СПЕЦИФИКА ФИЛОСОФСКОГО ТВОРЧЕСТВА



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

СПЕЦИФИКА ФИЛОСОФСКОГО ТВОРЧЕСТВА



Произведения Шестова далеки от ученых трактатов с их дефини-

циями, доказательствами, главами и параграфами. К писанию тако-

вых Шестов не только не имел склонности - он всячески опровергал

ту идею, что надо считать именно научную доказательность, строгую

последовательность и внутреннюю непротиворечивость мысли сутью

философствования. Первые работы Шестова посвящены Шекспиру,

Толстому и Достоевскому. Героями шестовских сочинений нередко

становились также Пушкин, Гоголь, Белинский. В 1899 г., на пороге

нового века, Шестов написал восторженную статью "А.С. Пушкин"

(она была найдена в его бумагах после смерти и опубликована в книге

"Умозрение и откровение"). Начинающий литератор, он смело всту-

пил в полемику с тогдашним властителем дум читающей России -

самим Вл. Соловьевым, в частности со статьей последнего "Судьба

Пушкина" (1897). И нельзя не отдать должное Вл. Соловьеву - он

заметил и поддержал талантливого автора, своего оппонента. По су-

ществу, всю свою жизнь Л. Шестов припадал к живительному источ-

нику российской литературы. Секрет успеха философских эссе и книг

афоризмов Л. Шестов объяснялся и тем, что они носили на себе пе-

чать характера, личности автора. А он вошел в историю мысли XX в.

как один из самых яростных, бескомпромиссных, умелых спорщиков.

 

В работах Л. Шестова идет свободная, ломающая все границы

времени перекличка великих умов - и автора с великими умами. И

это всегда перекличка-спор. В его сочинениях нет и следа благочин-

ной филиации идей. Все мыслители, о которых заходит речь, с кем-

нибудь да страстно полемизируют. Толстой спорит с Пушкиным и

Достоевским. Достоевский тоже повернут против Толстого. Волны

мыслей-страстей Достоевского то интерферируют, то расходятся с

бурными волнами ницшеанских идей. Живыми персонажами диало-

гов современного человечества становятся Сократ, Платон, Аристо-

тель, Лютер, Кант, Гегель, Шеллинг. Позднее Шестов вводит в дис-

куссию вдруг ставшего остроактуальным С. Кьеркегора. Всем класси-

кам рационализма противопоставляется книга Иова: ветхозаветный

пророк, волей Л. Шестова споря с ними, отвечает на боль души совре-

менного человека! Л. Шестов оставил написанные крупными и силь-

ными мазками духовные портреты не только упомянутых писателей и

философов прошлого, но и своих современников: Н. Бердяева, В. Ро-

занова, Н. Федорова, П. Флоренского, М. Гершензона, Э. Гуссерля,

К. Ясперса, М. Бубера, Р. Кронера и др.

 

О Шестове можно сказать, что он знал "одной лишь думы власть",

что им владела "одна, но пламенная страсть". Друг и противник его

Н. Бердяев писал: "Лев Шестов был философом, который философ-

ствовал всем своим существом, для которого философия была не ака-

демической специальностью, а делом жизни и смерти. Он был одно-

дум. И поразительна была его независимость от окружающих течений

времени. Он искал Бога, искал освобождения человека от власти не-

обходимости. И это было его личной проблемой. Философия его при-

надлежала к типу философии экзистенциальной, т. е. объективирова-

ла процесс познания, связывала его с целостной судьбой человека...

Этот тип философии предполагает, что тайна бытия постижима лишь

в человеческом существовании. Для Льва Шестова человеческая тра-

гедия, ужасы и страдания человеческой жизни, переживание безна-

дежности были источником философии"^

 

Дума и страсть его прежде всего направлены против культа

разума. Какой именно разум он всего более подвергал критике? Ра-

зум, добывающий общезначимые истины, очевидности, разум, вопло-

щенный в науке! В критическом неприятии такого разума и такой

науки Шестов - последователь и ученик Достоевского. Разбирая - в

блестящем эссе <"О перерождении убеждений" у Достоевского> -

спор Шатова и Ставрогина, Шестов начинает с почти точной цитаты

из Достоевского: "Наука давала разрешения кулачные, - и продол-

жает: - Это значит, что в последнем счете бездушная, вернее, ко

всему равнодушная сила получала, через науку, власть над судьбами

мироздания и человека. Эта мысль была для Достоевского невыноси-

ма. А между тем он чувствовал, что люди ей покорились, и, как ему

временами казалось, покорились навсегда и окончательно, даже радо-

стно. Причем не худшие, не самые слабые, не нищие духом покори-

лись, а лучшие, сильные, богатые духом. Она пропитала собою всю

нашу культуру - искусство, философию, этику, даже религию"^.

