Судьба императора Петра III Федоровича



Мы поможем в написании ваших работ!


Мы поможем в написании ваших работ!



Мы поможем в написании ваших работ!


ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Судьба императора Петра III Федоровича



 

Еще при жизни в 1742 году императрица Елизавета Петровна законным наследником российского престола объявила своего племянника, сына покойной старшей сестры Анны Петровны, Карла-Петера-Ульриха герцога Гольштейн-Готорпского. Он также являлся шведским принцем, поскольку был внуком королевы Ульрики-Элеоноры, наследовавшей власть Карла XII, у которой не было детей. Поэтому мальчика воспитывали в лютеранской вере, а его воспитателем стал военный до мозга костей гофмаршал граф Отто Бруменн. Но по мирному договору, подписанному в городе Або в 1743 году после фактического поражения Швеции в войне с Россией, Ульрика-Элеонора вынуждена была от планов короновать внука на престол, и молодой герцог переехал в Санкт-Петербург из Стокгольма.

После принятия православия он получил имя Петра Федоровича. Его новым педагогом стал Якоб фон Штелин, который считал своего ученика одаренным молодым человеком. Он явно преуспевал в истории, математике, если это касалось фортификации и артиллерии, и музыке. Однако Елизавета Петровна была недовольна его успехами, поскольку он не желал изучать основы православия и русскую словесность. После рождения 20 сентября 1754 года внука Павла Петровича императрица стала приближать к себе умную и решительную Великую княгиню Екатерину Алексеевну, а упрямому племяннику «для развлечения» разрешила создать в Ораниенбауме Голштинский гвардейский полк. Без сомнения, она хотела объявить Павла наследником престола, а Екатерину провозгласить регентом до его совершеннолетия. Это еще более ухудшило отношения супругов.

После скоропостижной смерти Елизаветы Петровны 5 января 1762 года великий князь Петр III Федорович официально венчался на царство. Однако он не прекратил тех робких экономических и административных преобразований, которые начала покойная императрица, хотя личных симпатий к ней никогда не испытывал. Тихий, уютный Стокгольм, надо полагать, оставался для него райским уголком по сравнению с многолюдным и недостроенным Петербургом.

К этому времени в России сложилась непростая внутриполитическая обстановка.

В Уложении 1754 года императрицы Елизаветы Петровны говорилось о монопольном праве дворян владеть землей и крепостными. Помещики только не имели возможности лишить их жизни, наказывать кнутом для скота и пытать. Дворяне получили неограниченное право покупать и продавать крестьян. В елизаветинские времена главной формой протеста крепостных, раскольников и сектантов стали массовые побеги крестьян и посадских людей. Сотни тысяч бежали не только на Дон и в Сибирь, но и в Польшу, Финляндию, Швецию, Персию, Хиву и другие страны. Появились и другие признаки кризиса – страну наводнили «разбойничьи ватаги». Царствование «дщери Петровой» было не только периодом расцвета литературы и искусства, появлением дворянской интеллигенции, но в то же временем, когда российское податное население ощущало возрастание степени своей несвободы, человеческого унижения, бессилия против социальной несправедливости.

«Развитие остановилось раньше его роста; в лета мужества он оставался тем же, чем был в детстве, вырос, не созрев, - писал о новом императоре В.О. Ключевский. - Он был взрослым человеком, навсегда оставаясь ребенком». Выдающийся русский историк, как и другие отечественные и зарубежные исследователи, наградил Петра III множеством негативных качеств и оскорбительных эпитетов, с которыми можно поспорить. Ото всех предшествующих государынь и государей, пожалуй, только он продержался на троне 186 дней, хотя отличался самостоятельностью в принятии политических решений. Отрицательная характеристика Петра III уходит корнями к временам Екатерины II, которая приложила максимум усилий к тому, чтобы всячески опорочить супруга и внушить своим подданным мысль о том, какой великий подвиг совершен ею в деле спасения России от тирана. «Прошло более 30 лет с той поры, как печальной памяти Петр III сошел в могилу, - писал с горечью Н.М. Карамзин в 1797 году, - и обманутая Европа все это время судила об этом государе со слов его смертельных врагов или их подлых сторонников».

