человек вызывает определенную реак­цию другого? Все, что мы можем знать, — это что два человека, как в диаде мать-ребенок, разделяют поле, наполненное содер­жанием, таким, как эмоции или фантазии или бессмысленные : черепки психосоматической жизни. Можно сделать вывод, что такие содержания существуют в психике одного или другого, но если воспринимать их как манифестацию поля через акаузальную, синхронистическую форму порядка, меняется тональность взаимодействия— от попыток упорядочивания беспорядка к задействованности полем и его порядком (см.Приложение Б). Таинство, чудо заменяют знание (часто — защитного порядка). Таким образом, теория не навязывается опыту, как при подхо­де с точки зрения причинности и развития; нет — медитация о поле вскрывает его суть.

Модель развития уклоняется также в сторону веры в то, что расширение сознания путем интерпретации (сделанной ана­литиком) является целью аналитических устремлений. Однако до-научная, алхимическая позиция вместо этого фокусируется на переживании поля или промежуточного мира между дву­мя людьми и на изменениях, происходящих в результате тако­го опыта. Вместо того, чтобы верить, что человеческое Я — это ядерная структура, которая эволюционирует в процессе пра­вильных отношений, подобно желудю, который может вырасти

в дерево, до-научный подход настаивает, что переживание поля, позволение себе быть затронутым им, испытать его воздейс­твие, облегчает инкарнацию духовной реальности, движение от нуминозного Другого к воплощенной жизни.

Клинические вопросы, относящиеся к состояниям, подоб­ным аутичным, были рассмотрены психоаналитиком Томасом Огденом и нео-кляйнианским аналитиком Юдифью Митрани, и могут относиться к тому же самому материалу, который я иссле­довал с помощью линз комплекса слияния. Например, важная метафора, которая появляется в литературе об аутично-подоб-ных структурах, это то, что при нормальном развитии формиру­ется контейнирующая ткань появляющейся самости¹⁶⁵. Когда же диада мать-ребенок не способна функционировать таким обра­зом, что это обеспечивало бы целительный сенсорный опыт, то в ткани проявляющейся самости возникают дыры. Стало быть, телесная обособленность становится источником невыносимой тревоги и паники, приводящей к агонии сознания¹⁶⁶. Аутичная раковина — включающая в себя определенные, но не все аспекты личности— формируется как «замещающая ткань» для защиты личности от переполняющей тревоги психотического процесса.

В работе «Аутистические преграды у невротических паци­ентов» кляйнианский аналитик Франсиз Тастин, пионер иссле­дований по аутизму, замечает, что «утрата внутреннего чувства существования — вот что самое ужасное для аутичного ребен­ка. Массивные тактильные ощущения предохраняют от пере­живания угрожающих вещей» (Frances Tustin, 1986. p. 142). Она цитирует также рассказ мадам Кокель о случае пациента по имени Стив: «С тех пор как уехала его мама, пространство меж­ду Стивом и мной, похоже, оказалось закупоренным. Я чувство­вала его недоступность для меня, словно он завернут в какой-то сырой мир из своих собственных выделений» (в Tustin, 1986, р.143). Подобные характерные метафоры существенно важны для описания промежуточного мира тонкого тела, что отмечал также и Юнг (см. главу третью, примечание 48).

Однако мой подход отличается от теорий развития тем, что я не сосредотачиваюсь главным образом на историческо-каузаль-ной модели жизни анализируемого. Вместо того я ввожу по­нятие комплекса, который может проявиться на любой стадии жизни (разумеется, комплекс слияния является центральным в

13-8869                                                193

младенчестве и на последующих стадиях развития), чтобы бо­лее эффективно понять страдания анализируемого и цель этих страданий, и чтобы стимулировать перемены. То есть, воспри­ятие, появляющееся из переживания взаимного поля, есть, как я считаю, более полезный путь встретить и контейнировать чрезвычайно сложные переживания близких к аутистическим состояний, с которыми мы встречаемся в клинической прак­тике, и позволить самости анализируемого возникнуть по мере течения процесса индивидуации— так, чтобы этому меньше мешал прошлый травматичный опыт.