 

А с этим связано другое "против" думы и страсти Л. Шестова.

Традиционная философия, подчеркивает Л. Шестов, воспевает общее

и всеобщее, а значит, рационализированное, усредненное, "нормаль-

ное". Философии ставится в серьезный и отчасти заслуженный ею

упрек то, что она подчиняла - и притом с энтузиазмом! - свободу

значительно преувеличенной мощи необходимости. Здесь и пролегла

линия принципиального размежевания, которое передано в следую-

щем критическом суждении Л. Шестова о решающей традиции евро-

пейского философствования, а заодно и о соловьевском ее варианте:

<По-видимому, есть что-то в мире, что ставит себе задачей покорить

все живое, все "самости", как говорят на своем "умышленном" языке

немецкие идеалисты и их верный ученик Соловьев... Древние, по-

видимому, чувствовали, что они вовсе не добровольно идут, что их

насильно влечет куда-то непобедимая роковая сила. Но говорить об

этом они считали недозволенным... Они предпочитали делать вид, что

их не тащут, а что они сами, по своей охоте, идут и всегда твердили,

что их охота совпадает с тем, что им уготовила судьба. Это значат и

слова Шеллинга - "истинная свобода гармонирует со святой необхо-

димостью" и "дух и сердце добровольно утверждают то, что необходи-

мо". Тот же смысл и в утверждении Соловьева: "человек может ре-

шить: я не хочу своей воли. Такое самоотречение или обращение сво-

ей воли есть ее высшее торжество". Как в этике, так и в теории позна-

ния у Соловьева всего одна забота: отделаться от живого человека,

связать, парализовать его. Он это выражает так: "забыть о субъектив-

ном центре ради центра безусловного, всецело отдаться мыслью самой

истине - вот единственно верный способ найти и для души ее насто-

ящее место: ведь оно зависит от истины, и ни от чего более". Как и

книги немецких идеалистов, книги Соловьева полны такого рода ут-

верждениями. Истина и добро ведут у него непрерывную беспощад-

ную борьбу с тем, что на школьном языке называется "Эмпирическим

субъектом", но что по-русски значит с живым человеком>^. А в чем же

состоит то главное, за что боролся в своей философии Л. Шестов?

 

Философия Л. Шестова - вполне законный позитивный поворот

в сторону нового типа философствования о человеке и о его

духе, когда отстаиваются неотчуждаемые права и свободы

человеческого индивида перед лицом любой - природной ли,

социальной ли - необходимости, когда ведется весьма перспектив-

ный поиск такой свободы, такого личностного самовыражения челове-

ка, которые не спасовали бы перед самой грозной силой в обличьи

необходимости и не сводились бы к конформистским рационализаци-

ям. Свобода и индивидуальность, не подавляемые никакими необхо-

димостями и всеобщностями, - это и есть главное "за" в думе-страсти

Л. Шестова.

 

Как философ экзистенциального типа Шестов ближе всего примы-

кает к Кьеркегору, Достоевскому, Ницше, самый тип философствова-

ния которых он метко называет "философией трагедии". "Есть об-

ласть человеческого духа, - пишет Л. Шестов, - которая не видела

еще добровольцев: туда идут лишь поневоле. Это и есть область траге-

дии. Человек, побывавший там, начинает иначе думать, иначе чув-

ствовать, иначе желать. Все, что дорого и близко всем людям, стано-

вится для него ненужным и чуждым... Корабли сожжены, все пути

назад заказаны - нужно идти вперед к неизвестному и вечно страш-

ному будущему... С ненавистью и ожесточением он вырывает из себя

все, во что когда-то верил, что когда-то любил. Он пытается расска-

зать людям о своих новых надеждах, но все глядят на него с ужасом и

недоумением. В его измученном тревожными думами лице, в его вос-

паленных, горящих незнакомым светом глазах люди хотят видеть при-

знаки безумия, чтобы приобрести право отречься от него"\ Герои

Кьеркегора, Достоевского, Ницше - это перед лицом комфортно

живущих в "верхних этажах" общества и культуры "люди подполья".