Новый император был небольшого роста, с непропорционально маленькой головой, и курносым. Его невзлюбили сразу за то, что после грандиозных побед над лучшей в Европе прусской армией Фридриха II Великого в Семилетней войне и взятия графом Чернышевым Берлина Петр III подписал унизительный - с точки зрения русского дворянства - мир, возвративший поверженной Пруссии все завоеванные территории безо всяких предварительных условий. Говорили, что он даже простоял под ружьем «на караул» два часа на январском морозе в знак извинения перед опустевшим зданием прусского посольства. Главнокомандующим российской армией был назначен герцог Георг Гольштейн-Готторпский. Когда фаворитка императора Елизавета Романовна Воронцова спросила его об этом странном поступке: «Что тебе, Петруша, дался этот Фридрих - ведь мы его бьем в хвост и гриву?», тот искренне ответил, что «я люблю Фридриха потому, что я люблю всех!» Однако более всего Петр III ценил разумный порядок и дисциплину, считая образцом порядки, заведенные в Пруссии. Подражая Фридриху Великому, прекрасно игравшему на флейте, император старательно учился скрипичному мастерству!

Впрочем, Петр Федорович рассчитывал, что король Пруссии поддержит его в войне с Данией, чтобы вернуть себе Голштинию, и даже направил 16 000 солдат и офицеров под командованием генерала от кавалерии Петра Александровича Румянцева в Брауншвейг. Однако прусская армия находилась в столь плачевном состоянии, что втягивать ее в новую войну Фридрих Великий не решился. Да и Румянцев был далеко не в восторге иметь союзниками много раз битых им пруссаков!

Ломоносов так отреагировал в своем памфлете на воцарение Петра III:

«Слыхал ли кто из в свет рожденных,

Чтоб торжествующий народ

Предался в руки побежденных?

О, стыд! О, странный оборот!»

Фридрих II Великий же в свою очередь присвоил императору звание полковника прусской армии, что еще более возмутило русское офицерство, разгромившее прежде непобедимых пруссаков и под Гросс-Егерсдорфом, и под Цорндорфом, и под Кунерсдорфом и овладевшее Берлином в 1760 году. Ничего, кроме бесценного военного опыта, заслуженного авторитета, воинских званий и орденов российские офицеры в результате кровопролитной Семилетней войны не получили.

И откровенно и, не скрывая этого, Петр III не любил свою «тощую и глупую» жену Софию-Фредерику-Августу принцессу фон Ангальт-Цербстскую, в православии императрицу Екатерину Алексеевну. Ее отец Христиан-Августин состоял на действительной прусской службе и являлся губернатором города Штеттина, а мать Иоганна-Елизавета происходила из старинного дворянского Гольштейн-Готторпского рода. Великий князь и его жена оказались дальними родственниками, и даже были схожими по характеру. Оба отличались редкой целеустремленностью, бесстрашием, граничащим с безумством, неограниченным честолюбием и непомерным тщеславием. И муж, и жена считали монаршую власть их естественным правом, а собственные решения – законом для подданных.

И хотя Екатерина Алексеевна подарила наследнику престола сына Павла Петровича, отношения между супругами всегда оставались прохладными. Несмотря на придворные сплетни о бесчисленных супружеских изменах жены, Павел был очень похож на отца. Но это, тем не менее, лишь отдалило супругов друг от друга. В окружении императора приглашенные им голштинские аристократы – принц Голштейн-Беккский, герцог Людвиг Голштинский и барон Унгерн - охотно судачили о любовных связях Екатерины то с князем Салтыковым (по слухам Павел Петрович был его сыном), то с князем Понятовским, то с графом Чернышевым, то с графом Григорием Орловым.

Раздражало императора стремление Екатерины обрусеть, постичь православные религиозные таинства, узнать традиции и обычаи будущих российских подданных, которые Петр III считал языческими. Он не раз говаривал, что, как Петр Великий, разведется с женой и станет супругом дочери канцлера, Елизавете Михайловне Воронцовой.

