С любезного разрешения джефа била и томаса банчоф из университета брауна

ность человека думать и рефлексировать — то есть уничтожа­ющие функционирование эго — обладают способностью про­рываться сквозь структуры вытеснения и проявляться в поле с такой мощью, которой не обладают иные психические содержа­ния. Именно это проявляется как некая странность в поле.

Мое собственное восприятие было расширено или сфокуси­ровано на поле между нами, которое, как я чувствовал, могло со­держать в себе ответы, недоступные Кевину в тот момент, когда он услышал фразу. Никогда нельзя знать наверняка, справедливо ли такое чувство. Рациональное обдумывание легко может за­ставить все испариться. Парадоксально, но нужно отсрочить на время яд здравомыслия и позволить этой отсрочке стать самым высоким уровнем мастерства, проверяющим, в конце концов, каков результат этого акта воображения (насколько это вообще возможно) — то есть какова его истинность и ценность для ана­лизируемого; А пока можно только верить этому чувству44.

После дальнейших расспросов о том, что он чувствовал, ког­да девушка произнесла, как ей нравится его мужская энергия, Кевин смог вспомнить, что он почувствовал, что это странная фраза, и что он не очень-то поверил ей. Сначала, пояснил он, это чувство возникло от его убеждения в том, что, на самом деле, она недостаточно хорошо его знала, для того чтобы так быстро сказать такое. Однако это была лишь одна из его мно­гих попыток дать рациональное объяснение чему-то, что, как он чувствовал, не было рациональным, а именно — чувству не­обычности или странности в ее высказывании.

Чувствуя смутное, неясное качество или диссоциацию в собственных мыслях и в том, как я воспринял все рассказанное им, я призвал Кевина еще глубже покопаться в том, как он себя чувствовал, особенное внимание уделяя телесным ощущениям. Делая это, он начал ощущать противоположности в том, что де­вушка сказала ему. Он почувствовал, что фраза «Мне нравится твоя мужская энергия» противоречила иному утверждению, чему-то наподобие следующего: «Но есть много вещей в мужчи­нах и их способах вести себя, которые мне не нравятся». Он свел это к паре «Мне нравится твоя мужская энергия»/ «Есть вещи, которые ты можешь сделать, и которые не понравятся мне». И, наконец: «Мне нравится это»/ «Мне не нравится это», где «это» относилось уже к его энергиям в большем масштабе, энерги-

ям, многие из которых он еще не проявлял при ней. Сочтя свое собственное ощущение странности в словах женщины важным и проникая в него, я помог Кевину добраться до необходимого ему осознания и уловить привкус безумия в ее сообщении⁴⁵.

Кевин страдает острым комплексом слияния, и неудивитель­но, что ему потребуется некоторая помощь моей хтонической энергии (погруженности в поле воплощенным образом), кото­рая не будет рассеяна его защитами; ему нужно это, чтобы соб­рать необходимую энергию и структуру и суметь справляться с подобными взаимодействиями. Если он не сможет задейство­вать это, то новые отношения он завяжет уже с серьезным де­фицитом, поскольку усвоит скрытое предписание не быть са­мим собой, а всегда фильтровать то, что он делает и чувствует, заботясь о том, одобрит или не одобрит это его партнер.

Комплекс слияния можно рассматривать как структуру, ко­торая организует поле между Кевином и его девушкой, а затем и между нами. В тот момент у него не было силы отличить себя от поля и серьезно отнестись к собственным ощущениям. Он почувствовал предписание не делать этого, и остался поглощен­ным полем. У него не было достаточно доверия к собственно­му воображению и неординарному восприятию, которые, как он твердо верил, его партнерша отрицала бы. Кроме того, ему нужно было бы осознать природу комплекса слияния в поле между ними и, таким образом, испытать крайне противоречи­вые полюса своей собственной глубокой потребности слияния и одновременно потребности в разъединенности. В следующей главе комплекс слияния в отношениях будет рассмотрен более подробно.

3. Раскрытие комплекса слияния

К

омплекс слияния пронизывает жизнь во всех ее внут­ренних и внешних формах, и в этом он подобен сим­волическому Меркурию алхимиков Ренессанса, — из­вестному своей скрытностью и обманчивостью, своим безумием, нерациональными действиями и теми слож­ностями, которыми сопровождалось его открытие в процессе «фиксации» или «коагуляции», позволяющей постичь его как нечто существующее здесь и сейчас. В каком-то смысле комп­лекс слияния всегда скрыт более явными формами — такими, как нарциссические, пограничные, шизоидные, психосомати­ческие, истерические или иные расстройства. Ускользающий от внимания комплекс слияния часто бытует как во всех этих, так и в других диагностических категориях, с которыми имеет дело психотерапевт, и воспринять, ощутить его— единственный способ помочь анализируемому.⁴⁶ Наши рационально-дискур­сивные карты могут оказаться обманчивыми и не дать разгля­деть, что же на самом деле существует там.

Комплекс слияния — не первое, на что я смотрю, пытаясь разобраться во взаимодействии. Часто бывает так, что лишь ис­черпав все остальные объяснения, я понимаю, что здесь работа­ет комплекс слияния, который не удалось обнаружить до того.