Величие духа, гуманизм этих мыслителей Л. Шестов видит уже в том,

что униженным и оскорбленным, отверженным, презираемым предос-

тавлено слово - и они заявляют о себе, о своей трагедии, о безысход-

ности своих мыслей и судеб с огромной, дотоле незнакомой силой.

 

И тем не менее Л. Шестова особенно привлекало то, что в произве-

дениях Пушкина, Достоевского, Толстого "веет глубокий и мощный

дух жизни" (это сказано о "Войне и мире" Толстого). "Чем ужаснее,

чем трагичнее складываются обстоятельства, - продолжает Л. Шес-

тов, - тем смелее и тверже становится взор художника. Он не боится

трагедии - и прямо глядит ей в глаза... Опасности, бедствия, несча-

стья - не надламывают творчества русского писателя, а укрепляют

его. Из каждого нового испытания выходит он с обновленной верой.

Европейцы с удивлением и благоговением прислушиваются к новым,

странным для них мотивам нашей поэзии"^. Впрочем, Л. Шестов спо-

рит не только с Толстым и Достоевским; в ряде работ он критикует

также и тех, кто чрезмерно увлекается Ницше и подражает ему.

 

Среди главных составляющих философии Л. Шестова - оогоис-

кательство. Вопрос этот чрезвычайно сложен: чтобы понять, какого

бога ищет и находит для себя Л. Шестов, надо вникнуть в его крити-

ческий анализ католичества и протестантизма, иудаизма и правосла-

вия. Шестову удается указать на источники живучести и внутренние

слабости различных религий и вероисповеданий. Так, в сочинениях,

включенных в книги "Только верою" (Sola Fide), "Афины и Иеруса-

лим", "На весах Иова", Л. Шестов тщательно изучает идеи и ценнос-

ти, провозглашенные Фомой Аквинским, Мартином Лютером, рели-

гиозными философами и богословами XIX и XX в. Прослеживая про-

шедшее сквозь многовековую историю человеческого духа противопо-

ставление "Афин", т. е. эллинской, и "Иерусалима", т. е. библейской

мудрости, Шестов ратует за новое толкование каждого из духовно-

религиозных подходов, что дает и нетрадиционное понимание бога. В

чем тут особенность позиции Л. Шестова и его заслуга? "Значителен

опыт библейской экзистенциальности, как бы заново усваиваемый в

том откровении о человеке и человеческом уделе, которое принес XX

век и о котором заранее говорили Ницше, Толстой, Достоевский. Зна-

чителен дух, вырастающий в вековом напряженном взаимооспарива-

нии и взаимопорождении двух начал европейской культуры - эллин-

ского и библейского"^. Вопрос о боге, его бытии и его поиске, утверж-

дает Л. Шестов в книге "На весах Иова", для каждого человеческого

существа не решен полностью и окончательно - это вопрос открытый

и поистине трагический^.

Глава 5

НИКОЛАЙ ФЕДОРОВ (1828-1903)

Николай Федорович Федоров - оригинальнейший мыслитель

второй половины прошлого столетия, один из основоположников рус-

ского космизма, предчувствовавший многие проблемы и напряжения

XX в. Уже от рождения ему была уготована необычная и трудная

судьба. Внебрачный сын князя П. И. Гагарина и простой крестьянки,

получивший фамилию от крестного отца, он много скитался по Рос-

сии. Закончив Тамбовскую гимназию и не закончив юридический фа-

культет Ришельевского лицея в Одессе, прослужив учителем истории

и географии в нескольких городах, он обосновался в Москве в Румян-

цевском музее на должности библиотекаря, где и проработал послед-

ние четверть века своей жизни.