Екатерина платила ему полной взаимностью. Поводом для желаемого развода с нелюбимой супругой были сфабрикованные в Версале «письма» великой княгини Екатерины генералу-фельдмаршалу Апраксину о том, что после победы над прусскими войсками под Мемелем в 1757 году ему не следует вступать в Восточную Пруссию, чтобы дать возможность Фридриху Великому оправиться от поражения. Наоборот, когда французский посол в Варшаве потребовал от Елизаветы Петровны удаления короля Речи Посполитой Станислава-Августа Понятовского из Петербурга, намекая на его любовную связь с Великой княгиней, Екатерина откровенно заявила императрице: «Что такое представляет собою какой-то де Броньи по сравнению с Великой русской императрицей и как смеет он предписывать свою волю повелительнице сильнейшей европейской державы?».

Канцлеру Михаилу Илларионовичу Воронцову ничего не стоило доказать подложность этих бумаг, но, тем не менее, в частном разговоре с петербургским генерал-полицмейстером Николаем Алексеевичем Корфом Петр III высказал свои сокровенные мысли: «Мою жену я постригу в монахини, как сделал мой дед, великий Петр, с первой женой, - пусть молится и кается! И посажу их с сыном в Шлиссельбург...». Воронцов принял решение не торопить события с клеветой на супругу императора.

Однако эта его крылатая фраза о «всеобщей христианской любви» и исполнение произведений Моцарта на скрипке на очень приличном уровне, с которой Петр III хотел войти в российскую историю, популярности ему в среде отечественного дворянства не прибавила. В действительности, воспитанный в строгой немецкой атмосфере, он был разочарован теми нравами, которые царили при дворе его сердобольной тетки с ее фаворитами, министерской чехардой, вечными бальными церемониями и военными парадами в честь Петровских побед. Петр III, приняв православие, не любил посещать церковную службу в храмах, особенно на Пасху, совершать паломничества по святым местам и монастырям и соблюдать обязательные религиозные посты. Русские дворяне считали, что в глубине души он всегда оставался лютеранином, если даже не «вольнодумцем на французский манер».

Великий князь в свое время от души хохотал над рескриптом Елизаветы Петровны, по которому «камердинер, кой дежурит у дверей Ея Величества ночью, обязан прислушиваться и, когда матушка-императрица закричит от сна кошмарного, положить ей руку на лоб и произнести “лебедь белая”, за что сей камердинер жалуется во дворянство и получает фамилию Лебедев». По мере старения Елизавета Петровна постоянно видела во сне одну и ту же сцену, как она поднимает с постели свергнутую Анну Леопольдовну, к тому времени давно упокоившуюся в Холмогорах. Не помогало и то, что почти каждую ночь она меняла спальную комнату. Дворян Лебедевых становилось все больше. Для простоты отличия их от крестьянского сословия таких стали величать после очередной паспортизации в царствование Александра II помещиками Лебединскими.

Кроме «вселенской доброты» и скрипки, Петр III обожал субординацию, порядок и справедливость. При нем были возвращены из ссылки опальные при Елизавете Петровне вельможи - герцог Бирон, граф Миних, граф Лесток и баронесса Менгден и восстановлены в чинах и состоянии. Это было воспринято как преддверие новой «бироновщины»; просто еще не вырисовывался облик нового иноземного фаворита. Военный до мозга костей генерал-поручик граф Иван Васильевич Гудович для этой роли явно не подходил, беззубый и идиотически улыбающийся Миних и навсегда перепуганный Бирон в расчет никем, разумеется, не брались.

Сам вид Петербурга, где среди землянок и «курных изб» государственных крепостных и приписанных к посаду горожан, возвышались Петропавловская крепость, Зимний дворец и дом генерал-губернатора столицы Меншикова, с захламленными грязными улочками, вызывал у императора отвращение. Впрочем, Москва выглядела не лучше, выделяясь только своими многочисленными соборами, церквями и монастырями. Тем более что сам Петр Великий запретил застраивать Москву кирпичными зданиями и мостить камнем улицы. Петру III хотелось немного облагородить облик своей столицы - «северной Венеции».