К примеру, мужчина пришел на сессию с похмелья после вче­рашней попойки. Обычно Он много не пьет, особенно в ночь пе­ред терапией, да и сами обстоятельства выпивки озадачили его. Они с женой были приглашены на празднование дня рожде­ния друга:

«Мы знали, что это может стать проблемой. Это всегда так с ним, потому что есть в нем что-то такое, непреодолимое. Это трудно определить, но не только меня и мою жену это

задевает; все, кто знают его, чувствуют то же самое. Все наши друзья подшучивают на этот счет. Словно бы мы не можем сказать ему «нет» и уйти со встречи с ним тогда, ког­да сами этого хотим. Я определил для себя предельное вре­мя — полночь, однако домой приехал лишь в три ночи. Я планировал выпить лишь рюмку или две, но закончил тем, что тянул одну текилу за другой. Я никогда этого не делаю, да и жена моя обычно прекрасно контролирует себя, ког­да говорит, что пить не будет, но тут и она выпила больше, чем следовало. Словно бы это его воздействие... он мягок и мил, однако никто не может уехать, когда хочет».

Было ясно, что друг обладает некими чарами. Я подумал о гипнотизере Свенгали из романа Джорджа Дюморье «Трилби», имя которого стало термином, означающим того, кто полностью доминирует над остальными и контролирует всех окружающих. По мере того, как мой анализируемый все больше и больше рассказывал о событиях вчерашнего вечера, о своей словно бы привязанности к обеденному столу, о том, как то же самое чувс­твовала и его жена, я задумался, а не загипнотизировал ли ка­ким-то образом этот человек их всех? И почему анализируемый так подвластен ему? Таким был ход моих мыслей. Я явно тянул­ся за объяснениями, но все они терпели неудачу перед лицом простого утверждения: все, кто был знаком с этим человеком, говорили одно и то же— от него невозможно было уехать, как и невозможно было разочаровать его отказом от приглашения. И эти приглашения всем внушали страх, несмотря на симпатии к этому мужчине, ведь он считался милым и чутким человеком..

Чувствуя, что обескуражен, я испытывал искушение порас­спросить анализируемого о его снах. К счастью, мой импульс не был слишком силен; в свою очередь, анализируемый был столь озадачен и заинтригован тем, почему же эта личность оказыва­ла не него столь заметное влияние, что я смог сдержаться. Мне удалось не отклониться от темы (чего мне хотелось вследствие растущей тревоги), от материала, который был под рукой.

Когда, наконец, я смог задуматься о возможности существова­ния комплекса слияния, то тут же упомянул об этом своему ана­лизируемому, поскольку мы уже работали с его комплексом слия­ния на недавних сессиях. Я напомнил ему, что если ситуация с его

другом скрывала за собой комплекс слияния, то одновременно во взаимодействии должно присутствовать и мощное чувство от­сутствия какой бы то ни было связи.⁴⁷ Анализируемый ответил: «Это самое трудное. Всякий раз, когда я и моя жена с ним, наши отношения становятся плоскими. Словно бы мы утрачиваем вся­кое отношение друг к другу. Да и другие говорят то же самое!»

До тех пор, пока я не упомянул о комплексе слияния и прису­щих ему противоположностях, анализируемый не замечал лю­бопытного отсутствия общения между ним и женой. Без моего ведома и несмотря на мое сопротивление работе с материалом, принесенным им на сессию, стало ясно, что на самом деле речь идет о тех же проблемах, из которых за предшествовавшие не­дели сформировалось ядро нашего анализа, тогда как поначалу я воспринял его байку о выпивке, скорее, как уход от процесса.

Как это обычно бывает, сам факт того, что существование комплекса слияния обозначено, и наличие пространства для реф­лексии о «невозможной» смеси противоположностей освободили анализируемого от чувства захваченности, еще остававшегося со вчерашнего вечера. Он смог признать, что комплекс слияния вечером доминировал, и в будущем, сосредоточиваясь на своем комплексе и про себя называя его в присутствии своего друга, сильно сократил гипнотическую власть над собой этого человека.

Как всегда, подобные открытия приводят к дальнейшему уг­лублению. Анализ этого инцидента развился в исследование его собственного, схожего с описанным, воздействия на других лю­дей, и более того, привел к обнаружению уровней травмы, бло­кировавших развертывание процесса его индивидуации.

* * *

Обычно, когда комплекс слияния воздействует на поле меж­ду аналитиком и анализируемым, то для них обоих характерна тенденция организовывать этот опыт с помощью более знако­мых концепций, или посредством сообщнической диссоциации. Оба попадают в затуманенное, трансоподобное состояние. Бели аналитику удается указать на дискомфортное чувство, которого избегают они оба, то анализируемый обычно тут же понимает, о чем идет речь. Однако до тех пор, пока аналитик не сможет увидеть, оба продолжают вести себя так, как будто бы комплек­са слияния и вовсе не существует.

