Св. Фома и отказ от вселенского аллегоризма 





Мы поможем в написании ваших работ!



ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?

Св. Фома и отказ от вселенского аллегоризма



Возможно, наиболее строгую теорию аллегорического о языка мы находим у св. Фомы: строгую и вместе с тем новую, так как по существу она знаменует собой конец космического аллегоризма и

100

открывают путь более рациональному рассмотрению данного яв­ления.

Прежде всего Фома задается вопросом о том, уместно ли упо­требление поэтических метафор в Библии, и приходит к отрица­тельному выводу, так как, с его точки зрения, поэзия является «шатким учением» ( S . Th . I, 1, 9).

«Poetica non capiuntur a ratione humana propter defectus veri­tatis qui est in eis».

«Поэтическое не постигается человеческим разумением в силу того, что в нем сокрыт недостаток истины».

(S. Th. I-IIae, 101, 2ad 2).

Однако данное утверждение не следует понимать как уничиже­ние поэзии или как определение поэтического в категориях XVIII в., как смутное восприятие (perceptio confusa). Речь идет, скорее, о признании за поэзией статуса искусства (и, следовательно, стату­са recta ratio factibilium , правильного понимания того, что надо де­лать), где делание естественным образом оказывается ниже чистого познания, свойственного философии и теологии. Из «Метафизи­ки» Аристотеля Фома усвоил, что мифопоэтическое творчество пер­вых поэтов-философов представляли собой еще очень незрелую фор­му рационального постижения мира. По существу, подобно всем прочим схоластикам, Фома не интересовался учением о поэзии (оно считалось достоянием авторов трактатов по риторике, преподавав­ших на факультетах искусств, а не на теологических). Фома и сам был поэтом (и притом превосходным), но в тех пассажах, где он сравнивает поэтическое познание с богословским, он следует за каноническим противопоставлением того и другого и характеризу­ет поэтический способ постижения как наиболее простой (и совер­шенно не проанализированный) элемент сравнения.

С другой стороны, Фома считает уместным, что Писание пред­ставляют нам божественные и духовные вещи (превосходящие наше разумение) в образе вещей телесных: conveniens est Sacrae Scripturae divina et spiritualia sub similitudine corporalium tra­dere (Подобает Св. Писанию преподносить нам вещи божествен­ные и духовные под видом телесных) ( S . Th . I, 1, 9). Что касается прочтения Священного текста, то здесь он уточняет, что этот текст

101

прежде всего основан на буквальном или историческом смысле. Сказанное понятно по отношению к Священной истории, букваль­ный смысл здесь и есть исторический: Священная Книга повеству­ет о том, как евреи изошли из Египта; рассказывает о событии, ко­торое вполне постижимо и составляет непосредственный смысл повествования:

«Illa vero significatio qua res significatae per voces, iterum res alias significant, dicitur sensus spiritualis, qui super litteram fun­datur, et еит supponit».

«Тот способ обозначения, когда предметы, обозначаемые сло­вами, сами в свою очередь являются знаками, называется смыслом духовным, который включает в себя буквальный и основывается на нем» (цит. по: Фома Аквинский. Сумма теологии. Ч. I. Вопросы 1-43. Киев: Эльга-Ника-центр; М.: Элькор-МК, 2002. С. 18 / Пер. С. И. Еремеева).

(S . Th . I, 1, 10, resp.).

В разных местах Фома поясняет, что под общим выражением « sensus spiritualis » он понимает различные значения высшего по­рядка, которые можно соотнести с читаемым текстом. Проблема, однако, заключается в другом: в указаниях на буквальный смысл Аквинат использует весьма важное понятие — под буквальным смыслом он понимает quern auctor intendit , то есть то, что намере­вается сказать автор.

Это уточнение имеет важное значение для понимания других аспектов его теории об истолковании Писания. Буквальный смысл, с точки зрения Фомы, заключается не в содержании высказывания как такового (то есть не в той мысли, которая заключена в выска­зывании и оформлена с помощью определенного языкового кода), он присваивается высказыванию в процессе его произнесения. Переходя на язык современных реалий, если, находясь в перепол­ненном зале, я говорю «здесь сильно накурено», то подразумеваю под этим, что в помещении много дыма (смысл высказывания), но также могу подразумевать и то (в соответствии с обстоятельства­ми высказывания), что неплохо было бы открыть окно или прекра­тить курить. Ясно, что для Фомы оба значения входят в букваль­ный смысл, ведь оба значения являются составляющими того со-

102

держания, которое автор высказывания стремился передать. По­скольку же автором Писания является Бог, который может в одно и то же время постигать и предполагать множество вещей, вполне допустимо, что в Писании наличествуют многие смыслы ( plures sensus ), даже в рамках простого буквального смысла.