И он вместе с генерал-губернатором Санкт-Петербурга князем Черкасским отдали приказ очистить много лет захламленную строительную площадку перед Зимним дворцом, через которую пробирались придворные к парадному подъезду, словно через руины Помпей, разрывая камзолы и пачкая сапоги. Петербуржцы разобрали все завалы за полчаса, забрав себе и битый кирпич, и обрезки стропил, и ржавые гвозди, и остатки стекла и обломки строительных лесов. Площадь вскоре же была идеально замощена датскими мастерами и стала украшением столицы. Город стал понемногу отстраиваться, за что горожане были крайне признательны Петру III. Та же участь постигла строительные свалки в Петергофе, Ораниенбауме, у Александро-Невской Лавры и на Стрельне. Русские дворяне увидели в этом дурной знак - порядков иноземных они не любили и боялись со времен Анны Иоанновны. Новые городские кварталы за Мойкой, где простолюдины открывали «доходные дома» подчас выглядели лучше, чем посадские деревянные избушки, словно перенесенные из боярского московского прошлого.

Императора невзлюбили еще и за то, что он придерживался строгого распорядка дня. Вставая в шесть часов утра, Петр III поднимал командиров гвардейских полков по тревоге, и устраивал военные смотры с обязательными упражнениями в шагистике, стрельбе и боевом перестроении. Дисциплину и военные упражнения русские гвардейцы ненавидели всеми фибрами души, считая своей привилегией вольные порядки, иногда являясь в полки в домашних шлафроках и даже в ночных рубахах, но с уставной шпагой на талии! Последней каплей стало введение военной формы прусского образца. Вместо русской темно-зеленой армейской униформы с красными стоячими воротниками и обшлагами следовало носить мундиры оранжевого, голубого, оранжевого и даже канареечного цветов. Обязательными стали парики, аксельбанты и эспантоны, из-за которых «преображенцы», «семёновцы» и «измайловцы» стали почти неразличимы, и узкие сапоги, в голенища которых как встарь не помещались плоские немецкие водочные фляги. В разговоре со своими близкими друзьями, братьями Разумовскими, Алексеем и Кириллом, Петр III сказал, что русская «гвардия - это нынешние янычары, и ее следует ликвидировать!»

Причин для дворцового заговора в гвардии накапливалось достаточно. Будучи человеком неглупым, Петр III понимал, что доверять «русским преторианцам» свою жизнь опасно. И он решил создать свою личную охрану - Голштинский полк под командованием генерала Гудовича, но успел сформировать только один батальон в составе 1 590 человек. После странного завершения Россией своего участия в Семилетней войне гольштейн-готорпские и датские дворяне не спешили в Петербург, который явно стремился проводить изоляционистскую политику, не сулившую профессиональным военным никаких выгод. В Голштинский батальон рекрутировались отчаянные пройдохи, пропойцы и люди сомнительной репутации. Да и миролюбие императора настораживало наемников - двойное жалование российским военнослужащим выплачивалось только в период военных действий. Петр III же от этого правила отступать не собирался, тем более что государственная казна была основательно опустошена во время царствования Елизаветы Петровны.

Канцлер Михаил Илларионович Воронцов и действительный тайный советник и одновременно лейб-секретарь Дмитрий Иванович Волков, увидев либеральные настроения императора, немедленно стали готовить высочайшие манифесты, которые Петр III в отличие от Анны Леопольдовны и Елизаветы Петровны не только подписывал, но и прочитывал. Он лично поправлял текст проектов документов, вставляя в них собственные рациональные критические суждения.

Так, по его Указу от 21 февраля была ликвидирована зловещая Тайная Канцелярия, а ее архив «к вечному забвению» передавался в Правительствующий Сенат на постоянное хранение. Роковую для любого русского поданного формулу «Слово и дело!», которой было достаточно для «испытания на дыбе» всякого, независимо от его сословной принадлежности; запрещалось даже ее произносить.

В своем программном «Манифесте о вольности и свободе дворянства российского» от 18 февраля 1762 года Петр III вообще отменил физические пытки представителей господствующего сословия и предоставил им гарантии личной неприкосновенности, если это не касалось измены Отечеству. Даже такая «гуманная» казнь для дворян как урезание языка и ссылка в Сибирь вместо отсечения головы, введенная Елизаветой Петровной, запрещались. Его указами подтверждалась и расширялась дворянская монополия на винокурение.