 

Федоров поражал эрудицией, энциклопедическими познаниями и

осведомленностью по многим отраслям знаний. Это был подлинный

отшельник, аскет, влачивший скудное существование средь книжных

сокровищ, своего рода монах, живущий исключительно духовной

жизнью и раздающий часть своего малого жалованья нуждающимся

"стипендиатам". Он производил глубокое впечатление на общество не

только интеллектом, но и нравственным обликом бескорыстного слу-

жителя истины, доброго старца, подвижника исповедуемого им уче-

ния. К нему внимательно прислушивались Лев Толстой, Федор Дос-

тоевский, Владимир Соловьев. Последний в письме к старцу, восхи-

щенный личностью и трудами подвижника, признавал его "своим учи-

телем и отцом духовным". В лице румянцевского отшельника просту-

пали черты носителя древнерусского идеала святости, мудрого свиде-

теля эпохи, подобного летописцу Нестору, но насыщенного разнооб-

разнейшей информацией и теориями нового и новейшего времени.

 

Много писавший, но очень мало (и то анонимно) печатавшийся,

Федоров оставался для большинства читающей публики фигурой за-

гадочной, сложной, даже фантасмагоричной. Лишь после кончины

мыслителя часть трудов была издана его последователями В. Кожев-

никовым и Н. Петерсоном под названием "Философия общего дела"

в двух томах малым тиражом и затем бесплатно, в духе учителя, рас-

пределена между библиотеками и лицеями, желавшими ее иметь. Зна-

чительная доля работ, писем, записей подвижника не опубликована

до сих пор.

 

Если внимательно почитать самого Федорова, воспоминания и суж-

дения о нем, то предстает образ яркого, творческого мыслителя, стра-

стно увлеченного своим учением. Страдавший от отсутствия семьи и

занимавший в социальной иерархии ущербное место, он физически

ощущал "неродственное", "небратское", наполненное завистью, эго-

измом, взаимной ненавистью состояние мира. Конфликты между бо-

гатыми и бедными людьми, верхами и низами общества, развитыми и

неразвитыми народами, процветающими и бедствующими сословиями

представлялись ему не естественным, но противоестественным состоя-

нием человечества.

 

Кроме материального неравенства, важной причиной разделеннос-

ти и вражды людей Федоров считал наличие раздираемого изнутри

мира идей, где каждый писатель, философ, идеолог, утверждая себя и

принижая других, способствует не согласию, а разобщенности. Он

отвергал позицию созерцательной философии в духе отвлеченного

гносеологизма Канта, но также не принимал антихристианский пафос

Ницше и чрезмерный активизм волюнтаристских и радикалистских

течений, столь популярных в конце XIX - начале XX в.

 

Федоров пытался создать собственное учение на основе христиан-

ской догматики, утверждения активной роли творящего сознания и

антропоцентрического преобразования мира. "Зооморфическое" состо-

яние человеческого сообщества, подчиненного слепым силам приро-

ды, борющегося за самовыживание ценой подавления и уничтожения

соперников, неспособен преодолеть современный прогресс, носящий

внешний, механический, бездуховный характер. "Московский Сократ"

отрицает смысл динамики общества, когда люди ради приобретения

"наибольшей суммы наслаждений" материальными благами получают

"наибольшую сумму страданий" - душевных и телесных - в борьбе

за их обладание, сохранение, увеличение. Антивещизм старца созву-

чен толстовской проповеди обмирщения и отказа от разорительного

стремления к пустым прихотям, к пресыщенности комфорта, становя-

щегося смыслом жизни многих людей и нередко трактуемого как дви-

гатель прогресса.

 

Идейное обоснование своего учения Федоров видит в некоторых

догматах христианства. Враждебной розни мира сего он противопос-

тавляет образ Живоначальной и Нераздельной Троицы, особенно лю-

бимый на Руси со времен преподобного Сергия Радонежского, при

котором раздираемая внешними и внутренними силами страна стала

сплачиваться и крепнуть в своем единстве. Христос указал путь спасе-

ния в воскресении из мертвых, "смертию смерть поправ". Человече-

ство должно последовать его примеру, причем не в отдаленном буду-

щем по свершении Страшного последнего суда на небесах, но здесь,

на земле и не откладывая до неведомых времен.

 

Сверхидеей, которая может подвигнуть сынов человеческих на со-

вместный труд, должна стать патрофикация - "объединение сынов

для воскрешения отцов", где под "отцами" понимаются все предки,

жившие когда-либо на земле. Это соборное "общее дело" должно ре-

ализовываться современной наукой, стоящей на рубеже веков перед

невиданным взлетом (который отуманил многие умы иллюзией воз-

можного гигантского преобразования природы, общества и человека в

духе концепций титанизма XX в.).