Основная разница наших подходов лежит в том, как я пыта­юсь воспринимать одновременность состояния слияния и пол­ного отсутствия эмпатии. Что сильнее всего отличает мой подход от того, что нас учат воспринимать модели развития, так это спо­собность одновременно ухватить эти «истинные противоречия», а не способность познать инкапсуляцию, похожую на аутизм, или состояние слияния с объектами (часто неодушевленными).

Как предполагается во многих из описанных в этой книге случаях, я верю, что теория комплекса слияния может оживить подход с точки зрения развития, если использовать их вместе. К примеру, понятие Огдена о «позиции, смежной с аутичной» — это понятие, в котором переживание поверхностей, соприкаса­ющихся друг с другом, является первым средством, с помощью которого создаются связи и достигается организация¹⁶⁷. Но как «соприкасающиеся поверхности» воспроизводятся у взрослого человека в аналитическом процессе? Если мыслить в терминах тонкого тела или соматического бессознательного (см. главу третью) и понимать, что эта «промежуточная» область соединя­ется с физическим телом, тогда способность взаимодействовать с полем тонкого тела путем видения его открывается навстре­чу целительному соприкосновению, редко достигаемому путем интерпретации. Я думаю, что мощь подхода тонкого тела была особенно эффективной для Наоми и Джеральда, хотя и сыграла свою роль в каждом из описанных в этой книге случаев.

Также, понятие «смежной с аутичной» позиции, как мне ка­жется, форсирует смещение аутистично-подобной образности в сосредоточенное на теле состояние «клейкой идентификации» с объектами. Я нахожу, что основная динамика — ментальная и соматическая — проявляется в невозможной логике А=-А, оли-

цетворяя такие условия, в которых можно увидеть ментальное состояние между двумя людьми и его фундаментальную разъ­единенность, или же соматическое состояние и различные со­ставляющие его привязанности, но не то и другое вместе — по крайней мере, в нормальном, рациональном модусе воспри­ятия. И детально исследовав это в случае Кайла (глава третья), я понял, что эта логика является качеством поля, что и стало основным рычагом исцеления во всем представленном мною клиническом материале.

Нет никаких сомнений в том, что изначальные «объектные отношения» — сначала между младенцем и матерью — сущес­твенны для нейтрализации психотических энергий, угрожаю­щих существованию¹⁶⁸. Однако подход с точки зрения развития слишком сильно подчеркивает, что объектные отношения — суть «соль и вершина» всего, и не может признать замечатель­ных восстановительных и контейнирующих качеств архетипи-ческих процессов. Его адвокаты время от времени ссылаются на эндогенные целительные процессы, но они все равно остаются каким-то неуточненным скрытым параметром. В случаях Фи­липпа и Наоми — это два случая, наилучшим образом иллюс­трирующие важность объектных отношений — архетипические целительные процессы были также вполне очевидными.

Но если мы вслед за Юнгом верим, что нуминозное исцеляет, тогда имеет смысл рассматривать теории развития, не упуская из виду до-научные подходы и архетипы. Давайте рассмотрим идею Тастин о том, что аутизм— это двустадийный процесс. Сначала ребенок (возможно, в качестве внутриутробного пере­живания) связывается в «клейкой идентификации» с матерью в попытке найти безопасность от переполняющей его тревоги; но эти узы невыносимы, потому что младенец лишь встречается с еще большей тревогой в форме преследующих его обломков эмоциональной и сенсорной жизни, которые лишены смысла. Затем, чтобы уравновесить это, наступает вторая стадия — изо­ляция. Я думаю, что этот двух-фазовый процесс, который в той или иной степени, возможно, существует у каждого в ранних переживаниях, связанных с матерью, проявляется в своих край­них вариантах в более поздней жизни как расщепление на ра­зум и тело, в котором фузионная тяга к телу другого существует одновременно с состоянием отсутствия общения, родственным

13*                                        195

аутичной изоляции; и то, и другое действует посредством вза­имодействия оппозиций по типу «утка-кролик» (см.главу пер­вую).