4-8869                                                   49

Впервые я встретился с Кайлом, когда ему было сорок пять. За плечами у него было уже восемь лет фрейдистского анализа, временами по четыре раза в неделю, но все же ему с трудом уда­валось вспомнить хоть немногое о детстве до десяти лет. В его близких отношениях не было ничего, кроме боли. Он говорил о склонности к серьезной зависимости от других, о том, что он теряется в другом человеке и одновременно — что задыхается в отношениях. Он не мог полностью присутствовать в каких бы то ни было отношениях, но не мог и отделиться от потребнос­тей другого. Большая часть жизни Кайла прошла в избегании этого «невозможного» состояния слияния путем ухода в разум, в поиск подходящего вместилища для своих мыслей и чувств.

На сессиях чаще всего была очевидна утечка энергии, харак­терная для его шизоидно-подобного замыкания в себе. Часто было сложно не заснуть и оставаться сосредоточенным. По­пытки снизить фокус внимания и добиться воплощенного, има-гинативного образа мыслей, казалось, лишь способствовали дальнейшей диссоциации и приводили к состоянию, подобному трансу. В такие моменты я не способен был на рефлексию су­ществования комплекса слияния. В ретроспективном взгляде было очевидно его присутствие, в моем слиянии с затуманен­ным, замкнутым на себе состоянием Кайла, словно бы мы оба были Околдованы; а также в тех сложностях, которые я испы­тывал, пытаясь составить представление о большей части того, что он говорил.

Это могло принимать самые разные формы, но самой оче­видной из них была моя забывчивость: например, я позабыл о рассказанных мне нескольких очень важных для него пережи­ваниях, что привело его в сильное раздражение; он счел все это частью «беспредельной убогости анализа». Эти неудачи удивили меня, потому что такие провалы в памяти для меня не характер­ны. Однако, несмотря на столь заметные симптомы комплекса слияния (быть может, супервизируй я этот случай, то они были бы ясно видны), мне не хватало способности воспринять его су­ществование в «здесь-и-сейчас» терапевтического процесса. На каждой сессии приходилось делать отчаянные усилия, чтобы организовать свои мысли и собраться, чтобы сознавать, каково душевное состояние Кайла и как оно увязывается с его материн­скими и отцовскими переживаниями и с переносом.

Не знаю уж почему, но сессия, которую я буду описывать ниже, отличалась от всех остальных; мое воображение было живее, и я мог сосредоточиться на вполне осязаемой природе энергии между нами. За время нашей совместной работы Кайл начинал понимать, каким образом его жизнь, судя по всему, всегда разыгрывалась по программам других людей — сначала по моделям его переполненной гневом матери и нарциссичес-кого отца, затем — по повесткам дня его жен и боссов. На этой сессии он задался вопросом — сможет ли он когда-нибудь по­чувствовать внутреннее присутствие своей самости. Мы го­ворили о самости и раньше, особенно во время обсуждений образов из сновидений, но эти разговоры казались чисто ин­теллектуальными и мало что значащими для Кайла. Теперь его вопрос, казалось, дошел до меня, но одновременно я чувство­вал, как он ждет, что я уйду от ответа на него. Я не позволил вопросу ускользнуть.

Вместо этого я объяснил ему, что дело не в том, что у него нет самости, а в том, что его самость не воплощена, не активи­рована в его пространственно-временном существовании. Когда самость вступает в жизнь, подчиненную законам пространства и времени, сказал я ему, она проходит через сложное состояние с парадоксальными характеристиками— она неспособна ни присоединиться к другому человеку, не отделиться от него. По мере произнесения этого я внимательно смотрел, не будет ли он диссоциировать или не станет ли интересоваться моими слова­ми лишь на интеллектуальном уровне. Ни того, ни другого не произошло, он слушал внимательно, как будто чувствовал, что в моих словах есть смысл.

И тогда я начал видеть нашу связь совершенно по-новому; я вступил в иные отношения с полем, существующим между нами — теперь я получал инсайты не только с ментально-ду­ховного уровня, с того, что Юнг называл психическим бессозна­тельным, но позволил моему пониманию сдвинуться немного в сторону тела и прочь от всего ментального. Телом я чувствовал, словно бы мое сознание скользит по спектру, начиная с мен­тально-духовной точки наблюдения и продвигаясь к соматичес­кому бессознательному⁴⁸.

Сдвиг в сторону соматического бессознательного раскрыл нас обоих к переживанию поля с помощью апреспективного понима-

4*                                         51

ния, отличного от ментально-перспективной формы сознания, ко­торую я раньше считал своей единственной возможностью завя­зать отношения с Кайлом. В этом новом воплощенном состоянии, смотря скорее через свои глаза, чем ими, как при прозрении — то есть не пытаясь видеть что-нибудь, но будучи пронизанным по­лем — я увидел, что некие пряди почти физической природы ис­ходят от Кайла и, колеблясь, очень нерешительно достигают меня. Через несколько мгновений я понял, что резко вышел из этого центрированного на теле состояния и сдвинулся больше в сторону разума и рационального сознания. Если раньше мы были в поле и оказывались подверженными его динамике, то сейчас мы качнулись в сторону субъектов, словно бы восприни­мая все теперь с поверхности контейнирующего поля. Я мог по­чувствовать, что мы с Кайлом были ментально связаны, но эта связь была непрочной. (В прошлом мы переживали только не­существенную ментальную связь, поскольку шизоидное состо­яние крайней душевной дистанцированности и не-связанности господствовало в наших взаимодействиях).