 

Воображение Федорова потряс один любопытный факт: использо-

вание американцами артиллерии для искусственного вызывания дож-

дя, что произошло в засушливом для России 1891 г. Пушки и весь

технический прогресс можно, оказывается, направить не на уничтоже-

ние людей, но на их благо, воздействуя на силы природы. Но эта

мечта была слишком пристрастно воспринята, а технические возмож-

ности индустриального общества гипертрофированно истолкованы в

чрезмерно оптимистическом плане.

 

Увлеченный идеей всеобщего воскрешения, Федоров разделил не

только общую судьбу поклонников сциентизма. Уж сколько раз, каза-

лось бы, отвергнутые наивные мечты просветителей всех времен и

народов о достаточности просвещения, вразумления, убеждения для

совершенствования и коренного улучшения общества нашли в нем

своего адепта. Он утверждает примат астрономии среди прочих наук,

метеорологию представляет как область не только исследования, но и

овладения небесными, воздушными стихиями.

 

Скромность внешнего облика у Федорова находится в явном про-

тиворечии с гигантоманией и космическим размахом его учения. Его

титанический проект предполагает всеобщую работу всего человече-

ства ради реализации замысла одного пророка.

 

Хотя сам Федоров критиковал "идеолатрию", культ идей, считая

свое видение мира "проективным", осуждая как безразличный объек-

тивизм, так и пристрастный субъективизм, он создал довольно экс-

центричное, субъективное, но весьма симптоматичное для предындус-

триального и предтоталитарного этапа развития человечества учение.

Оно интересно и ценно не своими прожектерскими планами, но тем,

что представляет яркий феномен активного, пульсирующего, творчес-

кого духа одного из наиболее ярко мыслящих наших соотечественни-

ков на рубеже веков. Человека, который вырос в России, но не замк-

нулся в ней, а провидчески представлял ее как плацдарм космическо-

го взлета всего человечества, что было не лишено определенного осно-

вания и реализовалось уже в середине бурного XX столетия.

Глава 6

ВАСИЛИЙ РОЗАНОВ (1856-1919)

В ряду ярких, несхожих с другими философов предреволюцион-

ной поры необходимо отметить Василия Васильевича Розанова. Ин-

теллигент, как сказали бы ранее, разночинного происхождения ро-

дился в провинциальном городке Ветлуге Костромской губернии в

многодетной семье коллежского секретаря, умершего вскоре после

рождения сына. С младых лет познав бедность, убогость захолустной

России, трудность "выхождения в люди", всего добивавшийся соб-

ственным изнурительным трудом, Розанов вырос философом, с одной

стороны, принципиально враждебным всему казенному, официально-

му, имперскому, парадному и, с другой стороны, противостоящим

барственному аристократизму представителей привилегированных со-

словий и снисходительности "аристократов духа", властителей умов

просвещенного общества. Серенький, несчастный Акакий Акакиевич

из гоголевской "Шинели" стал его любимым героем, литературным

отражением собственной глубинной сути и сочувственной симпатии.

 

После окончания историко-филологического факультета Московс-

кого университета молодой преподаватель истории и географии про-

работал несколько лет в провинциальных городах центральной Рос-

сии. Итогом его увлечения, а затем преодоления и отрицания позити-

вистской философии стал обширный опус "О понимании", вышед-

ший в 1886 г. в Москве и совершенно проигнорированный читающей

публикой. Эта единственная, с формальной точки зрения "чисто фи-

лософская" работа, написанная в подражание тяжеловесным тракта-

там профессионалов, показала еще раз, что пути отечественной фило-

софии вообще и самого Розанова в частности не всегда пролегают по

проторенной западной мыслью колее сциентистского дискурса, что

нужно искать свой стиль, свой жанр, свою манеру выражения.