То, как мы думаем об изначальной и патологической «клей­кой идентификации» связано с тем, как мы представляем себе первый объект ребенка. Является ли первым объектом мать? В этом случае, должно быть постулировано некое токсичное ка­чество матери, например, серьезная депрессия матери во время беременности, или токсичное качество диады мать-младенец, или неврологический фактор, создающий серьезные формы дистресса, так, что ребенок изо всей силы цепляется за мать в поисках безопасности, которая не наступает.

Однако есть еще один способ думать о крайних уровнях тревоги, которые, похоже, сопровождают сепарацию у людей с сильными, подобными аутичным, проявлениями. Что если пер­вым объектом была архетипическая энергия — назовем ее лю­бовью, светом, звуком или любым другим именем для невыра­зимого первого присутствия? Тогда мы должны признать, что сепарация от этого объекта и вхождение в жизнь в пространс­тве и во времени создает чрезвычайный беспорядок. Этот па­радокс порядка-беспорядка крайне важен, он доминирует при рождении и настолько существенен для человеческого опыта, что его можно найти в мифологии любой культуры.

Многие мифы воспроизводят общую последовательность че­редующихся событий порядка и беспорядка: или создатель или герой творит некую форму высококачественной энергии, часто в процессе медитации и сотворения порядка, как в индийском мифе о боге Праджапати, создавшем бесконечный свет; или, как в полинезийском мифе, где герой крадет такую энергию в фор­ме семени у богов, или в виде огня, как в истории о Прометее. Затем следует атака беспорядка, пытающегося разрушить героя или бога или, по крайней мере, выкрасть обратно его приз. Со­здание порядка или привнесение энергии высшего порядка в низшую, такую как система в пространстве и времени, всегда приводит к порождению беспорядка в этой системе.

В менее архетипической форме сам акт того, что человек становится сознательным по-другому, например, соединяясь с чувствами, как никогда до того не делал, а затем вынужденный жить жизнью в контексте старых паттернов и старой рутины,

структурно есть то же самое, что и привнесение новой формы порядка (нового осознавания) в другую систему с прежде су­ществовавшими формами порядка и энергии, и в результате тоже создается беспорядок. Вот одна из причин того, почему на­чало творческой работы может идти рука об руку с чрезвычай­ной тревогой и даже кошмарами.

Миф говорит нам о способах, которыми герой или бог справ­ляется с возникшим беспорядком. Например, он может пожерт­вовать собой и создать мир из своих частей, так что он не будет пожран смертью. Альтернативно, он может утратить некоторую часть ценной субстанции, которую он пытается принести челове­честву, т.е. привести к воплощению в пространстве и времени, но также сохранить и передать некоторую ее часть. Можно увидеть этот паттерн в творческих проблемах, когда человек не может вы­нести, что его (или ее) творение — лишь частица того большого образа, который вдохновил на создание этого произведения.

Наука предлагает иную производную парадокса о порядке-беспорядке. Закон увеличения энтропии, второй закон термо­динамики, являлся кардинальным принципом науки, начиная с девятнадцатого столетия. Многочисленные ученые заявляли о его особом месте среди всех научных законов. Закон утвержда­ет, что в закрытой системе, т.е. такой, в которой не происходит обмен энергией, порядок энергетической величины системы всегда уменьшается или, в лучшем случае, остается неизмен­ным. Мера нарушения или снижения величины энергии, необ­ходимой для совершения работы, называется энтропией. Энт­ропия не может снижаться.

Стало быть, если добавить порядок в систему— научным термином для этого в теории информации является «негэнтро-пия» — то нарушение, энтропия, должно тоже увеличиться на­столько, что не будет конечного снижения энтропии. Если мы возьмем изолированную систему, скажем, в случае отщепленно­го психического качества, такого, как сильный комплекс или как несколько связанных между собою систем, как двое людей — тог­да энтропия системы в целом не может снизиться. Стало быть, увеличение порядка в такой системе должно привести к нару­шенному, беспорядочному формированию.