И хотя наша ментальная связь существовала, возможность чувствовать ориентированное на тело состояние исчезла. Связь больше не ощущалась, о ней можно было лишь вспоминать и говорить. Точно так же, будучи связанным с ним посредством соматического бессознательного, я не мог одновременно раз­мышлять с ментально-духовной точки зрения или через пси­хическое бессознательное. Я мог ощущать растущий контакт с тонким телом Кайла как нерешительно простирающийся в мою сторону», и я мог вспоминать природу наших духовных или мен­тальных связей, но не мог ощущать их.

В математической топологии используется образ, известный как бутыль Кляйна (это поверхность, в которой внутренняя и внешняя стороны неразличимы; впервые описана в 1882 году немецким математиком Феликсом Кляйном); образ этот схваты­вает и проявляет подобные колебания оппозиций. Стивен Розен показал, что таинственный алхимический сосуд, vas hermeti-cum, является топологическим эквивалентом бутыли Кляйна49.

Если представить себе движение вдоль внутренней стороны бутыли, то фактически, мы окажемся на внешней стороне. По­добным же образом в комнате для консультаций мы с Кайлом были вместе внутри, а затем на поверхности, наблюдая за фор-

Рис. 2. Бутыль Кляина

мами нашей ментальной связи. Будучи внутри поля мы были его объектами, испытывая чувство Единства, дающего начало восприятию, подобному прозрению. С этого наблюдательного пункта— «в бутыли»—то, что чувствовалось как душевные связи или различные степени связанности друг с другом, пере­стало быть ощущением здесь и сейчас и стало воспоминаниями. На поверхности же ментальная связь оказывалась более ощути­мой, тогда как соматическая оставалась лишь в памяти.

Это движение не непрерывно. Между «внешней» и «внутрен­ней» стороной бутыли Кляйна есть прерывность. Как замечает Стивен Розен, некоторые математики считают, что бутыли Кляй­на свойственна некая высшая природа, четвертое измерение, и Розен дерзко постулирует такое понимание этого дополнитель­ного «измерения», которое включает в себя человеческую субъек­тивность и вполне отражает мой опыт в топологии поля⁵⁰. Напри­мер, в работе с Кайлом мне пришлось сознательно положиться на поле, и этим действием я прорвался к пространству другого ка­чества. Сходным образом, чтобы бутыль Кляйна была сконстру-ирована, ей нужно ворваться в саму себя, отсюда дискретность. Это действие зачастую воспринимается как табу, во многом это 53

сходно с тем, как Юнг понимал табу на инцест как запрет на про­никновение в бессознательное. Я упоминаю об этом, потому что обнаружил, что именно это табуирование оказывается источ­ником сопротивления сознательному присвоению хтонических энергий, необходимых для проникновения в поле.

Когда мы формируем свой опыт постижения оппозиций сли-яния-дистанцированности через образ утки-кролика, мы тоже достигаем прерывной последовательности состояний — сначала это переживание слияния, а потом сепарации — и то, и другое с разной степенью интенсивности. Однако эти состояния мен­тальны и восприняты с помощью психического бессознатель­ного. В противоположность этому, когда мы переживаем поле бутыли Кляйна, сопровождающее комплекс слияния, мы имеем дело с контейнером для оппозиции слияния и дистанцирова­ния, который включает в себя телесное измерение соматическо­го бессознательного. Это полезный способ учитывать то четвер­тое измерение, о котором мы упоминали ранее.

Кайл заметил, что два переживания полностью противоречат друг другу. Когда он чувствовал тонкую связь в ощущениях, то не было никакой ментальной сцепки, а когда он чувствовал менталь­ную связь, то не было никакого «физического» соединения. Однако и то, и другое присутствовало. В любое время, стоило одному из нас спросить: «Мы соединены?», —. ответом было «да», но в то же время и «нет». Ситуация фиксирует «подлинные противоречия»⁵¹ опыта.

Кайл откликнулся на это переживание поля с основательнос­тью, которую я редко замечал за ним. Он сразу же смог отреф-лексировать многие из своих отношений, когда «женщина вов­лекается в отношения слишком быстро и полностью, как только я позволяю себе приблизиться к ней этим чувственно-подобным образом» или же, когда человек чувствует это движение, «он мгновенно испаряется». Его мать подпадала под первую кате­горию, отец под вторую; и многочисленные другие люди — две его первые жены, его друзья, его дети — легко оказались или в одной, или в другой, желая «съесть меня», как он говорил, или «полностью покидая меня». Замечательно здесь то, что Кайл точ­но знал, что я имею в виду, говоря о его тонких фибрах, прости­рающихся в пространстве или прячущихся в страхе, и мог сво-бодно дать все эти примеры, чего никогда бы не случилось, не проложи я ему дорогу своим собственным восприятием.