 

Нечто похожее было с Достоевским как писателем и с Суриковым

как художником, которые после подражания общепризнанным, поощ-

ряемым академическим образцам, пережив фазу докритического пе-

риода, нашли себя в неповторимости собственного творческого осмыс-

ления и отражения бытия. Без подобного преодоления индивидуаль-

ной и социальной ограниченности не может состояться подлинный

творец в любой области деятельности, в том числе и философской. И

Розанов нашел свою манеру мудрствования в искрящейся афористи-

ке, дневниковых записях, своеобразном философском импрессиониз-

ме, когда художник слова пытается уловить и запечатлеть самые тон-

кие, ускользающие, порою странные, а иногда и отталкивающие дви-

жения души. Его афоризмы подобны точечному нанесению красок на

многоцветных полотнах французского импрессиониста Сера. Рассмот-

ренные отдельно, они кажутся чрезмерно акцентированными, но взя-

тые вместе в панораме общего видения поражают яркостью, свеже-

стью, необычностью, глубоким психологизмом и умением улавливать

неуловимое, высказывать невысказываемое.

 

С 1883 г. Розанов яоселяется в Петербурге, где судьба вновь испы-

тует его на прочность. Трудно представить подвижного, мятущегося,

ненавидящего все омертвелое Розанова в роли чиновника, но именно

чиновником прослужил он в Государственном контроле шесть лет. И

лишь в 1899 г., измаявшийся на государственной службе, он пришел в

редакцию самой популярной российской газеты "Новое время", где

под покровительством А. С. Суворина проработал самые успешные

годы своей жизни вплоть до закрытия газеты в 1917 г. Подобно Чехо-

ву, он шлифовал свой стиль в кратких, образных, задевающих за

живое произведениях, которые отнюдь не были журналистскими од-

нодневками. Одновременно он писал одну за другой философско-пуб-

лицистические работы: "Религия и культура", "Природа и история",

"Около церковных стен", "Русская церковь", "Темный лик: Мета-

физика христианства" и др. Незадолго до революции Розанов заду-

мывал издать свои сочинения в 50 томах, но этому не суждено было

исполниться.

 

История в своей непредсказуемости распорядилась иначе. Осень

1917 г. принесла крушение старой России. Начались тяжелейшие ис-

пытания. Поселившись с семьей в Сергиевом Посаде, он пишет завер-

шающую, пронзительную до боли работу "Апокалипсис нашего вре-

мени", посвященную страданиям народа, страны, своим собственным

после революционного катаклизма. Она осталась незавершенной, как

и его творческая биография. Розанов умер от болезни и истощения на

руках о. Павла Флоренского. Оба они своей трагической кончиной

еще раз напоминают о судьбе философии и философов в России, в

том числе советской. Свой вечный покой Розанов обрел в Чернигов-

ском скиту под Сергиевым Посадом, рядом с Константином Леонтье-

вым, которого чтил и ценил, хотя и отстоял весьма далеко от него во

многих отношениях. Скит был разорен, кладбище уничтожено и лишь

недавно над найденными могилами двух русских философов вновь

поднялись православные кресты, к которым приходят отдать дань

уважения наши современники.

 

Розанова трудно понять и принять по частям, по фрагментам, по

отдельным высказываниям. Нужно понять и принять (или не при-

нять) его целиком, во всей сложности биографии, жизни, творчества.

Он весь - движение, игра мысли, отталкивание и притяжение. "Са-

мый полет - вот моя жизнь. Темы - "как во сне", - пишет он в

"Опавших листьях". А в "Уединенном" откровенничает: <Да просто

я не имею формы... Какой-то "комок" или "мочалка". Но это оттого,

что я весь - дух, и весь субъект: субъективное развито во мне беско-

нечно>'. Он не желает себя фиксировать, отливать в какую-то опреде-

ленность, он "странник, вечный странник" с бесконечно древней, опыт-

ной и одновременно юной, впечатлительной, как у ребенка, душой.

 

Его можно назвать философским релятивистом, "постоянно меня-

ющимся Протеем", как выразился один из его проницательных иссле-

дователей Штаммлер. Сам Розанов в характерной для него манере

фиксации места и состояния зарождения мысли заметил: "Два ангела

сидят у меня на плечах: ангел смеха и ангел слез. И их вечное пре-

рекание - моя жизнь". Эта запись сделана на Троицком мосту в Пе-

тербурге, с которого открывается величественная панорама центра им-

перской столицы и одновременно состояние потока жизни над быстро

текущей Невой и двумя ее разными берегами, которые расположены

рядом, но никогда не сойдутся. Философский импрессионизм Розано-

ва как раз и раскрывается в анализе не только его вербального насле-

дия, но прежде всего в анализе состояния души, места ее страдания и

работы ума; потому, казалось бы, скрупулезно и мелочно, но очень

важно для воссоздания атмосферы неповторимой ситуации поступает

такой разбросанный, не способный к систематическому мышлению,

на поверхностный взгляд, релятивист Розанов.