В каких же случаях Фома склонен говорить о наличии какого-то высшего или духовного смысла? Очевидно, тогда, когда в тексте можно обнаружить значения, которые сам автор не имел в виду сообщать, да и не мог этого сделать. Характерным примером явля­ется ситуация, когда автор рассказывает о каких-либо событиях, не зная, что они предусмотрены Богом как знаки чего-то иного.

Таким образом, касаясь Священной истории, Фома ясно подчер­кивает, что буквальный (или исторический) смысл (как содержа­ние суждения, сообщенного в высказывании) заключается в ряде фактов и событий (например, в том, что израильтяне освободились из плена или что жена Лота превратилась в соляной столп). Одна­ко поскольку эти факты (о чем Фома уже говорил и повторяет это) были предусмотрены Богом как знаки, интерпретатор исходя из фразы, смысл которой до него дошел (такие-то события произош­ли таким-то образом), должен отыскивать их тройное духовное зна­чение (Quaestiones quodlibetas VII, 6, 16).

Речь здесь идет не о риторическом приеме, как в случае с тропа­ми или аллегориями in verbis. В данном случае мы имеем дело с чистыми аллегориями in factis.

«Sensus spiritualis... accipitur vel consista in hoc quod quaedam res per figuram aliarum rerum exprimuntur».

«Духовный смысл... заключается в том, что какая-то вещь выра­жается через образ других вещей».

(Quodl. VII, 6, 15).

Однако ситуация меняется, когда мы переходим к светской по­эзии и любому человеческому рассуждению, не касающемуся Свя­щенной истории. Здесь Фома излагает важные соображения, кото­рые можно резюмировать так: аллегории in factis имеют силу толь­ко для Священной, но не для мирской истории.

Мирская история — это история фактов, а не знаков:

103

«Unde in nulla scientia , humana industria inventa, proprie loquendo, pot est inveniri nisi litteralis sensus».

«Строго говоря, в любом искусстве, изобретенном старанием человека, может скрываться только буквальный смысл». (Quodl. VII, 6, 16).

На это утверждение стоит обратить внимание, так как, по су­ществу, оно упраздняет идею вселенского аллегоризма, упраздня­ет призрачный мир герменевтики природы, характерной для пред­шествующего этапа Средневековья. В каком-то смысле здесь из природы и мирской истории исключается духовное содержание; оно уходит из всего постбиблейского универсума, куда теперь уже не может вторгнуться упорядочивающая божественная воля.

Но как быть с поэзией? Вывод Фомы таков: если в светской поэ­зии встречается риторическая фигура, значит, там имеется ино­сказательный смысл (sensus parabolicus). Однако этот sensus parabolicus является составной частью буквального смысла. На первый взгляд такое утверждение кажется странным, как если бы Фома низвел все риторические коннотации до уровня буквального смысла. Но Аквинат уже уточнял и по разным поводам продолжа­ет уточнять, что под буквальным смыслом он понимает именно тот смысл, который имел в виду автор. Следовательно, когда мы гово­рим о том, что иносказательный смысл является составной частью смысла буквального, это не означает, что не существует никакого высшего смысла; просто высший смысл является составной час­тью того, что намеревается сказать автор. Встречая в тексте ка­кую-либо метафору или аллегорию in verbis, мы, основываясь на достаточно строго кодифицированных правилах риторики, легко опознаем ее и понимаем то, что собирался сказать автор, как если бы метафорический смысл был непосредственным, буквальным смыслом выражения. Иначе говоря, не приходится делать какого-либо особенного герменевтического усилия: метафора или аллего­рия in verbis понимаются непосредственно, подобно тому как мы сразу понимаем катахрезу.

«Fictiones poeticae non sunt ad aliud ordinatae nisi ad signi­fìcandum non supergreditur modum litteralem».

104

«Поэтические вымыслы предназначены только для того, чтобы обозначать, и их значение не выходит за пределы буквального смысла».

(Quodl. VII, 6, 16, ob. 1, ad 1).

Иногда в Писании Христос предстает в образе козла: в данном случае речь идет не об аллегории in factis , а об аллегории in verbis . Здесь мы имеем дело не с символическим или аллегорическим изоб­ражением божественного или грядущего: просто данный образ обо­значает (иносказательно, но, следовательно, и буквально) Христа (Quodl. VII, 6, 15).

«Per voces significatur aliquid proprie et aliquid figurative, пес est litteralis sensus ipsa figura, sed id quod est figuratum».

«...слова обозначают вещи как в их собственном смысле, так и в переносном. Но не сама по себе метафора, а то, что ею обозначено, относится к буквальному смыслу» (цит. по: Фома Аквинский. Сум­ма теологии. Цит. соч. С. 19).

( S . Th . I, 10 ad 3).