Сознательная включенность Кайла в комплекс слияния во время этой сессии привела к периоду нарушений и хаоса. Од­ним из источников этого было безумие его матери. Будучи ре­бенком, Кайл испытывал страх от психотической тревожности своей матери, от которой он защищался путем инкорпорирова­ния ее, проглатывания ее целиком, так что она жила в нем как посторонний объект. Она проявлялась на сессиях и в его вне­шней жизни как сильная дрожь всего тела. Воображаемое вос­приятие материнской неконтейнированной и захватнической тревожности теперь действовало как изгнание нечисти, и в этом смысле его сознательное страдание при переживании этих состояний теперь было похоже на изгнание безумия.

Другой аспект беспорядка, выпавшего на долю Кайла, явил­ся результатом вхождения его самости в пространство-время. Этот процесс всегда порождает нарушения и часто ощущает­ся как не-контейнирование, «падение» или даже затягивание в ничто. Как говорят нам многие мифы творения, герой, привно­сящий новую форму порядка в пространство и время, сталки­вается с сильной контратакой беспорядка; или же тот бог, что создает порядок, создает и беспорядок⁵². Беспорядок «одева­ется» в многочисленные формы тени, особенно— в мощную внутреннюю ярость или насилие, или зависть. Боль беспорядка функциональна: она разрушает панцирь тела, так что самость получает возможность воплотиться.   

Кайл узнал этот уровень архетипической ярости (то есть ярости гораздо большей, чем эго) раньше, в опасно деструк­тивной форме. Однажды, после того как он набросился на свою жену, он даже пытался пойти на самоубийство. Теперь же неко­торое осознание было уже развито, и переживание этой ярости без отыгрывания ее стало ключом к собиранию сил, достаточ­ных для воздержания от слияния с объектами, больше не соот­ветствовавшего индивидуационным потребностям Кайла.

Переживание Кайлом своего комплекса слияния привело, как это часто происходит, к развертыванию процесса индиви-дуациии процесса, пребывавшего в спячке в течение большей части его жизни⁵³. Постепенно формировалась и росла самость, увиденная в снах в образе нового ребенка, которого он спасал от опасных ситуаций, или в образе неизвестного могуществен­ного человека. В свою очередь, в поле между нами постепенно

все в меньшей и меньшей степени доминировали диссоциация и отчаяние. Шизоидная замкнутость перестала быть его основ­ной формой действий. Утечка энергии из поля между нами зна­чительно сократилась.

Кайл начал осознавать степень психотической тревожности своей матери и то, насколько его жизнь была управляема ею, он понял, что по большей части страдал от тревоги, которая не была его собственной. Значительно изменившись, он уже мог восклицать: «Я не мама. Мне не нужно всего бояться». Впервые в жизни Кайлом двигал не набор ригидных мнений суперэго, но что-то внутренне подлинное.

* * *

Prima materia процесса Кайла лежала в восприятии оппозиций комплекса слияния, организующего поле между нами. Алхими­ки Ренессанса говорят о трансформирующей силе одной единс-твенной капли их эликсира. Подобным же образом в целом ряде случаев за последние десять лет я был свидетелем транс­формирующей силы одной-единственной сессии, на которой комплекс слияния оказывался увиденным и идентифицирован­ным, а отношение к нему вследствие этого менялось⁵⁴.

Один такой пример касается случая пятидесятилетнего муж­чины, которого мы назовем Норманом. Он Встречался с женщи­ной, которая на протяжении многих лет неизменно его разочаро­вывала. Неприятно было наблюдать за его яростью и презрением к ней. Даже сам Норман порою удивлялся, насколько жестоки и ядовиты его описания этой дамы. Однако на наших сессиях он из кожи вон лез, стараясь оправдать подобное свое отношение примерами ее «ужасности». С явным наслаждением он «разо­блачал» ее «неумелость», что абсолютно не соответствовало его характеру. Его безжалостность была уникальной чертой этих от­ношений, как и то бессердечие, с которым он постоянно исполь­зовал эту женщину для выполнения его поручений и домашней работы, словно бы она была «прислугой», как он выражался.

Норман боялся «плохой кармы», которую он создавал. Он знал, что его поведение этически и духовно неправильно, но не мог остановиться. Он не контролировал себя. Неделю за неде­лей я слушал его жалобы на эту женщину, и поражался тому, что ни одна интерпретация его проекций на нее (например, его

собственного чувства неполноценности и некомпетентности), не возымела никакого эффекта, разве что на мгновение преры­вала то ликование, с которым он унижал ее.

Я делал все, что мог, интерпретируя атаки Нормана на эту женщину как смещение негативных чувств ко мне. Мне было совершенно ясно, что он был вовлечен в сильный негативный перенос, в котором я, так же, как и его женщина, был неумелой матерью, которую он до сих пор тайно идеализировал, и одно­временно ненавидел. Однако, независимо от того, сколько вре­мени и усилий было потрачено на попытки привести его обрат­но к ранним переживаниям покинутости со стороны матери, Норман каким-то образом всегда выхватывал лишь то, что его мать была, «по крайней мере, умна» или «хоть сохраняла семью», отделяя ее как от своей подруги, так и от моих интерпретаций.