Российское дворянство было потрясено публичным процессом по делу генеральши Марии Зотовой, поместья которой за бесчеловечное отношение к крепостным было продано с торгов в пользу солдат-инвалидов и увечных крестьян. Генерал-прокурору Сената графу Алексею Ивановичу Глебову было приказано начать следствие по делу многих дворян-изуверов. Император издал в этой связи отдельный указ, первый в российском законодательстве, квалифицирующий убийство помещиками своих крестьян как «тиранское мучение», за которое таких землевладельцев наказывали пожизненной ссылкой.

Отныне крестьян запрещалось наказывать батогами, что часто приводило к их гибели, - «для этого использовать только розги, коими сечь токмо по мягким местам, дабы не допустить членовредительства».

Все беглые крестьяне, сектанты-некрасовцы и дезертиры, десятками тысяч бежавшие большей частью на пограничную реку Яик, за Урал, и даже в далекие Речь Посполитую и Хиву в царствование Елизаветы Петровны, были амнистированы. По Указу от 29 января 1762 года они получили право возвращения в Россию не к прежним владельцам и в казармы, а в качестве государственных крепостных или пожалованы казачьим достоинством в Яицком казачьем войске. Именно здесь накопился самый взрывоопасный человеческий материал, отныне неистово преданный Петру III. Староверы-раскольники освобождались от налога за инакомыслие и могли теперь жить своим укладом. Наконец, с частновладельческих крепостных списывались все долги, накопившиеся с Соборного Уложения царя Алексея Михайловича. Народному ликованию не было предела: императору возносились молитвы во всех сельских приходах, полковых часовнях и раскольничьих скитах.

Обласканным оказалось и купечество. Именным указом императора разрешался беспошлинный вывоз сельскохозяйственных товаров и сырья в Европу, что существенно укрепило денежную систему страны. Для поддержки внешней торговли был создан Государственный банк с кредитным капиталом в пять миллионов серебряных рублей. Долгосрочный кредит могли получить торговцы всех трех гильдий.

Петр III решил завершить секуляризацию церковных земельных владений, незадолго до смерти начатую Петром Великим, ограничив указом от 21 марта 1762 года недвижимую собственность всех сельских приходов и монастырей их оградами и стенами, оставив им территории кладбищ, а также собирался запретить представителям духовенства владеть крепостными крестьянами и ремесленниками. Церковные иерархи встретили эти меры с откровенным недовольством, и примкнули к дворянской оппозиции.

Это привело к тому, что между приходскими священниками, которые всегда были ближе к народным массам, и провинциальным дворянам, которые сдерживали правительственные мероприятия, так или иначе улучшавшие положение крестьян и работных людей, и «белым духовенством», составлявшим устойчивую оппозицию укреплявшемуся абсолютизму начиная с патриарха Никона, пролегла пропасть. Русская православная церковь теперь не представляла собой единой силы, а общество оказалось расколотым. Став императрицей, Екатерина II эти указы отменила, что сделать Святейший Синод послушным своей власти.

Указы Петра III о всемерном поощрении торгово-промышленной деятельности должны были упорядочить денежные отношения в империи. Его «Указ о коммерции», включавший протекционистские меры по развитию хлебного экспорта, содержал конкретные указания о необходимости бережного отношения энергичных дворян и купцов к лесу, как к национальному богатству Российской империи.

Какие еще либеральные замыслы роились в голове императора, узнать уже никому не удастся...

Специальным постановлением Сената было решено поставить позолоченную статую Петру III, но он сам воспротивился этому. Шквал либеральных указов и манифестов до основания потряс дворянскую Россию, и растрогал патриархальную Русь, не расставшуюся еще окончательно с пережитками языческого идолопоклонства.

28 июня 1762 года за день до собственных именин Петр III в сопровождении голштинского батальона вместе с Елизаветой Романовной Воронцовой уехал в Ораниенбаум подготовить все к торжеству. Екатерина осталась в Петергофе без присмотра. Рано утром, разминувшись с торжественным поездом императора, карета с сержантом Преображенского полка Алексеем Григорьевичем Орловым и графом Александром Ильичом Бибиковым повернула к Моплезиру, забрала Екатерину и галопом помчалась в Петербург. Здесь уже было все подготовлено. Деньги на организацию дворцового переворота опять были получены в долг у французского посла барона де Бретейля, - король Людовик XV хотел, чтобы Россия вновь начала военные действия против Пруссии и Англии, что и было обещано графом Паниным в случае успешного свержения Петра III. Великая княгиня Екатерина, как правило, отмалчивалась, когда Панин красочно обрисовал ей облик «новой Европы» под эгидой Российской империи.