 

После этого не кажутся парадоксальными его высказывания о "ру-

кописности души", о том, что только живое перо, авторский почерк,

тетрадь несут в себе отражение души художника, мыслителя, творца.

В характерной для него манере не сдерживаться в выражениях он

обрушивается на "проклятого Гуттенберга", его печатный станок, всю

индустрию печати, тиражирование, обезличивание, обездушивание

неповторимого лика автора, писателя, человека. Особенно неприми-

рим Розанов к пошлой прессе, к обывательской привычке черпать

истины из расхожих изданий. Подлинное образование начнется, по

его мнению, "с отвычки от газет", названия которых он иронически

пародирует: "Голос правды", "Окончательная истина". Будучи сам

газетчиком, он прекрасно знал всю журналистскую кухню.

 

При кажущейся спорадичности, скачкообразности мысль Розанова

весьма целеустремленна. Его интересуют прежде всего "метафизика

пола", тайна жизни, семья как основа общества, любовь как соедине-

ние мужского и женского начал. Несчастливый в первом раннем браке

с бывшей женой Достоевского А. Сусловой, которая была старше его

на шестнадцать лет, он обрел радость, счастье, согласие со второй

женой В. Бутягиной. Но живое, естественное, прекрасное чувство встре-

тило юридические препятствия: первая жена не давала развода, а цер-

ковные власти, не признавали второй брак законным.

 

Плодом мучительных раздумий о смысле любви, брака, деторож-

дения, об узах, насильственно налагаемых на трепетность человечес-

ких отношений, об унизительных государственных, общественных,

религиозных ограничениях стал цикл работ, где Розанов настойчиво

доказывает необходимость их пересмотра как подавляющих искрен-

ность чувств и отношений между людьми. Он бросает упреки в адрес

христианства, особенно аскетического и монашеского образа жизни,

приемлемого, на его взгляд, лишь для ветхих старцев и стариц. Отво-

рачиваясь от "людей лунного света", он стремится к "солнечным" ре-

лигиям древнего мира, культу плодородия, восточным оргическим

мистериям, обожествлению плоти и семени в иудаизме. Он восхваляет

"песнь страсти и любви" языческих верований и критикует "обледене-

лую христианскую цивилизацию". В новозаветной традиции его при-

влекает не ужас Голгофы, но тихая радость Вифлеема, где в убогой

пещере юная Богоматерь с просветленным лицом склоняется над мла-

денцем Иисусом. Более того, "закат Европы", грохот первой мировой

войны, крах империй он расценивает как закономерный итог искажа-

ющей природное человеческое естество христианской цивилизации.

За подобные обличения Розанов едва не был отлучен от церкви вслед

за Л. Толстым.

 

"Пансексуализм", "загипнотизированность плотью", "романтиза-

цию быта", "разлагающее сознание" Розанова довольно резко крити-

ковали многие современники, в том числе о. Георгий Флоровский,

говоривший о нем как о "психологической загадке, очень соблазни-

тельной и страшной". Н. Бердяев называл его "гениальным обывате-

лем", а В. Зеньковский отмечал чрезмерно обнаженную интимность,

доходящую до патологического самовыворачивания. Но, пожалуй, на

рубеже веков, когда обостренно работало европейское самосознание,

Розанов был не более откровенен, чем Достоевский, Фрейд, Ницше.

Его записи - это мучительные раздумья, вопрошания, утверждения и

опровержения о высшем смысле и бытовой стороне таинства любви,

но любви не выдуманной, не наивной, не платонической, а живой,

страстной, соединяющей плоть и души людей, любви как загадке,

смысле и торжестве творения, в котором участвует каждый человек.