Мои инсайты обычно следовали за темами, поднятыми сна­ми Норманна; у меня было впечатление, будто они могут по­мочь нам понять его позицию в отношениях. Однако, похоже было, что все мои попытки теряли ценность для него после не­скольких минут размышлений. Хотя в течение этих мгновений он мог видеть, что эти основанные на сновидениях инсайты были верными, следующая сессия вновь заставала его в атакую­щей позиции, словно бы мы вовсе ничего не обсуждали. Обыч­но Норман отнюдь не был бессознательной личностью. Он был очень популярным и очень одаренным психотерапевтом с двад­цатилетним опытом. Когда Норман работал со своими анализи­руемыми, он создавал безопасное, контейнирующее пространс­тво, в котором могли проявляться его значительная эмпатия и интуитивные дарования. Через свою работу он был вполне зна­ком с такими понятиями, как «внутренний ребенок» или моло­дая часть души, которая в его случае была переполнена крайне негативными чувствами к женщинам. Я подталкивал взрослую часть Нормана связаться с детской частью, как если бы он раз­говаривал с анализируемым, испытывавшим сильную боль. На сессиях я ощущал «ребенка» внутри него, в возрасте около шес­ти лет; но Норман не мог сам соотнестись с этим «ребенком». Он мог лишь поведать правду о своем опыте: когда он пытался установиться связь с ребенком, он становился ребенком.⁵⁵

После нескольких лет таких нападений на подругу однажды Норман заговорил о некоторой проблеме с одной из его анали-

зируемых. Когда я спросил, как он воспринимал ее, стало ясно, что в их взаимодействии господствует серьезное состояние сли­яния. Он говорил, что чувствует, как анализируемая хочет «пол­ностью приклеиться ко мне», что он задыхается, что ему не хва­тает пространства.

Пока Норман продолжал описывать свои реакции, я испы­тал новый инсайт. Как и анализируемая, обнаружившая аспек­ты сильного комплекса слияния, подруга Нормана была глубоко захвачена своим собственным комплексом слияния и не способ­на была функционировать как отдельное Я, всегда пытаясь за­цепиться за каждое его слово, жаждала физически быть рядом, хотя в то же время была полностью отчужденной и дистанци­рованной. В такие моменты Норман чувствовал отвращение, когда она прикасалась к нему. «Раболепная», с презрением от­зывался он о ней; она могла молчать, словно немая, совершенно не в состоянии привнести в реальность хоть что-то свое, хоть какую-то мысль. Она настаивала на том, что хочет лишь быть с ним, однако никогда не приглашала его в свою квартиру; в ее поведении было много и других противоречий.

Норман замечал, что больше всего боится того, что он видел как глубинное ядро безумия и ярости как в своей подруге, так и в анализируемой. Он понимал также, что его страх заразиться без­умием своей подруги напоминал ему ранние переживания, каса­ющиеся матери. Похоже, мы приближались к главному: комплекс слияния его подруги отвращал его, ему приходилось принижать ее, ибо он боялся ее, точно так же, как он ощущал и боялся мате­ри. Узнав об этом, возможно, он сможет изменить поведение.

Не тут-то было. На следующей сессии Норман вновь на вы­соких оборотах выкладывал байки о своей «кошмарной» под­руге, особенно упирая, как бывало часто, на ее «глупость» как юриста. Он утверждал, что лучше разбирается в законах, чем она; однако у нее были полномочия, отсутствующие у него. Что привело к наступлениям на другом фронте. Тогда как подруга была известным юристом, у него не было официальной серти­фикации психотерапевта, стало быть, на его взгляд, она была коллективно в большей степени признана, чем он. Когда они встретились, он верил, что их отношения приведут к большей степени признания его заслуг в их социальном круге. Важные сновидения показали, насколько, отчаянно Норман хотел при-

знания. С их помощью мы начали вскрывать интенсивные уров­ни зависти, которой он стыдился. Но все же никакой передыш­ки в заградительном огне против его подруги.

Прошло несколько месяцев, а атаки Нормана продолжались с тою же силой обиды, какую он продемонстрировал в первый раз. Тогда, по причинам, которым я рационально не могу по­нять, я начал видеть Нормана по-другому. Я почувствовал тон­кие волокна, простирающиеся ко мне и соединяющие нас. В от­личие от приятного, почти союзнического состояния, которое я испытывал с Кайлом, поле между мною и Норманом было дис­комфортно, будто бы не просто соединяло нас, но и откачивало мою энергию к нему каким-то липким и отчасти опасным обра­зом. Похоже было, что единственной целью этой тонкой связи было привязаться ко мне, а не быть проводящим путем для сов­местного потока энергии.

Я мог ощущать поле с Норманом, в котором мы пребывали оба. Сначала мы были объектами поля. Затем, качнувшись в сто­рону субъектов, я ощутил очень тонкую ментальную связь, по которой мы были, однако, соединены гораздо меньше. Я чувс­твовал, будто мы разговариваем друг с другом через Большой Каньон, и хотя и раньше я мельком замечал оппозицию слияния-дистанцированности, все же я думал, что наша связь крепче.

Я рассказал Норману об этом переживании, во Многом так же, как я описал схожее состояние Кайлу. И так же, как Кайл, как и любой анализируемый, с которым я встречался на этих уровнях через столь тяжело заработанное восприятие, Норман подтвердил одновременность некоей тонкой сенсорной связи и ментальной разъединенности. Это состояние было там, было качеством, присутствующим между нами, было видимым.