Четыреста «преображенцев», «измайловцев» и «семеновцев», изрядно подогретые водкой и несбыточными надеждами искоренить все иноземное, приветствовали бывшую немецкую принцессу как православную русскую императрицу как «матушку»! В Казанском соборе Екатерина II зачитала Манифест о собственном воцарении, написанный графом Никитой Ивановичем Паниным, где сообщалось, что в связи с тяжелым умственным расстройством Петра III, отразившимся в его неистовых республиканских устремлениях, она вынуждена принять государственную власть в свои руки. В Манифесте содержался намек на то, что после совершеннолетия сына Павла она сложит свои полномочия. Этот пункт Екатерина ухитрилась прочесть так невнятно, что никто в ликующей толпе толком ничего не расслышал. Как всегда, войска охотно и весело присягнули новой императрице и устремились к предварительно поставленным в подворотнях бочкам с пивом и водкой. Только Конногвардейский полк попытался прорваться на Невский, но на мостах плотно колесо к колесу были выставлены пушки под командованием цальмейстера (поручика) гвардейской артиллерии и любовника новой императрицы Григория Григорьевича Орлова, который поклялся потерять жизнь, но не дать сорвать коронацию. Пробиться через артиллерийские позиции оказалось невозможно без помощи пехоты, и конногвардейцы отступили. За свой подвиг во имя любимой Орлов получил титул графа, звание сенатора и чин генерал-адъютанта.

Вечером того же дня 20 000 конницы и пехоты, возглавляемые переодетой в мундир полковника Преображенского полка императрицей Екатериной II, двинулись в Ораниенбаум свергать законного потомка Романовых. Петру III попросту нечем было защищаться от этой огромной армии. Ему пришлось молча подписать акт об отречении, высокомерно протянутый женой прямо из седла. На фрейлине графине Елизавете Воронцовой измайловские солдаты изорвали в лоскутья ее бальное платье, а его крестница, юная княгиня Воронцова-Дашкова дерзко крикнула Петру в лицо: «Так-то, крестный, впредь не невежничай с женой!» Низложенный император печально ответствовал: «Дитя мое, вам не мешает помнить, что водить хлеб-соль с честными дураками, как ваша сестра и я, гораздо безопаснее, чем с великими умниками, которые выжмут сок из лимона, а корки бросают под ноги».

На следующий день Петр III находился уже под домашним арестом в Ропше. Ему было позволено проживать там с любимой собакой, слугой негром и скрипкой. Жить ему оставалось всего неделю. Он успел написать Екатерине II две записки с мольбой о пощаде и просьбой отпустить его в Англию вместе с Елизаветой Воронцовой, заканчивавшиеся словами «надеюсь на Ваше великодушие, что Вы не оставите меня без пропитания по христианскому образцу», подписанные «преданный Вам лакей».

В субботу 6 июля Петр III был убит во время карточной игры своими добровольными тюремщиками Алексеем Орловым и князем Федором Барятинским. Караул бессменно несли гвардейцы Григорий Потемкин и Платон Зубов, которые были посвящены в планы заговора и стали свидетелями издевательств над опальным императором, но им не препятствовали. Еще утром Орлов написал пьяным и качающемся от бессонницы почерком, вероятно, прямо на барабане флаг-офицера, записку «матушке нашей Всероссийской» Екатерине II, в которой сообщал, что «урод наш очень занемог, как бы сегодня не помер».

Судьба Петра Федоровича была предрешена, нужен был только повод. И Орлов обвинил Петра в том, что тот передергивает карту, на что тот с возмущением закричал: «С кем говоришь, холоп?!». Последовал точный страшной силы удар вилкой в горло, и с хрипом бывший император упал навзничь. Орлов растерялся, но находчивый князь Барятинский тут же туго перетянул горло умирающего шелковым голштинским шарфом, да так, что кровь не отлила от головы и запеклась под кожей лица.