Является ли ранняя жизнь младенца как-то связанной с источниками негэнтропии, энергии очень высокого уровня?

Ребенок может знать и переживать трансперсональное изме­рение жизни посредством духа или тела до встречи с матерью как с первым объектом. Например, возможно, внутриутробные переживания младенца включали в себя энергии и частоты на квантовом уровне, восприятие которых стало притуплённым или структурированным в пространстве и времени. На кванто­вом уровне, подобно электрону, который нельзя локализовать, пока не измеришь, возможно и сознание бесконечно широко, пока внезапно не оказывается ограниченным, вступая в преде­лы пространства и времени. Трансперсональное измерение, ха­рактеризующееся высоким уровнем энергии, нуминозностью, может быть задействовано в младенческом опыте жизни в про­странстве и времени, и это переживание находится под властью парадокса порядка-беспорядка.

О таких убеждениях нельзя судить посредством научных на­блюдений. Люди, встречавшиеся с нуминозным, и измененные этим духовным переживанием, могут сосредоточиться на сво­ем озарении даже годы спустя после того, как оно произошло, и могут сосредоточиться на поле, ощущаемом при плаче младен­ца. И может произойти передача, так что младенец начнет улы­баться. Правда ли это или полная чепуха? Никогда нельзя убе­дить рационального ученого в таких переживаниях. И любое, что ощущается как нуминозное, в целом будет сведено к неко­ему преходящему, незначительному и временному событию, в лучшем случае.

Для меня подход с точки зрения развития необходим. Он действует как изначальное или пограничное условие, что урав­нение в математике должно выполняться, иначе «решения» бу­дут лишь общими. В психологии наши размышления о процессе развития и его стадиях фокусируются на особенностях человека и помогают открыть историю ранней травмы — то, что нуми-нозные переживания часто не сильно затрагивают. Однако ну­минозное, даже в сфере травмы, может затем предложить чувс­тво смысла и цели, в чем часто терпят неудачу модели развития. Сочетания общего поля между аналитиком и анализируемым и размышлений о развитии соединяют вместе вневременное поле опыта с временным; и из этого сочетания может возникнуть об­раз или восприятие исторического события.¹⁶⁹

Приложение Б

Комплекс слияния и поле:

П

оля функционируют в пространстве человеческого тела, например, соединяя сознательные и бессозна­тельные процессы; а также простираются из тела вов­не, воздействуя на других людей и даже на материаль­ные объекты. Когда взаимодействуют два человека, взаимодействуют их поля, формируя «интерактивное поле». Поскольку два человека создают свое собственное особое поле, нам нужно считать это поле их полем, наделяя его личностной характеристикой. Однако концепция поля есть нечто гораздо большее, нежели сплав субъективных психических состояний каждого человека. Нет, здесь, как и в физике, поле подчиняется собственным законам: специфичное поле, возникающее меж­ду двумя людьми, характеризуется общей динамикой. Архети-пическая, а не личностно-субъективная динамика управляет его свойствами. Например, важный паттерн, широко распро­страненный, в алхимической мысли (являющейся источником информации о качественных формах, которые поле способно принимать) утверждает, что за союзом противоположностей следует неупорядоченность, известная как нигредо (nigredo), и что эта последовательность направлена на определенную цель. В алхимическом мышлении этот паттерн не случаен, а, скорее, является синхронистическим событием, которое происходит и регистрируется как важное вследствие смысла, порожденно­го совпадением. Сходным образом комплекс слияния можно понять как одну из многих моделей, манифестируемых полем. Альтернативный способ мышления —сосредоточиться первым делом на комплексе, генерирующем поле, во многом подобно тому, как электрический заряд порождает магнитное поле. Оба подхода могут быть полезными.