Все это можно резюмировать следующим образом: в Писании есть духовный смысл, поскольку изложенные в нем события и фак­ты представляют собой знаки, о высшем значении которых автор (даже если он богодухновенен) ничего не знает (и, добавим от себя, обычный читатель, иудей, к которому первоначально и была обра­щена Библия, не был готов к тому, чтобы открыть его). В поэзии же нет духовного смысла, нет его и в Писании, хотя там использу­ются риторические фигуры; ведь в данном случае речь идет о смыс­ле, предполагаемом автором, и читатель прекрасно его определя­ет, основываясь на знании правил риторики. Однако это не означа­ет, что буквальный смысл (как смысл иносказательный или риторический) не может быть многообразным. Иными словами, даже если сам Фома и не говорит об этом в открытую ( apertis verbis ) (поскольку его не интересует эта проблема), в профанной поэзии сохраняется возможность существования разнообразных смыслов, если только эти смыслы, выраженные иносказательным образом, принадлежат к буквальному смыслу высказывания, как он предполагался автором текста.

105

Равным образом, мы говорим о простом буквальном смысле и по отношению к литургическому аллегоризму, который может быть не только аллегоризмом слов, но и аллегоризмом жестов, цве­тов и образов, так как и в этом случае учредитель совершаемого обряда намеревается сказать что-то вполне определенное посред­ством иносказания, и не следует искать в его словах и наставлени­ях какого-то тайного смысла, ускользающего от его намерения.

Даже если обрядовое наставление, содержащееся в древнем законе, имело какой-то духовный смысл, в тот момент, когда он переносится в христианскую литургию, он приобретает обычное параболическое значение.

Совершая эту своеобразную риторическую операцию, Фома, по существу (в свете нового гилеморфического натурализма), проща­ется с миром бестиариев и энциклопедий, прощается со сказочным мировосприятием, характерным для представления о вселенском аллегоризме. В этом, собственно, и заключалась главная цель его рассуждений, на фоне которой замечания о поэзии выглядят чем-то эпизодическим.

Рассуждения Фомы отбирают у природы язык, равно как и ее надприродные особенности. Больше нет густого леса символов, космос раннего Средневековья уступил место естественному универсуму. Прежде вещи имели значение не в силу того, что они собой представляли, а в силу того, что они обозначали; но вот в какой-то момент становится ясно, что божественное творение зак­лючается не в упорядочении знаков, а в создании форм. Готичес­кое искусство (которое представляет собой одну из вершин алле­горического мировосприятия) также откликается на эти новые ве­яния. Наряду с величественными символическими умозрениями мы обнаруживаем обстоятельно и с любовью исполненные изобра­жения, которые передают свежее ощущение природы и вниматель­ное всматривание в окружающий мир. Раньше никто не мог рас­смотреть подробностей грозди винограда как таковой, потому что все видели в ней в первую очередь определенный мистический смысл: теперь же на капителях появляются побеги виноградной лозы, отростки, листья, цветы; на порталах — аналитические опи­сания повседневных дел, сельских работ и труда ремесленников. Образы, имеющие аллегорический смысл, одновременно являют-

106

ся жизнеподобными изображениями, в которых окружающий мир обнаруживает свою самоценность, даже если они больше тяготе­ют к типическому в описании человеческой жизни, а не к глубо­кой психологической конкретизации (ср.: Focillon 1947, р. 219;

Mâle 1931, II).

Памятуя об интересе к природе, который был характерен для XII в., век последующий, восприняв идеи аристотелизма, сосредо­тачивает свое внимание на конкретной форме вещей, так что все, что остается от вселенского аллегоризма, перерастает в головок­ружительный ряд числовых соответствий, которые придают силу символике homo quadratus. В XV в. Алан де Рупе (Алан де ла Рош), помножая десять заповедей на пятнадцать добродетелей, получает сто пятьдесят нравственных свойств ( habitudines morales ). Од­нако еще три века тому назад скульпторы и миниатюристы с на­ступлением весны начинают бродить по лесам, стремясь ощутить живой ритм природы, а Роджер Бэкон однажды заявит, что для того чтобы раздробить алмаз, кровь козла не нужна.

Доказательства? «Я это видел своими глазами».

Рождается новый способ эстетического восприятия вещей. Мы находимся у истоков эстетики органического целого, и здесь речь идет не столько о сознательном начинании, сколько о том, что в данном случае во всей своей сложности начинает развиваться фи­лософия конкретно существующей субстанции (ср.: Gilson 1944, р. 326-343).





Последнее изменение этой страницы: 2019-12-14; просмотров: 61; Нарушение авторского права страницы; Мы поможем в написании вашей работы!

infopedia.su Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Обратная связь - 3.85.80.239 (0.013 с.)