Позже протрезвевший Алексей Орлов написал обстоятельный доклад Екатерине II, в котором признал себя виновным в смерти Петра III: «Матушка милосердная Государыня! Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу. Но как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов идти на смерть, но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка – его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на государя! Но свершилась беда. Он заспорил за столом с князем Федором Борятинским; не успели мы [с вахмистром Потемкиным] их разнять, а его уже не стало. Сами не помним, что делали, но все мы виноваты и достойны казни. Помилуй меня хоть для брата. Повинную тебе принес, и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил – прогневили тебя и погубили души навек».

Екатерина пролила «вдовью слезу», и щедро наградила всех участников дворцового переворота, одновременно присвоив гвардейским офицерам внеочередные воинские звания. Малороссийский гетман, генерал-фельдмаршал граф Кирилл Григорьевич Разумовский начал получать «сверх его гетманских доходов и получаемого им жалования» по 5 000 рублей в год и действительный статский советник, сенатор и обергофмейстер граф Никита Иванович Панин – по 5 000 рублей в год. Действительному камергеру Григорию Григорьевичу Орлову было пожаловано 800 душ крепостных, и столько же секунд-майору Преображенского полка Алексею Григорьевичу Орлову. Капитан-поручик Преображенского полка Петр Пассек и поручик Семеновского полка князь Федор Борятинский награждались 24 000 рублями каждый. Не были обделены вниманием императрицы и подпоручик Преображенского полка князь Григорий Потемкин, получивший 400 душ крепостных, и князь Петр Голицын, которому было выдано из казны 24 000 рублей.

8 июня 1762 года Екатерина II публично объявила, что Петр III Федорович умер: «Бывший император волею Божьей внезапно скончался от геморроидальной колики и прежестокой боли в кишках» - что было абсолютно непонятно большинству присутствовавших из-за повсеместной медицинской неграмотности - и даже устроила пышные «похороны» простого деревянного гроба, без каких бы то ни было украшений, который был положен в фамильный склеп Романовых. Ночью вовнутрь простой деревянной домовины были тайно уложены останки убиенного императора.

Настоящее же погребение состоялось в Ропше днем раньше. Убийство императора Петра III имело необычные последствия: из-за перетянутого в момент смерти горла шарфом в гробу лежал... негр! Солдаты караула тут же решили, что вместо Петра III положили «арапа», одного из многочисленных дворцовых шутов, тем более, потому, что знали: к похоронам почетный гвардейский караул готовился назавтра. Этот слух распространился среди гвардейцев, солдат и казаков, расквартированных в Петербурге. Прошел слух по всей России, что добрый к народу царь Петр Федорович чудесным образом спасся, и дважды предавали земле не его, а каких-то простолюдинов или придворных шутов. И поэтому состоялось более двадцати «чудесных избавлений» Петра III, крупнейшим явлением из которых был донской казак, отставной хорунжий Емельян Иванович Пугачев, организовавший страшный и беспощадный русский бунт. Судя по всему, ему многое было известно об обстоятельствах двойного погребения императора и о том, что поддержать его «воскрешение» готовы яицкие казаки и беглые раскольники: не случайно же на знаменах армии Пугачева был изображен старообрядческий крест.

Пророчество Петра III, высказанное княгине Воронцовой-Дашковой, оказалось верным. В вящей «благодарности» Екатерины II вскоре пришлось убедиться всем тем, кто помог ей стать императрицей. Вопреки их мнению, чтобы она объявила себя регентшей и правила бы с помощью Императорского совета, она объявила себя императрицей и официально короновалась 22 сентября 1762 года в Успенском соборе в Кремле.

Грозным предупреждением для вероятной дворянской оппозиции стало восстановление сыскной полиции, получившей новое наименование Тайной Экспедиции.