 

Неровным, изломанным, страдальческим было и отношение Роза-

нова к России. Он и любит, и ненавидит ее. Любит за ширь, удаль,

таланты, ненавидит за мерзкий быт, варварские обычаи, антигуман-

ные законы. Но все же он ее любит и жалеет, как сын свою несчаст-

ную, но единственную мать: <Счастливую и веселую родину любить

не велика вещь. Мы ее должны любить именно когда она слаба, мала,

унижена, наконец глупа, наконец даже порочна. Именно, именно ког-

да наша "мать" пьяна, лжет и вся запуталась в грехе, - мы и не

должны отходить от нее>^. Как в этих строках, так и во всем наследии

Розанова сквозь изломы души, крайности выражений, высмеивание

идеалов проступает желание поведать миру о страданиях, радостях и

упованиях русского человека с его мечтой о полноценной, осмыслен-

ной, счастливой жизни.

Глава 7

ПАВЕЛ ФЛОРЕНСКИЙ (1882-1937)

ЖИЗНЬ И СОЧИНЕНИЯ

Павел Александрович Флоренский - один из самых выдающих-

ся российских философов и богословов первой половины XX в. Обык-

новенно его считают ярчайшим выразителем русского религиозного

ренессанса. И это совершенно справедливо. Вместе с тем Флоренский

- такой выразитель именно религиозного ренессанса начала века, в

деятельности которого удивительным образом сочетались строгость

ученого, вдохновение теолога, изощренность метафизического мысли-

теля. Флоренский был не только богословом, но также - по образо-

ванию и по увлечению - математиком; он занимался и некоторыми

техническими дисциплинами; его труды, на первый взгляд чисто бого-

словские, справедливо вписаны в историю российской философии.

Он разрабатывал историю искусства и посвятил ряд работ древнерус-

скому искусству. При этом Флоренский был очень цельным и герои-

ческим человеком. На его долю выпал поистине тяжкий земной путь,

который он прошел достойно, как истинный представитель христиан-

ства, православия, как человек, который не только проповедовал выс-

шие религиозные ценности, но и остался верен им до конца своей

трагически оборвавшейся жизни.

 

Родился П. А. Флоренский в 1882 г. Место его рождения - на

территории нынешнего Азербайджана. Отец происходил из русского

духовенства, мать принадлежала к древнему армяно-грузинскому роду.

Первоначально семья Флоренского жила в Тифлисе, потом - в Бату-

ми. В Тифлисе Флоренский поступил в гимназию, по окончании кото-

рой поступил на физико-математический факультет Московского уни-

верситета. В 1904 г. он окончил университет, став профессиональным

математиком. При этом интерес к теории множеств Г. Кантора соче-

тался в деятельности молодого Флоренского с увлечением (под влия-

нием аритмологии, математического учения о прерывности, разрабо-

танного российским математиком Бугаевым, отцом А. Белого) фило-

софско-мировоззренческими изысканиями. Философия математики и

позже постоянно оказывала влияние на философское и богословское

учение Флоренского.

 

Однако еще в студенческие годы произошел ряд событий, нало-

живших отпечаток на судьбу этого выдающегося человека. Он был

увлечен литературой и философией, познакомился с некоторыми да-

ровитыми литераторами. Молодой Флоренский подружился с Андре-

ем Белым и пробовал свое перо в журналах "Весы" и "Путь". Он

захотел продолжить обучение и поступил учиться в Московскую ду-

ховную академию (в Троице-Сергиевой Лавре). В это время, назван-

 

ное исследователями "годами второго студенчества", в душе Флорен-

ского родился замысел книги, которая впоследствии стала одной из

самых главных его работ. Эта книга, вышедшая в 1914 г., называлась

"Столп и утверждение истины". В студенческие годы оформился не

только замысел, но и были продуманы отдельные части этого труда.

Потом работа над книгой длилась несколько лет.

 

По окончании Академии в 1908 г. Флоренский стал преподавать в

ней философию. В 1911 г. произошло важнейшее событие его жизни:

Флоренский, приняв священство, стал отцом Павлом. В 1912 г. он

начал работать редактором журнала "Богословский вестник". Это был

академический журнал, в котором печатались не только чисто бого-

словские, но и философские работы. В историко-философских иссле-

дованиях и лекционных курсах молодого Флоренского следует отме-

тить углубленную работу над философией Платона и платонизма,

которая продолжалась и далее. Оценивая вклад Флоренского в изуче-

ние платонизма, А. Ф. Лосев отмечал, что мыслитель предложил кон-

цепцию платонизма, по глубине и тонкости превосходящую многое из



Последнее изменение этой страницы: 2016-12-12; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.227.235.183 (0.068 с.)