В течение нескольких следующих мгновений отношения Нормана с его подругой приобрели новую прозрачность. Он понял, что состояние, испытанное им со мной, было тем же са­мым, что он ощущал с ней.

Наша следующая встреча состоялась две недели спустя, и впервые Норман не упоминал о своей подруге. Ближе к концу сессии я отметил это и спросил его, почему. Единственное хоть чего-то стоящее объяснение, сказал он, — это то, что последняя сессия произвела на него сильное впечатление. Легкий остаток его презрения к подруге еще оставался, указывая на уровни за-

виста, с которыми еще предстояло встретиться. Однако переме­на была кардинальной; он начал чувствовать сострадание к под­руге, и фактически, его неуважение к ней исчезло.'

Почему подобный опыт обладает столь мощным воздействи­ем? Называние состояния, в том виде, в каком оно существует здесь и сейчас, похоже, наделено властью, далеко превосходя­щей любую интерпретацию или достигнутый другим способом инсайт, и во многом похоже на ощущения человека, переживше­го яркое видение. Этот акт называния должен быть наблюдени­ем за явлениями, постигнутыми в геометрии поля, в четвертом измерении. Прежде чем выдать анализируемому утверждение, наподобие: «Я чувствую себя полностью связанным и даже сплавленным с вами, но в то же время не чувствую вовсе ника­кой связи», колеблющаяся природа поля должна чувствоваться на ощупь, так, чтобы аналитик ощущал себя, словно бы запер­тым вместе с анализируемым в поле, обладающем свойствами геометрии бутыли Кляйна. В ином случае подобное утвержде­ние будет воспринято как осуждение, а не как что-то, в чем оба человека пребывают вместе. Только такое осязаемое понимание взаимного качества поля обладает творческим потенциалом.

* * *

Часто комплекс слияния по большей части пребывает во внут­ренней детской части личности. Это особенно ярко видно было в моей работе с Элен, работе, результатом которой была поисти­не замечательная трансформация способности сепарироваться в отношениях и проявление самости, и все это произошло через восприятие присутствия комплекса слияния.

Изначально мы сосредоточились на том, что Элен избегала глубоко сидящих в ней негативных чувств к матери, восходящих, как казалось, к излишней озабоченности ее матери всем внешним и, в особенности,— к материнским двойным посланиям. Вот один из примеров: Элен, которой было тогда четыре года, было сказано пойти поиграть на улицу; дело было после дождя, и на улицах было мокро и грязно. Мать одела ее во все белое и велела не запачкать Ни туфли, ни одежду. Когда Элен впервые рассказала мне об этом, она настолько сильно диссоциировала (типичная за­щита против таких разрушающих сознание посланий), что прос­то думала, что мама заботилась о том, как она выглядит.

Комплекс слияния Элен я обнаружил, лишь проработав с ней двадцать пять лет. Поводом, который, наконец, раскрыл мою способность воспринимать его существование, была не­минуемость смерти ее матери. Она чувствовала нависающую утрату и говорила о чувстве любви к матери. С горечью, кото­рая казалась искренней и взвешенной («Мама была сложной, но всегда со мной»), она припомнила фантазию предыдущего дня, в которой воображала себя молодой девушкой. Рассказы­вая фантазию, она, похоже, превратилась в ребенка, стала гром­ко всхлипывать и делать конвульсивные движения. Потом ей удалось отделиться от этого внутреннего, детского состояния и возвратиться к более взрослому статусу, но эти колебания про­должались еще несколько раз.

Я подумал, что горе и любовь Элен были ожидаемыми реак­циями, независимо от того, насколько сложными были ее отно­шения с матерью. И в то же время я ощущал также, что я «нор­мализую» ее поведение, потому что во внезапной и взрывной природе ее эмоций было нечто странное, как и в манере, с кото­рой она резко остановилась и вернулась обратно к взрослости.

Я снова спросил ее о «ребенке», и после еще одного присту­па Элен потрясло следующее воспоминание из предыдущего дня. Она вспомнила, что в фантазии ребенок чувствовал себя «пол­ностью приклеенным», как она сказала, к матери. Она никогда не использовала этот образ раньше и никогда не говорила о таких глубоких состояниях слияния; казалось, их вовсе не было в ее от­ношениях с матерью, и я никогда не чувствовал их между нами.

Несколько дней спустя, для того, чтобы дальше исследовать интенсивное «приклеенное состояние», Элен попыталась вернуть­ся к фантазии о ребенке. Однако «ребенок не говорит. Словно бы этот ребенок полностью отрезан от меня и живет за стеклом».

Эта детская часть психики Элен была новым и неожидан­ным открытием глубокой и скрытой правды о ее отношениях с матерью. В ее переживаниях с образом ребенка мы видим от­сутствие пространства между субъектом и объектом, а также полную отрезанность, без какой-либо возможности словесной коммуникации. (Оппозиции комплекса слияния Элен на этой стадии проявлялись как последовательность состояний, осозна­ние которых было полезно для меня как указание на существо­вание комплекса. Однако, такое осознание обычно не является

трансформирующим для анализируемого, как это бывает при восприятии оппозиций, присутствующих одновременно, что Элен испытала позже).