Теперь и против императрицы был составлен заговор. Декабрист Михаил Иванович Фонвизин оставил любопытную запись: «В 1773 году..., когда цесаревич достиг совершеннолетия и женился на дармштадской принцессе, названной Натальей Алексеевной, граф Н.И. Панин, брат его фельдмаршал П.И. Панин, княгиня Е.Р. Дашкова, князь Н.В. Репнин, кто-то из архиереев, чуть ли не митрополит Гавриил, и многие из тогдашних вельмож и гвардейских офицеров вступили в заговор с целью свергнуть с престола царствующую без [законного] права [на престол] Екатерину II и вместо нее возвести совершеннолетнего ее сына. Павел Петрович знал об этом, согласился принять предложенную ему Паниным конституцию, утвердил ее своею подписью и дал присягу о том, что, воцарившись, не нарушит этого коренного государственного закона, ограничивающего самодержавие».

Особенность всех российских заговоров состояла в том, что оппозиционеры, не имевшие такого опыта, как их западноевропейские единомышленники, постоянно стремились расширить пределы своего узкого круга. А уж если дело касалось высшего духовенства, то их замыслы становились известными даже приходским священникам, которые в России должны были сразу разъяснить простолюдинам изменения в политике государства. Нельзя считать случайностью или простым совпадением появление Емельяна Ивановича Пугачева именно в 1773 году: он мог узнать о планах сановных заговорщиков именно из этого источника и по-своему использовать оппозиционные настроения дворянства против императрицы в столице, бесстрашно двинувшись навстречу регулярным полкам императорской армии в приуральских степях, нанося им поражение за поражением.

Недаром Пугачев, как и они, постоянно апеллировал к имени Павла как будущему продолжателю «отцовского» дела и свержения ненавистной матери. Екатерина II узнала о подготовке переворота, совпавшего с «пугачевщиной», и практически год провела в адмиральской каюте своей яхты «Штандарт», постоянно стоявшей у Васильевской стрелки под охраной двух новейших линкоров с верными экипажами. В тяжелую минуту она была готова отплыть в Швецию или в Англию.

После публичной казни Пугачева в Москве все сановные петербургские заговорщики были отправлены в почетную отставку. Чрезмерно энергичная Екатерина Романовна Воронцова-Дашкова отправилась надолго в собственное имение, граф Панин, формально оставаясь Президентом Иностранной коллегии, был фактически отстранен от государственных дел, а Григорий Григорьевич Орлов, якобы тайно обвенчанный с императрицей, больше не допускался на аудиенции с Екатериной II, и позже сослан в собственную вотчину. Генерал-адмирал граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский, герой первой русско-турецкой войны, освобождался от должности командующего российским флотом и направлялся на дипломатическую службу за границу.

Длительная и неудачная осада Оренбурга тоже имела свои причины. Генерал от инфантерии Леонтий Леонтьевич Беннигсен позже свидетельствовал: «Когда императрица проживала в Царском Селе в течение летнего сезона, Павел обыкновенно жил в Гатчине, где у него находился большой отряд войска. Он окружал себя стражей и пикетами; патрули постоянно охраняли дорогу в Царское Село, особенно ночью, чтобы воспрепятствовать какому-либо ее неожиданному предприятию. Он даже заранее определял маршрут, по которому он удалился бы с войсками в случае необходимости; дороги по этому маршруту были изучены доверенными офицерами. Маршрут этот вел в землю уральских казаков, откуда появился известный бунтовщик Пугачев, который в ...1773 году сумел составить себе значительную партию, сначала среди самих казаков, уверив их, что он был Петр III, убежавший из тюрьмы, где его держали, ложно объявив о его смерти. Павел очень рассчитывал на добрый прием и преданность этих казаков... Столицей же он хотел сделать Оренбург». Вероятно, Павел почерпнул эту идею в разговорах с отцом, которого в младенчестве он очень любил. Не случайно одним из первых малообъяснимых - с точки зрения здравого смысла - поступков императора Павла I был торжественный акт вторичного «венчания» двух августейших покойников в их гробах - Екатерины II и Петра III!

Так дворцовые перевороты в «недостроенной Петром Великим храмине» создавали постоянную почву для самозванства, которые преследовали интересы и дворянской России и крепостной православной Руси, да и происходили почти одновременно. Так уж повелось со Смутного времени.



Последнее изменение этой страницы: 2016-04-19; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.237.16.210 (0.018 с.)