Такие полевые свойства выходят на свет, когда мы внима­тельны к ним, другими словами, когда мы наблюдаем их вооб­ражаемым взором. То, что мы «видим» в поле, пробуждает к жизни латентные полевые качества (по аналогии с тем, что го­ворил Юнг: вы вытаскиваете наружу то, что видите в челове­ке). Например, аналитик, обладающий спектром переживаний, включающих в себя нуминозное измерение психики, может воспринять это в течение терапевтической сессии, возможно, как ощущение «света» в поле и анализируемом. Аналитик, по­добный Фрейду, который говорил, что ему неведомо это «оке­аническое переживание», увидит это по-другому. Он или она может воспринять совсем иную динамику анализируемого, на­пример, совокупность защит. Каждый из этих аналитиков бу­дет иметь тенденцию пробудить к жизни иное качество поляг В этом смысле сознание человека и поведение его воздействуют на поле, что время от времени приводит к изменениям в архе-типическом процессе и, стало быть, в природе поля.

Продолжая этот пример, восприятие нуминозного (термин, найденный Рудольфом Отто для разнообразных переживаний священного) часто будет приводить к большему оживлению поля и к тому, что его присутствие будет ощущаться. Воспри­ятие же защит, таких, как вытеснение и отрицание, будет иметь тенденцию затемнять нуминозность поля и присущую ему архе-типическую динамику, поскольку такие восприятия действуют в трехмерной парадигме того, что внутри, и того, что снаружи, тогда, как нуминозное— вне подобных пространственно-вре­менных соображений. Но «взгляд» аналитика может привнести осознание нуминозности анализа, а также оживить поле между ним и анализируемым. Это только один из многочисленных спо­собов, при котором поле достигает осуществления и качества.

Когда мы подходим к взаимодействию между двумя людь­ми в терминах поля как «третьей области», мы рассматриваем отношения в первую очередь не как внутреннее размышление об ощущениях, чувствах и всякого рода распознавании, но из наблюдений за способами, с помощью которых такая информа­ция структурируется и обретает смысл лежащего в основе поля. Наши ощущения, как в случае аперспективного осознавания Гебсера или в критике Левинасом наших отношений с другим, помогают воспринять то, что находится там, по мере того как

объекты становятся прозрачными; таким образом, внешнее до­стигает духовной реальности, не сводимой к бессознательным проекциям субъекта. Более того, и это самое основное, поле затем может стать субъектом, а мы становимся его объектом. Наше переживание поля и его воздействий, таким образом, вы­ходит за пределы контейнирования во «внешнем» или «внут­реннем» трехмерном смысле и, подобно алхимическому vas hermeticum', несет на себе топологическое сходство с четырех­мерной бутылью Кляйна¹⁷⁰.

Чем полезен нам этот подход в наших усилиях помочь людям стать более сознательными по отношению к душевной жизни и таким образом достичь самопознания? Поскольку самопозна­ние манифестируется из поля, подобно тому, как электрический ток является проявлением электромагнитного поля, этот воп­рос требует серьезного внимания.

Давайте рассмотрим здесь воображаемый диалог о концеп­ции поля. Воображаемый терапевт, подобный многим знако­мым мне реальным терапевтам, вполне способен признавать существование поля, но у него есть важные сомнения в его эф­фективности. Они возникают, особенно тогда, когда речь идет о вопросе собственной динамики поля. Я назову терапевта Б., а себя самого Н.

Б.: — Когда я задумываюсь о Вашей концепции поля, это не вполне хорошо сочетается с моим опытом. Я знаю, что ВЫ имеете в виду, однако у меня часто бывает так, что я чувствую что-то вместе с анализируемым — например, гнев или тревогу или страх — и обычно я могу отличить, кому принадлежат эти чувства: мне или анализируемому. Анализируемому очень важ­но знать, что у него или у нее есть эти чувства, как важно знать и мне, когда они главным образом мои. Если же я рассматриваю тревогу или гнев как качество поля, как принадлежащие нам обоим, мне кажется, я теряю жизненно важное терапевтическое преимущество —сознание.

Н.: —Как и все остальное, идея поля может использовать­ся творчески или как защита. Умение распознавать, о котором