До того как она обнаружила ребенка в фантазии, Элен пол­ностью отрицала свой гнев на мать и использовала любопытные коллективные заявления, типа: «Нужно любить свою мать». Эти заявления звучали странно и резали слух, словно бы Элен не столько верила в десять заповедей, сколько отождествлялась с ло­зунгом, который, не продумав, применяла к своей жизни, и будто бы она использовала слова, чтобы отделаться от чувств, а не со­общить что-то. И только после того, как Элен смогла увидеть эту детскую часть своей души в своей привязанности к матери, она смогла начать испытывать к матери чувства, идущие от сердца.

На следующей сессии Элен рассказала мне нечто новое о своей фантазии о «прилепленном» к матери ребенке. Когда она увидела этот образ, ее взрослое Я почувствовало себя привя­занным к матери и испытало сильное желание отделиться, но это было трудно, и на несколько мгновений она почувствовала очень неловкое, неудобное состояние одновременной «прикле­енности» к матери с одной стороны и эмоциональной и мен­тальной разъединенности с ней — с другой. Когда же я спросил ее, почему она сразу не рассказала об этой части ее фантазий­ного опыта, она смогла лишь ответить: «Мне было плохо, мне не понравилось это чувство». Она в основном сосредоточилась на том, чтобы «избавиться» от этих плохих чувств, а не на том, чтобы вместить их и сфокусироваться на них; но теперь это ста­ло меняться.

В открытом у Элен комплексе слияния было некое трансфор­мирующее качество, что делало ее случай очень похожим на пе­ремены, происшедшие в Нормане. Отношения Элен с матерью изменились. Она смогла сопровождать мать на пути к смерти уже не как ошарашенный ребенок, но как взрослая женщина в печали, которая лелеяла свою мать как источник и силы, и стра­даний в своей жизни.

Элен рассказала об эпизоде, показавшемся ей примечатель­ным: бездомная женщина подошла к ней на улице и попроси­ла помощи. По словам Элен, впервые в своей жизни она смогла сказать «нет». Она подчеркнула, что это было совершенно но­вым действием для нее. Никогда раньше не выказывала она по-

добной способности к сепарации от кого-то. Элен на тот момент было восемьдесят, а мать ее умерла в сто три года.

Весьма распространены случаи, как было и с Элен, когда ком­плекс слияния глубоко скрыт внутри психики (здесь в виде внут­ренней детской части) и порождает симптомы, кажущиеся труд­ноизлечимыми, тогда как сам комплекс остается невидимым для любой формы восприятия. Уровни замешательства и безумные оппозиции, пронизывающие поле анализируемых, подобных Элен, казалось бы, не позволяют ощутить его до того мгновения прозрения, когда странные оппозиционные состояния слияния и дистанцирования можно, наконец, мельком увидеть.

Характерно, что подобные исследования ведут также к вос­становлению воспоминаний. К примеру, Элен припомнила, как динамика «прилепленного» и не-связанного состояния всегда порождала ужасное чувство, когда она была с матерью. То есть она не могла в достаточной степени контейнировать и сознавать чувства боли от пребывания с матерью, от невозможности ни отделиться от нее, ни быть по-настоящему связанной с ней.

Сейчас я начал чувствовать (впервые за время моей более чем двадцатипятилетней работы с Элен), что между нами есть связь, которая есть нечто большее, чем просто ее желание, что­бы кто-то забрал у нее ее «плохие чувства» во время редких мо­ментов контакта. Ее психотический процесс уменьшился, и на­чало проявляться ощущение себя личностью — наконец-то, в восемьдесят три года.

* * *

Обнажение комплекса слияния — это начало вливания энергии в процесс индивидуации, который способствует интеграции ранее бессознательного материала или включает в себя темы, долгое время отрицаемые — темы творчества или конфликтов в отношениях, или страха воплощения, или определенной фазы работы с трансферными отношениями. В случае Элен фокус сдвинулся к переносу и другим объектным отношениям. Нор­ман встал лицом к лицу с тем, что увидел, наконец, что он и подруга — разные, отдельные люди. Как часто случается, было и несколько регрессивных возвращений к комплексу слияния с ней, сопровождаемых отголосками его прежних жалоб, пока он окончательно не набрался мужества и не совершил прорыв

в сторону воплощения. Это включало в себя переживания тре­воги, прежде замаскированной миром слияния и его проекци­ями. Кайл, в конце концов, осознал, что инкорпорировал тре­вожность своей матери, и отношения переноса стали средством для развертывания его индивидуального процесса. Во всех этих случаях самость оживала по-своему, что вело к живому и осяза­емому чувству идентичности и к дальнейшему развитию отно­шений с бессознательным.

Многочисленные колебания между прогрессивным движе­нием к новому отношению к жизни и поведению и регрессом обратно, в ограниченную сферу комплекса слияния, сопровож­дают это путешествие, вернее, являются существенной его час­тью. Умение ценить таинство проявляющейся в этом процессе самости оказывается наиважнейшим, поскольку комплекс сли­яния ныне вездесущ.